Все мы не те, кем кажемся, как говорил герой одного популярного в узких кругах сериала (если признаться в офисе, что смотришь нечто подобное, можно спровоцировать неделю, а то и месяц обидных насмешек). Но все‐таки он прав, этот герой. Мы не те, кем кажемся нашим коллегам. Мы такие серьезные: что‐то пишем в ежедневниках, кому‐то звоним и о чем‐то договариваемся, делаем отчеты и собираем совещания. А на самом деле, если приглядеться, окажется, что Гоша – музыкант, Валера – геймер, Лиля – толкинистка, а Настя-дизайнер – художница. Я тоже не всецело предана карьере, деньгам, заказам и бизнесу – когда‐то я мечтала стать конной спортсменкой и уже примерно вечность пишу роман. И даже стихи (об этом в офисе тоже лучше не заикаться). Конечно, есть и те, кто по-настоящему погружен в офисную жизнь и ничего другого не желает, но они тоже по-своему эскаписты и романтики, они ведь считают себя взрослыми и умными только потому, что всерьез зациклены на работе, а тех, кто тратит вечера и выходные на какие‐то там дурацкие мечты – застрявшей в детстве малышней. Но дома «работники месяца» снимают дорогие платья и костюмы, бросают в угол сумку Prada и падают на диван перед теликом, поскольку на всякие глупости у них тупо не остается сил. К тому же вечерами проще пить пивас под сериал, чем рисовать картины или ехать на репбазу. Короче, в офисе все мы иронизируем над поэзией, стебемся над искусством и раздуваемся от гордости, что заняты «важным делом». Шифруемся. Притворяемся. И своей тайной жизнью делимся только с такими же ненормальными.

Есть еще персонажи вроде Вани, которые когда‐то чего‐то достигли в той, другой, сфере и поэтому могут этим хвастаться – вроде как им удалось усесться на оба стула. Но это лажа – Ваня когда‐то был перспективным художником и модельером, на одной из выставок его работу – экстравагантную шляпку – похвалил сам Слава Зайцев! А то, что это было пятнадцать лет назад, – мелочи, Ваня еще молод (относительно) и может достичь. Просто надо засесть в студии на недельку (в каждом отпуске он собирается так и сделать, но почему‐то уезжает пить коктейли на морском берегу). Просто надо сотворить хотя бы одну хорошую работу, которая поможет ему бросить офис. Наивно, супер.

Пока Ваня плетет сказочку о том, как он вот-вот станет гениальным художником вдогонку к тому, что он уже гениальный арт-директор (в сомнительном креативном агентстве), хохотушка Настя по ночам реально рисует картины. Опаздывает, спит на работе, получает нагоняй за нагоняем, но все равно работает круче всех дизов, кроме разве что Гоши, который тоже опаздывает и спит на клавиатуре – по схожей причине.

Однажды она позвала всех, кто ей симпатичен, на пьянку в свою студию (снимает в каком‐то офисном здании под самой крышей небольшую каморку квадратов в шесть, но зато там, цитирую, «восхитительный свет на закате» и «огромный заброшенный балкон, по которому страшно ходить»).

Когда мы вошли в маленькую комнату со скошенным потолком («Художник должен творить в мансарде», – радостно сообщила Настя), то застыли в шоке: нас встретила огромная картина маслом, на которой с мунковской силой было изображено чье‐то полное печали и муки лицо.

– Это же Ваня! – вырвалось у меня. Удивительное портретное сходство не сразу бросалось в глаза из-за того, что никто из нас не видел у Вани подобного выражения: это была подлинная скорбь и тоска. – Но что у него с лицом?

Настя с характерным звуком дернула пробку из бутылки. Пусть сердце богини будет к нам благосклонно! Радуются наши сердца, мы в прекрасном настроении! Так совершим возлияние, Нинкаси да пребудет с нами! Она угостит нас пивом и вином!

Все рассаживались на полу на раскиданных там подушках. Я села напротив картины и вгляделась в нее.

– Картина называется «Художник, который не рисует», – ответила Настя, и я все поняла. – Мне надо нарисовать еще пяток работ к биеннале. Тут много художников снимают студии, и один из них весьма влиятельный. Он приглашает меня иногда участвовать в совместных проектах. В этот раз он хочет выделить мне целый зал, что‐то вроде маленькой персональной выставки.

– Да ты что, как круто, Насть! Поздравляю!

– Да ну это ерунда, давайте пить и трепаться, – отмахнулась Настя.

Все настоящие творцы по-настоящему скромны (точнее, не уверены в себе). Непопулярное вроде бы качество, неполезное, но ведь только скромный, смиренный Зиусудра смог спастись от гнева богов, когда те наслали потоп и уничтожили всех человеков.

И вот в один прекрасный день пол-офиса сваливают пораньше, чтобы попасть к Насте на выставку. Я тоже должна там быть. Но у Снежаны приступ вечерней активности, от которой обычно так страдает Соня. Но Сони нет. Но Снежана не может креативить без зрителей. Я безнадежно застряла в офисе и почти смирилась с тем, что не смогу поддержать Настю и насладиться ее картинами, как вдруг со встречи возвращается Юрик. В половине седьмого. Я объясняю ему ситуацию и сваливаю под прикрытием.

– Васильева, ты мне должна! – кричит вдогонку, хотя сам на выставку и не собирался.

Когда я приезжаю в галерею – маленькую чудесную галерею на первом этаже красивого особняка, – все наши уже в сборе и пьют по второму бокалу шампанского. Куратор Насти, он же ее сосед по мансардному этажу, толкает речь о том, что «…в наше бездуховное время, когда истинные творцы вынуждены работать в рекламных агентствах и веб-студиях, растрачивая талант на мелочную и глупую работу…».

Настя подходит ко мне, протягивает бокал, подмигивает и горячо шепчет в ухо: «Может, если бы у Ван Гога была халтурка в креативном агентстве вроде нашего, он бы выжил». Я интенсивно киваю, мы чокаемся. Все хвалят ее работы, на некоторых лицах заметно то правильное потрясение, которое сопутствует восприятию настоящего искусства. Я очень горжусь нашей Настей и прошу ее рассказать об одной особенно понравившейся мне картине. Небольшой пейзаж словно берет за руку и ведет внутрь. Изображение дышит покоем и свободой, которых здесь, в нашем шумном шумерском мире, почти не найти. Я смотрю на картину и чувствую и хочу сказать, что святые, чистые, божественные силы вдохновения были с тобой, о Настя, когда ты принялась за работу и работала без устали! Твое творение достойно восхищения, оно великолепно, словно лес ароматных кедров!

На фуршете к Насте подходят люди, поздравляют ее, радуются за нее. Мы с Гошей обсуждаем какую‐то песню, в которой ему очень понравился саунд, а мне – текст. Краем глаза я замечаю эффектную брюнетку с приторной улыбкой, словно приклеенной к ярко-красным губам.

– Настенька, какая молодец, поздравляю! – громко. Мы с Гошей замолкаем и прислушиваемся, потому что на стервозном лице красотки так и написано, что дальше последует гадость звучным шепотом. – Ты встречаешься с этим красавцем, избранником Ана, возлюбленным Нинлиль, тем, кого лелеет Нинсун, кого Энки наделил мудростью, с могущественным царем, рычащим львом Уту? – Так и есть, тоном ниже и с элегантным подмигиванием длинными ресницами. Это она на куратора выставки намекает, разумеется.

– Привет, Марго, рада тебя видеть. Хотя, кажется, я тебя не приглашала.

– Мне приходят рассылки из всех лагашских галерей, а тут – ба! – знакомое имя. Я не могла такое пропустить!

– Какое – такое? – Настя начинает злиться. Надо же, так долго работаем бок о бок, а я ни разу не видела злую Настю.

Мы с Гошей переглядываемся и подходим с похвалами. Гоша рассказывает о том, как много музыки в Настиных красках, я поддакиваю, рассказываю, как Ваня в ужасе смотрел на свой портрет и подпись к нему. К Насте возвращается веселье, она начинает хихикать, и тут Маргарита, которой нас сквозь зубы представила хозяйка торжества, вклинивается в разговор.

– Настя рассказывала, что мы вместе учились?

– А мы вот вместе рабо…

– Она единственная на нашем курсе получила четыре за диплом, представляете? Даже Лиля – знаете Лилю? – получила пять. Я вот с младенчества знала, что буду рисовать. Мой отец – знаменитый фотограф, а мама – дизайнер интерьеров. Я не работала на дядю ни дня, представляете? У меня огромная студия в собственном двухэтажном доме. Я могу целые дни тратить на выбор лучшей бумаги, красок и инструментов, чтобы добиться нужного мне эффекта. Настя, ты какими красками обычно рисуешь?

– Я…

– Я недавно выбирала бумагу, трогала фактуру…

Настя подавила приступ злобы и смотрела немигающим взглядом, на губах застыла неестественная неподвижная улыбка. Мы с Гошей пару раз пытались вклиниться в поток сознания Марго, но, увы, безнадежно. Она рассказывала о том, что у нее совсем нет ни на что времени, все уходит на рисование, на кучу проектов.

– А еще я собираюсь делать декупажные коробочки на продажу. Вы не представляете, как сложно найти качественные деревянные коробки!

– Вообще не представляем, – пробормотал Гоша, виновато улыбнулся и исчез.

Я поняла, что подругу надо спасать.

– Насть, – Я грубо перебила Марго на середине фразы о том, как тщательно она вырисовывала листики на цветочном узоре, чтобы получилось в стиле ар-нуво, – Насть, уже поздно, завтра на работу. Сегодня все рано ушли, Ваня со Снежаной будут негодовать. Думаю, твой куратор справится тут со всем без тебя?

Настя посмотрела на часы и картинно выпучила глаза.

– Ты права, божечки, как поздно уже! Завтра рано вставать.

На часах десять вечера. Гости начинают расходиться. Марго пытается еще что‐то сказать, но я решительно беру Настю под руку и веду к гардеробу.

По улице идем молча, снег хрустит под ногами. Недалеко от метро нам попадается ярко освещенный, манящий обещанием тепла и бухла уютный ресторанчик.

– Ань, – Настя тянет меня за рукав пуховика, – пойдем выпьем, мне очень надо.

– Завтра же на работу.

– Плевать.

И мы идем в кабак. Сначала берем какой‐то еды (всегда удивляет, почему после фуршетов так люто хочется есть) и по бокалу белого вина. Пьем за Настин успех, за нас с вами и черт с ними. Потом переходим на «отвертку» – после Настиного рассказа о том, как сильно и классно они дружили с Марго в универе и «отвертка» была их любимым напитком. На третьей «отвертке» буйная компания за соседним столом начинает проявлять к нам интерес. Мы идем танцевать с какими‐то парнями. На шестой «отвертке» я обнаруживаю, что уже час ночи, а Настя целуется с кем‐то взасос. Я спрашиваю, не вызвать ли ей такси. Она мотает головой. Парень, с которым она, кажется, срослась, уверяет, что доставит ее домой в целости и сохранности. Мое сердце разрывается от ужаса, но Настя – большая девочка. Делаю еще одну попытку увести ее с собой, но она отказывается наотрез. Уезжаю на такси и дома падаю в постель.

В офис с трудом приползаю к двенадцати. Мучаюсь похмельем, ненавистью к себе и Маргарите с ее «отвертками». Какой чудесный каламбур, жаль, не пригодится в работе. Юрик сочувственно смотрит на меня и говорит, что Леша хотел меня видеть.

– Но сначала пойдем покурим.

– Чтобы от меня не только перегаром, но и дымом несло?

– Да, Васильева, пахнешь ты сегодня отнюдь не мандаринами.

Ох, невоздержанность! Когда Энки съел все травы, взращенные Нинхурсаг в ее саду, в наказание у него разболелось вообще всё: голова, корни волос, нос, рот, горло, а также руки, ребра и бока. А у меня после вчерашнего, кажется, даже волосы болят!

Пошатываясь и с трудом различая обстановку, ползу к Леше в кабинет. Оттуда вываливается неожиданно бодрая Настя. Волосы собраны в высокий пучок (ясно, голову вымыть не успела), а на шее сияет и искрится огромный, просто огроменный засос.

– Настя, – шепчу ей, – зайди щас в тубзик и внимательно присмотрись к своей шее.

– Агась, – радостно отвечает Настя. Кажется, она все еще пьяна.

Меня порой поражает тактичность наших богов. Леша, обсуждая новое задание, ни слова не сказал ни про Настин засос, ни про мой жалкий похмельный вид. Только Снежана смотрела на меня долго и укоризненно.

Настя до конца недели ходила сконфуженная, с распущенными волосами. Выставка имела огромный успех. Настя продала кучу картин. Ее возненавидела не только Марго, но и Лиля, и Ваня, и куча знакомых, которые шептались: «с кем‐то переспала», «просто повезло», «да она рисовать даже не умеет» и прочее, что принято говорить о человеке, добившемся хоть чего‐нибудь. А Настя тем временем с головой ушла в новый пылкий любовный роман.

– Как поживает твой Засос? – спрашивала я при встрече, и она громко хохотала в ответ.

Мы думали, она теперь разбогатеет и бросит офис. Но она осталась. Почему? Потому что не любит рисовать на продажу – а чтобы выжить, продавать пришлось бы снова и снова. Потому что потратила заработанные деньги на выплату кредитов и поездку на море для мамы. Потому что офис – это свобода рисовать что хочется и когда хочется. И снова Настя опаздывала, получала от Вани особенно жарких люлей, засыпала на клавиатуре после обеда и продолжала делать самые крутые баннеры, буклеты и рекламные модули в журналы. Потому что талант!