В ходе нашего анализа мы убедились, что славянские страны не обладали цельной мифологией, если подразумевать под ней организованный пантеон с четкой иерархией, не считая той, которая установилась после относительно позднего принятия христианства. Точно так же верно, что мир русской – и в целом славянской – мифологии богат и разнообразен. Чтобы в этом убедиться, нужно избавиться от некоторых усвоенных представлений о том, какими должны быть мифологические сущности, в особенности основанных на примерах богов из классической Античности. Если не считать большей систематизации и выдающейся эстетики, греко-романская мифология – только одна из многих. Фигуры русско-славянской мифологии (как называл их Афанасьев, «поэтические воззрения славян»), как мы убедились, включают и обожествленных мертвецов, наводящих ужас, полубожественных аграрных божеств и их чучела, героев сказок и былин, многочисленных духов природы, добрых и злых, местных святых, колдунов и ведьм. Коллективные обряды, долгое время служившие для полубессознательного сохранения и передачи таких архаических культов, в этом смысле особенно ценны. То же самое касается представлений о злых силах, столь осуждаемых христианством, которые донесли до нас наиболее древние идеологические концепции. Языческие божества, заимствованные из германо-скандинавского ансамбля или в Средние века у восточных стран, сохранились лишь в эфемерном виде. Христианская религия, установившаяся достаточно прочно, позволяла более или менее открыто проявляться многим дохристианским образам, символам и ритуалам, которые, в свою очередь, обогатили ее достаточно ригидный репертуар. В представлениях славян-язычников обожествлялась природа целиком и различные ее элементы, божественное проявлялось повсюду: в каждой травинке, каждой горсти земли, каждом куске хлеба или лоскуте полотна. Все это образовывало синкретическую целостность.

Народная христианская религия выдвигала на первый план Бога, точнее Господа Бога, но, с другой стороны, ее последователи поддерживали культ Богородицы/Прасковьи, преемницы Богини-Матери. Афанасьев пытался продвигать фигуры Перуна и Ярилы как бога войны и бога любви соответственно; Рыбаков поступал точно так же с Родом, богом плодородия. Никакой идеологии, никакому специалисту, никакой группе ученых не удалось доказать первостепенность того или иного бога или гипотезы по отношению к другим. Доминантной фигуры нет: славянский пантеон богат, гибок в своих проявлениях и разнообразен настолько, что многочисленные образы соседствуют в очаровательном беспорядке. Перед нами – бурлящий котел идей и образов, безусловно составляющих мифологию, но не складывающихся в систематическое целое.

Немного искусственное, книжное и потому мертвое представление о мифологии, царившее еще недавно в просвещенных кругах, шло вразрез с живой, эволюционирующей, подвижной картиной, которую демонстрируют русско-славянские документы и источники. Изучение этой картины сулит массу открытий и способно даже преобразить для нас концепцию божественного. Многие обряды и фигуры из народной мифологии Западной Европы, как выясняется, восходят к обрядам и мифологии славян. Это исследование позволяет, таким образом, погрузиться в верования и ритуалы всего европейского пространства – а то и выйти за его пределы.