Сегодня после работы я спешу на встречу с друзьями. Ну как друзьями… Когда‐то мы вместе учились, читали книги и делились мыслями о прочитанном, спорили о поэзии и мечтали о прекрасном будущем, в котором будет творчество, красота и смысл. Будущее так и не наступило, а прежнее прошло, и мы застряли в настоящем – тоже неплохом, ну, в общем, каком есть. Мы учились в школе-эдуббе для писцов, выполняли все задания, не спорили и хорошо себя вели. Усердно трудились и не тратили время попусту. Учителя направляли наши руки по глине и учили писать красиво и правильно. Мы не хвастались успехами, были скромны. Учились днями и ночами и, раскрыв рты, внимали каждому слову мудрых наставников, служивших в нашем славном институте на нашем славном факультете, благословленным богиней Нисабой. Там сделали из нас достойных людей, открыли нам глаза, как новорожденным щенкам. О Нисаба, наполни мое сердце радостью и освободи от уныния, ведь я живу твоей славной наукой и живу неплохо.

Итак, иногда мы встречаемся по вечерам, чтобы попытаться реанимировать былое: обсудить книги, почитать вслух стихи, но почему‐то выходит только сетовать на жизнь и ныть о том, как тяжело. Наши дороги разошлись, у каждого теперь свои беды и радости: вот за этим мы и встречаемся, когда‐то объединенные одним факультетом, – чтобы как следует друг другу пожаловаться.

Анжелика и Миша нужны мне как камертон. Они как шкала, по которой я отмеряю срединный путь, крайние точки, на равном удалении от которых я должна находиться. Лика работает в крупном холдинге. До этого она рожала мужу детей и не работала вообще, потом дети подросли и ей стало скучно. Тогда она решила устроиться на работу. Ходила по издательствам и рекламным агентствам и была уверена, что с ее мозгами и образованием ее должны с руками оторвать. Каждое собеседование заканчивалось болезненным поражением: то Лика запрашивала слишком огромную зарплату, то вдруг оказывалось, что она многого не знает об интернете, ведь пока она сидела в декретах, в виртуальном мире все сильно изменилось, а она не потрудилась подтянуть знания перед своим крестовым походом. Пробовала устроиться редактором иностранной прозы, так как свободно говорит на нескольких языках, но там предложили столь низкую зарплату, что ей пришлось дважды переспросить, не ослышалась ли она. В одно издательство ее все‐таки взяли на приличные деньги пиарщиком, но она уволилась через неделю – на летучках все матерились и орали друг на друга, этого интеллигентная Анжелика снести никак не могла. Взяв месяц на раздумья, она взвесила, посчитала, рассмотрела свои сильные и слабые стороны, умения и желания и пошла устраиваться ассистентом руководителя в материнскую компанию большой коммерческой структуры. Продаваться – так с потрохами, серьезно шутила она. Там ее действительно оторвали с руками: она была статная, стильно и скромно одевалась, быстро печатала, никогда не повышала голоса, умела вежливо и быстро ответить на любой вопрос. Оказалось, в этой сфере она может запросить по-настоящему внушительную компенсацию. И устроилась наша Лика в корпорацию и возгордилась.

Миша – болезненно чувствительный поэт с душой гопника – считал, что работа нужна для карманных денег. Работал то там, то сям: продавцом в магазине, грузчиком на складе, кладовщиком – везде, куда брали без опыта и без энтузиазма. Безбедная, но нервная жизнь с родителями превратила его в пассивного нытика. Он считал, что создан для творчества. Что он должен сидеть и сочинять. Проблема заключалась в том, что даже если он не работал (то есть примерно девять месяцев в году), он ничего толком не сочинял. Иногда он писал статьи на заказ, за которые получал небольшие гонорары. Иногда – вполне талантливые рассказы. Отвлекаясь ненадолго от нытья о бесконечных поисках хорошей работы, он хвастался огромным багажом знаний и читал наизусть стихи неизвестных нам поэтов, книги которых откапывал в библиотеках и на книжных барахолках. С ним было интересно.

И вот мы в кабаке, заказываем пиво и закуски. Лика, как всегда, хвастаясь своей высокой рыночной стоимостью, берет на всех шампанское и начинает за здравие: ездила в Испанию, ездила в Италию, ездила на Кубу, но сбежала через четыре дня.

– Вы не представляете, какая там бедность и убогость, я не смогла этого выдержать, уже взяла билеты на Мальдивы, надо отдохнуть нормально в пятизвездочном, и чтобы симпатичные официанты облизывали мне пяточки.

– Лика, фу-у-у!

Нам уже принесли выпивку, и момент неловкости, всегда сопровождающий первые минуты наших редких встреч, постепенно растворяется в алкоголе.

– Кстати об официантах, – вспоминаю я вдруг случай, имеющий непосредственное отношение к теме встречи. – Помните, у нас училась Лена Зырина, круглая отличница и умная умница?

– Да-а-а, – хором отвечают Миша с Ликой, и их лица трогает характерное выражение брезгливости.

– Она как‐то обозвала меня «троечницей с последней парты», я все время садилась сзади, чтобы читать свои книжки на неинтересных мне предметах, а на экзаменах меня вполне устраивали трояки. Понимаете, меня всегда волновали реальные знания!

– А еще тебе тогда пофиг было, потому что ты работать не собиралась, – подкалываю я Лику почти любовно.

– И это тоже, – соглашается Лика, подмигивая мне.

Все мы знали тогда, что Лика – самые светлые мозги на нашем курсе, просто она всегда была лентяйкой и раздолбайкой, да еще и замужем за богачом.

– Так вот, – продолжаю я свой рассказ, – прихожу я как‐то в пафосный кабак в центре, меня туда позвала школьная подружка. И вот сидим мы, ждем официанта, ковыряемся в меню, ржем над названиями и удивляемся, что цены не очень страшные для такого места с гонором. И тут подходит официантка, – делаю многозначительную паузу и киваю собеседникам.

Миша терпеливо ждет продолжения, а до Лики медленно доходит.

– Это была Лена Зырина! – выкрикиваем мы хором.

– Прикиньте, говорю, отличница Лена работает официанткой…

– Где? Где? – Лика готовится записывать в телефон. – Я должна туда сходить на какую‐нибудь важную встречу с мужиками в пиджаках от Armani, срочно!

– Да уж, троечница, ты ей задашь! – ржем мы с Мишей.

– И как она отреагировала на тебя? Расскажи, расскажи!

– Сначала она меня не узнала. Или сделала вид, что не узнала. Ну спрашивает, как они обычно спрашивают: «Вам все нравится?» Я говорю: «Конечно. Лена, как вообще твои дела? Чего не пришла в прошлом году на встречу выпускников?» Она вся красная стала, челку откинула так и отвечает: «У меня все отлично, тут всегда дают хорошие чаевые!» И тут моя подруга как заржет, не удержалась, я ей перед этим вкратце обрисовала ситуацию.

Тут уже мы все громогласно хохочем, пугая официантов и гостей. Лика уточняет, что мы с подружкой, конечно, никаких чаевых Лене не оставили, и собирается завтра же зайти в тот ресторан узнать ее расписание. Я перехожу на любимое пиво, а Лика заказывает еще шампанского. Спустя бокал она устает хвастаться и наконец начинает жаловаться на ужасы корпоративной культуры – такой же обязательный пункт программы, как Мишино нытье и чтение стихов. За пятиминутное опоздание – штраф, дважды в год аттестация у руководителя, и если раньше это был импозантный мужчина, который по любому поводу обращался к Лике за помощью и как будто даже немножко флиртовал, то теперь это высокомерная стерва с губищами, которой красавица Лика поперек горла.

– Думаю, она меня уволит. Вот увидите, она меня уволит.

– Лика, успокойся, никто тебя не уволит, – кричим мы с Мишей и подливаем расстроенной Лике шампанского, она тут же строит глазки официанту и заказывает еще бутылку.

– Лика, это, кажется, третья…

Она отмахивается.

– А еще представьте, – расширив прекрасные голубые глаза, шепчет Лика, – анонимная аттестация каждого, в том числе, конечно, и моей нескромной персоны, по восьми параметрам: оперативность, вежливость, компетенции, что‐то там еще. Попробуй кому‐нибудь случайно нагруби. Не дай бог кто‐то увидит, как красишь губы на рабочем месте. Настучат как пить дать – опрос‐то анонимный! А мне потом только результаты приносят, и я думаю-гадаю – кто же эта сволочь, из-за которой снизили оценку за внешний вид. Мне! За внешний вид!

Лика очень стильная и модная, ей точно невозможно снизить за внешний вид.

– Неужели из-за того, что однажды пришла в слегка помятой юбке? Но лен мнется, пока до работы доберешься! В машине вечно все мнется.

У Лики новенький сверкающий черный джип, а как иначе.

И вот когда Ликина депрессия под воздействием пузырьков шампанского отступает, Миша начинает свою песню:

– Понимаете, я не создан для всего этого. Устроился продавцом – меня заставили пройти тренинг по холодным продажам. Книжку даже дали! – потрясает какой‐то книжкой. – Понимаете, это не мое. Сразу хочется уволиться.

– Миша, дорогой, я с каждой работы мысленно увольняюсь каждый день. Даже не знаю, как я на иных задерживаюсь на месяцы и годы. Обычно перевешивает что‐то такое важное, э-э-э-, все время забываю, постойте-ка… деньги!

Лика не может не поучить нас жить с высоты своего бесценного опыта:

– Да, Миш, к сожалению, и для меня тоже работа – это просто деньги, как бы это ни было грустно. А уж тренинги… это просто реалии современной жизни. Ну вот как бы ты расценил тренинг, на котором в корпорациях учат грамотно… э-э-э… стучать на коллег? И часто твой личный кодекс будет расходиться с корпоративным, увы. Просто относись к этому с иронией. И вот уж что точно – везде нас окружают люди. Неужели не с кем общаться на работе?

– Да я уже уволился оттуда, – отмахивается Миша от Ликиной лекции, как от надоедливой мухи. – Я пробовал разные вещи, но всегда возвращался к писательству. Понял, что по жизни так двигаюсь. Я и к стихотворениям, и к эссеистике, и к прозе так отношусь – глубже, выше, это моя судьба. Остальное – такое мелкое, невзаправдашнее…

– Да, Миша, конечно, – хором поем мы с Ликой, перемигиваясь. Ладно Лика, у нее богатый муж. Но я вот и месяца, как Миша, не протяну. Надо платить за квартиру, надо что‐то есть, надо как‐то жить, и нет у меня предков, которые будут меня содержать, пока я годами ищу себя. Мне становится грустно. Наши жизни принадлежат богу мудрости Энки, усердно учились мы у богини письма Нисабы. Приносили в жертву им свои дни и ночи, зрение и мозги, судьбой нашей стало служение им. И куда это нас привело?

Миша взмахивает руками и подымает очи горе:

– Да я уже год не писал стихов. Или два. Все некогда. Кстати, подумываю устроиться сценаристом. Народ, говорят, на этом хорошие деньги поднимает.

Лика ухмыляется, я роняю челюсть.

– Или может, кому‐то нужен литнегр на договоре?

– И это твоя идея, как найти работу, связанную с творчеством? Уж лучше в офисе просиживать штаны, – ворчу я.

Но я знаю, что Миша никуда в ближайшее время не устроится: вон у него новый айфон, зачем ему все это, если можно жить на всем готовеньком. За квартиру платить не надо, еду покупать не надо, даже готовить не надо. Сиди, конечно, кропай статейки, спи до полудня, учи других жить. Даже стихи можно писать раз в год, тут же как – главное, чтобы все считали тебя поэтом, главное – образ, а стихи – дело необязательное и вообще потом как‐нибудь… Говорит, еда – это недорого, а сколько надо платить за коммуналку, вообще не знает. Я его спросила: а если родители умрут, что делать будешь? А он в ответ:

– Я решил поступить в институт, получить второе высшее.

Мы с Ликой оживляемся.

– IT? Сейчас там хорошие деньги и много вакансий.

– Веб-дизайн? Маркетинг? Какая‐нибудь нормальная профессия?

Миша смотрит на нас с презрением. Если ты рыбак, твое дело ловить рыбу. Если ты мотыга, ты роешь землю. Если ты плуг, ты бороздишь поля. Если ты земледелец, ты засыпаешь в борозды зерно и собираешь урожай. Если ты служитель слова…

– Нет, я иду в пединститут, чтобы стать учителем русского языка. Учитель – благородная профессия! И согласуется с образом поэта.

Мы с Ликой застываем в изумлении: у нас у всех одно и то же филологическое образование. Зачем еще один такой же факультет, да еще и с нуля, чтобы узнать то, что Миша и так уже знает? Но нам приносят еще по пиву, и мы погружаем болтливые рты в кружки. Лишь бы смолчать.

Мише звонит отец. Уже в третий раз за вечер. Может быть, ему и не надо зарабатывать себе на жизнь, зато он обязан быть дома к двадцати трем, словно ему пятнадцать, а не тридцать три. Миша бурчит в трубку со злобной покорностью, и когда кладет телефон, вдруг говорит:

– Мда-а-а, Лагаш – город не для слабаков.

Мишины родители переехали сюда из маленького провинциального городка как раз перед нашим поступлением в институт, и Миша считает Лагаш центром зла, агрессии и подавления. Не понимаю, честно говоря, как он пришел к таким выводам, сидя дома у мамы с папой на шее. Все‐таки я немного беспокоюсь за него. Был у меня похожий приятель, который вот так очнулся в сорок лет. Жил с богатой мамой в большой квартире, никогда не работал. Готовила еду мама, убиралась мама, все покупала мама, деньги на свои нужды он тоже щедро получал от мамы. Мама умерла, он остался один. За пару лет промотал все оставленные мамой накопления, засрал квартиру так, что войти невозможно, а потом вдруг понял, что ему почти сорок три, а он ни дня в жизни не работал. Окончил какой‐то институт лет двадцать назад, потому что надо было отучиться, так положено. А тут реально прижало. В давние времена боги дали похожий урок одному царю, что жил в древнем городе Уруке. Оказался он однажды один в горах. Не умея жить самостоятельно, привыкший к слугам и готовым яствам, научился он выбирать съедобные растения, ставить ловушки для зверей, пить из ручья, высекать огонь из кремней и даже печь хлеб на огне. Так и тот парень. Пошел на биржу труда, отучился на государственные деньги на бухгалтера, нашел место. Стал одним из нас.

И все‐таки я завидую обоим своим однокашникам. В принципе и Лика работает, только чтобы хвастаться курьезами «корпоративной этики» и огромной зарплатой, чтобы выкладывать селфи с шампанским или на фоне своего обалденного джипа. Мишу, наоборот, вся эта материальная пена дней не волнует, он все пятнадцать лет, что я его знаю, ходит в одном и том же свитере.

– А помните, – вдруг оживляется Лика (в ней уже изрядно алкоголя, и она без сожалений сбрасывает маску благополучной, успешной, на зависть всем, красотки), – когда мы учились в институте, мы были уверены, что никто из нас никогда не будет работать в офисе? И уж тем более продавцом?

– А я еще в МФЦ полгода проработал, помните? – ноет Миша. – Такого точно никто из нас не ожидал.

– Да-а-а, – протягиваем мы с Ликой и задумываемся, вспоминая, какими были наивными и восторженными. Лика даже первое время писала диссертацию, но потом семейные хлопоты взяли верх и она бросила. – Помните, как богиня Нисаба впервые вложила нам в руку серебряное стило и мы старательно выводили прописные буквы, как все дети, переворачивая букву Е? Мне было четыре, я слюнявила карандаш, грифель ломался от натуги, но ведь тогда уже каждый из нас понимал, что это судьба.

Мы чокаемся в тишине и полном взаимопонимании и выпиваем до дна. Пора по домам.

Что ж, неплохо провела вечер. Завтра снова в офис, где меня ожидает безумная Вероника, горы несделанной работы, придирки от Лёши и – хоть что‐то хорошее – сомнительные Юркины шуточки.