Но все‐таки какой‐то червячок сомнения закрадывается в мое черствое сердце. В порыве лютой ностальгии пишу Катьке, с которой мы продолжаем вялое общение в соцсетях, сводящееся к тупым комментам и молчаливым лайкам.

С Катькой мы знакомы еще раньше, с КСК. Нам было по тринадцать лет, в голове сплошные гормоны и амбиции, Катька – классическая задира и тролль, я – тихоня, но всегда готовая мгновенно и больно ответить на любые оскорбления. Надо ли говорить, что наше знакомство началось со взаимной пикировки.

Обязательным условием занятий в конноспортивной школе был шлем. Детки богатых родителей или просто детки, которые умеют уламывать родителей на вещи, нужные для престижа, ездили, конечно, в настоящих черных шлемах с козырьком. Это было необязательно – на подготовительной встрече с родителями наша суровая тренерша, в соответствии со своей профессией ходившая исключительно в трениках, уверяла, что внешний вид неважен, важна только защита, и сгодится абсолютной любой шлем, который спасет голову от удара при падении. Моя мама не любила тратить деньги зря, поэтому я ездила в старом хоккейном шлеме старшего брата. Шлем был ярко-синего цвета и сразу бросался в глаза.

После нескольких занятий, проходивших в деннике, где каждый учился надевать и снимать уздечку так, чтобы ему не откусили пальцы, а затем надевать и снимать седло так, чтобы не получить копытом, наша группа наконец‐то дорвалась до настоящей езды в манеже. Мы стояли в коридоре в очереди за амуницией. В маленькой комнатке, по стенам которой были развешаны седла и уздечки для каждого из коней, могли находиться два-три человека. В группе нас было десять-двенадцать (вообще, кажется, пятнадцать, но не бывало такого, чтобы приходили все). И перед каждым занятием в амуничник выстраивалась очередь. Кто какую лошадь берет, назначала тренерша: после этого надо было взять седло и уздечку для своего коня, поседлать и приехать в манеж. Последнему приходилось седлать бегом, и все равно все его ждали, улюлюкали и ругались, когда он въезжал в общий строй. Бывало, что последний встраивался в уже начавшееся движение (поначалу мы просто скучно ездили друг за другом по своей половине манежа, иногда меняя направление и головного).

Я упомянула, что мой шлем был очень синим и очень хоккейным? Разве что сняли сетку, закрывающую лицо. В тот день мы с Катькой обе опоздали и, получив от тренера нагоняй и самых непопулярных лошадей (ей достался кусачий злюка Варвар, а мне – тормозной туповатый Химик), встали в конец очереди. Личные вещи уже лежали в шкафчиках, с собой у нас были только шлемы. У нее, конечно, был правильный шлем для верховой езды, может без бархатной обивки, как носят на соревнованиях по выездке, но очень стильный и явно дорогой. У меня на локте болтался мой уродец.

– Кажется, ты не в ту секцию пришла, – тут же открыла рот противная блондинка, которую я раньше не замечала. – Хоккеем не здесь занимаются. А туда вообще девчонкам можно? Погоди, может, ты не в курсе, что ты девчонка, раз всё так сильно перепутала?

Я молча подняла бровь (это я умела с детства, и многие мечтали научиться так же) и ответила что‐то в духе:

– А ты, кажется, шла сниматься для рекламы в соседнюю студию. Шлем больно модный, фигурка, которую ща ветром сдует, и причесочка, за которую спортсменам будет удобно тебя таскать. Не боишься навозом тут пропахнуть до трусов?

Незнакомая девица покраснела до корней своих блондинистых волос и набрала в рот воздуха, но тут подошла моя очередь, и я скрылась среди седел и вальтрапов. Заходя в комнату, я не стала придерживать свой неизящный пластмассовый шлем, и он больно шарахнул ее по руке.

– Ай! – сказала она вместо того, что собиралась.

Потом, конечно, оказалось, что мы самые классные девчонки в группе и единственные с мозгами. Катька была еще и красивая, а я лучше всех ездила рысью. Мы вместе, переходя из группы в группу, прозанимались до девятого класса школы, когда пришлось все‐таки думать о «настоящей», как говорила мама, профессии.

Мы обе бредили спортивной карьерой: она хотела заниматься выездкой, а я – конкуром, мы даже сдали на третий разряд, но наступило то роковое лето, когда она под давлением родителей начала готовиться к поступлению на экономический, а я, следуя зову мятежного сердца, на филфак. Наша суровая, как солдат, не знающий слов любви, тренерша Зинсанна, долго, нежно матерясь, говорила с Катькой, уговаривая ее не бросать, обещала ей рекомендации и всегда свободный манеж для занятий; со мной же она просто и тепло попрощалась, зная, что моя душа не полностью предана конному спорту и я иду своим путем. И все же я верила, что не брошу ездить хотя бы просто для удовольствия, для себя.

Пока я доучивалась в школе, ездила в ту самую подмосковную конюшню к Маше и другим самостоятельным коневладельцам. На лошадей я тратила только воскресенье, и оставалось еще много времени, чтобы читать по программе, – обе мои страсти горели ровным огнем. Все изменилось, когда я поступила на вечернее в институт и одновременно вышла на работу.

В какой момент я осознала, что уже много лет не сидела в седле? Что забыла аромат конюшни: восхитительную смесь запахов лежалого сена, вытертой старой кожи, навоза, шерсти и пота? Утратила выпуклые шенкеля и натруженные шлюзы и даже терминологию эту почти забыла, выучив за это время тысячи других дурацких слов? Вроде «лизинг клеинг маркинг на конвертинг», как любит пошучивать Юрик. Вот она я, мечтавшая о спортивной карьере и золотых медалях, теперь высиживаю по девять часов в офисе, сочиняя тексты-однодневки, которые никому не нужны, а в последний раз была в седле нетрезвая на свадьбе у подруги, которая решила развлечь гостей конным прокатом. Я стала рабом, подчинилась судьбе, мной завладели удобство офисной жизни и привычка жить в подчинении. Так, может, Маша права? Надо все бросить, продать квартиру, купить дачу и лошадь? Обмануть судьбу?

«Катька, – написала я подружке и приложила фотку, где мы сидим на конях в дурацких шмотках начала нулевых, за нами белые колонны здания КСК и ограда летнего манежа, на мне синяя хоккейная каска, а на ней настоящий шлем для верховой езды, из-под которого стильно торчат ее белокурые лохмы, мы обе нарочито нагло улыбаемся в камеру и, конечно, помним, что снимал нас Кирилл, в которого мы обе были влюблены, но не собирались никому и никогда признаваться в этом, даже друг дружке. – Катька, давай съездим позырить на лошадей. Ты когда в последний раз живую лошадь видела?»

«Вчера на Тверской, – тут же ответила мне Катька, – и, знаешь, прям сердце защемило. Она еле ноги переставляла, ее вела в поводу какая‐то девица в джинсах клёш и кроссовках на платформе, и у меня в голове в этот момент зазвучал прокуренный голос Зинсанны: “Обувь на небольшом каблуке, удобные штаны!” Блин, Аня, а еще лошадь, кажется, неподкованная была, и я еле стерпела, чтобы не подойти и не вмазать этой дуре, которая гробит животное в тупом прокате».

«Катька, а давай съездим в нашу КСК. Посмотрим, что народ в летнем манеже вытворяет. Поностальгируем».

…Пока примерная жена и мать троих детей, согнувшись под скамейкой на трибунах, разливала одну бутылку вина на две термокружки, примерная офисная сотрудница и карьеристка без мужа и детей раскладывала на хлеб колбасу.

Стоял чудесный теплый сентябрь. Мы глотнули винца из кружек и стали разглядывать, что происходит в огромном летнем манеже, традиционно поделенном на несколько «отсеков». В дальнем углу девочка-подросток под матюги тренера очень плохо прыгала конкурную программу, а рядом малыши на пони медленно тащились по кругу. Ближе к нам взрослая спортсменка в полном облачении тренировала выездку. Ее тренер тоже матерился, но уже нежнее, поскольку тетка была хороша. Грациозный черный конь, подчиняясь невидимым со стороны движениям повода и шенкелей, красиво ставил ноги и выгибал шею. Вяло жуя бутерброды, мы с Катькой, до этого весело делившиеся дурацкими историями, замолчали: я смотрела на ужасный конкур, а она на неплохую выездку. Я вспоминала, как впервые взяла препятствие, как страшно было поднимать лошадь в прыжок, помнила абсолютную уверенность, что падение неминуемо. И как тренер орала: «А теперь разворачивайся и заходи с другой стороны!». В ее голосе был бешеный восторг, и только тогда я поняла, что прыгнула и жива. Катька, глядя на черный фрак спортсменки, вспоминала что‐то свое, может первое успешное пиаффе или как она мучилась, заставляя лошадь выполнять все эти неестественные для нее движения.

– Мой самый любимый был Конфликт.

– Я тоже его обожала! Надо же было так назвать самого добродушного и послушного коня на свете.

– Да, на нем учили новеньких надевать уздечку, потому что он сам брал трензель. Я потом удивилась, когда надевала трензель Варвару и он сжал зубы, так что пришлось звать тренера на помощь.

– Хорошо, он пальцы тебе не откусил, говорят, мог. А у Конфи такие мягкие губы были, когда он трензель брал, было очень щекотно, кажется, до сих пор помню это ощущение на руке…

– А помнишь, кто‐то узнал, что его отправляют на колбасу, обзвонили группу, и мы все приехали, когда не было занятий, прощаться с ним. А оказалось, это просто слух, и он после этого еще два года прожил, хотя был уже старенький.

– Я его рисовала во всех тетрадях, получала за это нагоняй от учителей в школе, помню, училка по русскому мне даже пару раз оценку за это снижала.

– А я именно тогда вдруг решила, что хочу собственную лошадь, и обзванивала по каким‐то объявлениям, но это было так дорого, и я так злилась, что Лене – помнишь Лену? – как‐то удалось купить коня и поставить его в конюшню к друзьям.

– Я вообще не понимаю, как кому‐то из наших в те времена удавалось купить собственную лошадь, нам же было лет по пятнадцать… Маша вон до сих пор этим занимается, у нее собственная конюшня в Подмосковье… – Я забыла, что Катька незнакома с Машей, но та ничего не спросила, а вместо этого вытянула руку, указывая на плац.

– Ань, – перебила она, – слушай, а это не Полина там на Черном Красавчике?

Повернутый мордой к нам, вороной как раз шел боком, неестественно пятясь в сторону. Лицо женщины было плохо видно под козырьком, но, вглядевшись, я действительно узнала Полину – нежную девочку из нашей группы, мечтавшую стать художницей. Она рисовала любимых лошадок, дарила нам портреты и зарисовки с тренировок. Однажды мы даже организовали выставку ее рисунков. Получается, ее мечта тоже не сбылась, а вместо этого она исполнила чью‐то чужую мечту? Нашу мечту?

– Странно, она разве этим хотела заниматься, когда мы учились?

– А мы разве мечтали застрять в офисе и замужестве?

– Жестко, но справедливо, модный шлем.

– За это ты и полюбила меня, хоккеистка.

Помолчали.

– Подойдем к ней, когда они закончат?

– Да от нас небось бухлом несет, – захихикала Катька, и тут я заметила, что она действительно нетрезва. Немного же ей надо.

Мы продолжали смотреть, как взрослая серьезная Полина-спортсменка строит большого черного коня, зажав его в шенкелях, как в железных клещах.

– Не может быть… – вздохнули мы обе в один голос и после еще долго молчали, допивая вино.

Потом, не сговариваясь, встали, собрали вещи и спустились с трибун, стараясь держаться спиной к всаднице в черном фраке.

– Надо как‐нибудь приехать сюда, покататься вместе в прокате.

– Да, было бы классно, давай!

Мы шли по аллее, ведущей от КСК к метро, зная, что больше сюда не вернемся – ни в прокат, ни снова посмотреть, как тренируются другие. Высокие ворота из рабицы, оставшиеся за спиной, были распахнуты, но для нас они закрылись навсегда.