Ночью меня одолевают мысли, тревоги и сомнения. Но вспоминаю я не филфак и не тех из нас, кто так и не стал настоящим ученым, писателем, владельцем книжного магазина, главредом крупного издания… А вспоминаю почему‐то родной конноспортивный клуб и тех, кого помню оттуда: Катьку, Полину и трех Лен. Филология была моей «взрослой» любовью, но, прежде чем полюбить язык и слова, я мечтала носиться на лошади быстрее ветра по полям и лесам. Единственной профессией, связанной с лошадьми, на которую, изучив вопрос, я внутренне согласилась, был спорт. И, конечно, только конкур. Не рафинированная выездка и не лихое троеборье – я хотела лишь прыгать и скакать. Конноспортивная школа, в которую я записалась подростком, должна была стать началом этого пути. Но стала его концом – после этого я еще несколько лет поездила в частную конюшню, где «просто каталась», а потом жизнь, работа, офис вовлекли меня, словно щепку, в свой водоворот. Говорят, предназначение черноголового определено богами при рождении, записано в книгу судьбы, а личный дух-хранитель помогает верно следовать ему, выбирать правильные пути, выражать собственную волю и индивидуальность. Но неужели мне суждено было стать писцом, а не конным спортсменом?

Наивные ребята и девчонки, мечтавшие связать свою судьбу с лошадьми! Знаю только о судьбах одной из Лен и Катьки: первая работает, нет, не так – вкалывает – конюхом на ипподроме и абсолютно счастлива, вторая стала бухгалтером, женой и мамой. Полина была очень талантливой спортсменкой, но хотела стать художницей… Как же ее фамилия? Надо бы погуглить… Нет, не помню. Надеюсь, ей все удалось.

Еще Маша, я была в нее почти влюблена. Она не училась с нами, я познакомилась с ней в той частной конюшне, куда ездила в последних классах школы уже после того, как ушла из КСК. Счастливые безмятежные времена. Потом наши пути разошлись, и я забыла о ней. Что с ней сейчас?

Ее голос – помню, будто звучит рядом. Интонации, смех, шутки. Как пили пиво по дороге домой. Точнее, она пила – неизменно покупала бутылку в киоске у метро, мы залезали в вагон, садились – вечер воскресенья, народу почти нет, – и она лихо отпивала из горла. Ехали вместе до станции, где пересаживались каждая на свою ветку. За полчаса дороги успевали наговориться. Говорила в основном она, я была совсем маленькой и неинтересной. Тогда для меня открывалась новая прекрасная жизнь, потому что до этой частной конюшни в моей жизни были только семья, школа и КСК. В конюшне были новые люди на несколько или даже на много лет старше, новые отношения и новая обстановка, не связанная с учебой или семьей. Я вставала каждое воскресенье в шесть утра, чтобы поехать на другой конец Лагаша и оттуда еще дальше, за город, в маленькую конюшню, чтобы ездить на лошади до изнеможения, столько, сколько захочу, а не час, как в конноспортивной школе, а еще – летом ли, зимой – колоть дрова, таскать воду и сено, дышать свежим воздухом.

У Маши там стоял чудесный светло-серый жеребец Умка. Если она не приезжала в воскресенье, я могла ездить на нем. Если, наоборот, Маша приезжала, но не было ее напарницы Оли (они делили между собой воскресенья), я ездила на Олином коне Скорпионе. Умку я любила больше, хотя Скорпион был рыжий породистый красавец, а Умка – несуразный полукровка. Сейчас я понимаю, что тогда и я, и Маша были маленькими, но она, восемнадцатилетняя, бросившая школу, казалась мне, шестнадцатилетней школоте, такой взрослой и дерзкой. Я так хотела быть на нее похожей! Она носила тяжелую кожаную куртку, всегда нараспашку. Первого марта, как только наступала календарная весна, переставала носить свой дурацкий серый вязаный капор и ходила с открытой головой – в мороз, метель, снег. В марте нечасто бывает тепло. Помню ее светлые волосы, негустые, прямые, ниже лопаток, простое детское лицо. Грубые ботинки, потрепанные свитеры. Самодельный рюкзак, сшитый из лоскутов старой джинсы (рассказывала пренебрежительно, но чувствовалась гордость, что сшила сама) – снаружи аккуратно, но внутри все в нитках от необработанных краев этих маленьких кусочков. Путалась в них и ругалась в шутку. Хвасталась, как ее обыскивала милиция и тоже ругалась из-за этих запутанных ниток. Обычно там не лежало ничего, кроме кошелька и книжки.

К ней часто цеплялись – неформальный вид, косуха, тогда все это не внушало доверия. Постоянно заставляли задирать рукав и смотрели вены. Но кроме любви к пиву и лошадям у Маши не было вредных привычек. Не помню, курила ли, кажется, совсем нет. Курила Оля, деревенская девчонка с противным голосом и ангельски красивым лицом. Контраст был неожиданным и ошеломляющим. И было неясно, как они с Машкой уживались.

Что‐то совсем не получается уснуть… Что ж, три часа ночи перед рабочим днем – самое время погуглить и узнать, как поживает Маша спустя почти двадцать лет после нашего недолгого знакомства.

Как ни странно, нахожу ее довольно быстро. На аватарке она в обнимку с конем, все посты – про лошадей, очевидно, она по-прежнему занимается этим. Что ж. Что ж. Еще тогда было очевидно, что она не просрет свою мечту – в отличие от меня. Оставляю ей сообщение, вырубаю звук на телефоне и начинаю медленно засыпать, думая о людях вроде Маши. Таких, которые точно знают, чего хотят, еще когда им, ну не знаю, пять. Максимум семь. И идут к цели, отметая на своем пути всё к ней не относящееся. Маша, например, бросила школу и даже не собиралась поступать в институт. Диплом и аттестат не нужны, чтобы содержать конюшню, а тратить свое драгоценное время на ненужные занятия она бы ни за что не стала.

Или вот есть у меня знакомый Сергей. С детства мечтал стать пилотом, но как‐то не складывалось. Он был из такой семьи, сама атмосфера в которой пресекала слишком дерзкие мечты. Серега жил, затаясь, поступил в институт на первый попавшийся факультет, принес родителям диплом, снял на окраине дешевую комнатку без ремонта и пошел работать курьером. Для всех знакомых он выглядел жалким, слабым – вот, не удалось исполнить мечту, поэтому совсем скатился. А потом вдруг все узнали, что он работает пилотом на маленьком подмосковном аэродроме – катает желающих, инструктирует, а главное, сам много и с удовольствием летает. Оказалось, что пока он работал курьером, он отучился на пилота-любителя, потом поступил в технический вуз и получил профильное образование, а следующей целью поставил себе стать пилотом гражданской авиации. И наверняка стал! И его надо будет погуглить, думаю я, уже почти засыпая.

Во сне ко мне приходит девочка в синем хоккейном шлеме, смотрит укоризненно и спрашивает:

– Что ты делаешь? Ты же хотела стать конным спортсменом. Когда в последний раз ты была в седле?

Последний раз в конюшне я была лет десять назад и еще разок покаталась на свадьбе подруги лет пять тому… Вспоминаю, как бредила лошадьми, вся комната была увешана вырезками из журналов, плакатами, календарями (тот, который с годом лошади, я потом разрезала на отдельные картинки и тоже развешала по стенам). Я выписывала «Юного натуралиста» и вырезала оттуда все-все изображения лошадей, даже самые маленькие. Я собирала книги и статьи. У мамы никогда не было вопроса, что подарить мне на день рождения или Новый год. Что угодно, связанное с темой конного спорта. Однажды она подарила мне натуралистичную фигурку гнедого коня со снимающимися седлом и уздечкой. У него были хвост и грива из канекалона. Я назвала его Конфи в честь своего самого любимого жеребца из КСК. Как же я его обожала! Сделала ему денник из картонной коробки, ящик для сена из спичечного коробка, я расчесывала ему гриву и хвост, седлала днем и расседлывала на ночь, я верила, что однажды, как Маша, куплю собственную лошадь и буду жить вольной жизнью, скакать по полям, купаться с ней в реке, лететь галопом по шаткому мосту, который, кажется, вот-вот обвалится под копытами.

Но девочка в синем шлеме смотрит на меня не моргая, и мне надо ответить на ее вопрос. На свой вопрос. Что же я делаю?

– Я работаю, – отвечаю. – Работаю.

Тяжелая работа, говорили шумеры, как увязавшаяся за тобой собака. Судьба, говорили они, та еще сучка, чуть что готовая укусить.

На следующий день, трясясь в метро, переписываюсь с Машей. Сначала все очень мило.

«Приезжай ко мне кататься!»

«Да я все забыла, сто лет на лошади не сидела».

«Не беда, у меня кони для начинающих, спокойные».

«Звучит заманчиво, а это где?»

«Это 140 км за МКАДом, станция такая‐то».

«Прикол, у меня у друзей там дача недалеко, можно будет приехать, пока лето, если уговорю кого‐нибудь с машиной».

«Да, без машины к нам не добраться (смайлик, смайлик, смайлик). А дача где?»

Пишу, где дача. Маша реагирует неожиданно:

«Мы в этих краях возим продавать конский навоз для дачников. Скажи друзьям, пусть берут, не пожалеют!»

«Эээээ… да они ничего не выращивают, так, чисто потусить на дачу ездят…»

«Короче, приезжай, у нас всегда теплее, чем в Лагаше, много солнца, мало дождей, вот прямо сейчас солнышко!»

Я оглядываю заполненный под завязку вагон, набираю текст, пытаясь не уронить телефон и самой не упасть на кого‐нибудь. Тут душно, воняет потом и, разумеется, никакого солнышка, мы ж под землей.

«А ты, получается, и живешь там?»

«Ага».

«Немного завидую, – пишу я честно, потому что в этот момент я правда люто завидую, что у нее исполненная детская мечта, кони, природа и солнце, а я сейчас приеду в офис к унылым коллегам, болтливой Вере, которая не даст мне даже кофе выпить в тишине, и истеричной Веронике, о которой я со вчерашнего дня всеми силами стараюсь забыть. – Я вот еду на работу, пихаюсь в метро:) Буду представлять, как у тебя там солнечно и спокойно».

Маша снова реагирует неожиданным пассажем:

«Если не нравится, почему не сменишь работу? Жизнь одна».

Перечитываю сообщение. Я нигде не писала, что мне не нравится. Откуда она знает, как она поняла, ведьма проклятая? Жизнь одна! Ха! Я начинаю злиться.

«Финансы как‐то не позволяют не работать или работать там, где нравится».

А где мне нравится? Мне хоть где‐то нравится? Ну да, мне нравится гулять, тусить, а в другую фазу сидеть дома взаперти, но как объяснить это Маше за оставшиеся пять остановок?

Маша уже оседлала поучающего конька.

«Чтобы разобраться с финансами, надо просто их не тратить. Едешь на дачу и растишь огород, и всё, ничего тратить уже не надо. Я так уже десять лет живу, не люблю Лагаш. Мне хватает трех-четырех тысяч в месяц, а найти такую сумму не проблема, всегда можно заработать».

Дорогая Маша! Я рада, что у тебя все сложилось и ты можешь жить на даче, содержать себя и лошадей на несколько тысяч в месяц. Но, понимаешь, Маша, дача, о которой я тебе рассказывала, не моя. У меня нет дачи. Я знаю, что ты скажешь: «У тебя есть квартира в самом дорогом городе Шумера, и можно ее продать, чтобы купить дачу». И жить на четыре тысячи неизвестно откуда взявшихся денег в месяц. Можно, Маша. Можно. Но я так делать не буду. Поэтому я вежливо пишу:

«У тебя лошади и вообще все чуточку иначе. И не хочу я из Лагаша уезжать, люблю город. В общем, рада, что нашла тебя, попробую приехать как‐нибудь, посмотреть на твоих коней».

На этом наш разговор обрывается. Я думаю о том, сколь высокомерны люди, достигшие мечты. Им лень спуститься на землю к нам, простым смертным, обычным офисным лошадкам, и понять, что нам в нашем болоте достаточно нормально, чтобы ломать об коленку давно налаженную жизнь.

В офисе я вижу бледную Наташу Авченко и с сочувствием думаю о том, что она этим летом даже на дачу не выезжала ни разу. С удовольствием болтаю с Верой, пока кофемашинка варит мой утренний кофе. Как родному брату рада Юрику, с порога толкающему недовольную телегу: в метро то, а Леша это, и вообще хочется в отпуск, а лучше уволиться. Я улыбаюсь и рада быть здесь (конечно, пока не приходит Вынос-Мозга-Вероника). Мне не надо жить на гроши, выискивая способы их добыть. Ну и пусть у меня нет лошади. Зато у меня есть стабильность, покой и маленькая квартирка. А если захочется солнышка, пойду погуляю в парке. Тоже мне – «жизнь одна».