Мордва, выделенная в настоящее время в автономную республику, – это наиболее многочисленный финно-угорский народ в Российской Федерации, насчитывающий более миллиона представителей[3]. Автохтонные племена, проживавшие по обеим берегам Волги и Оки, возникли в I веке н. э. Вероятно, они состояли в контакте с иранскими народами (скифами, сарматами, аланами). Совершенно точно они контактировали с волжскими булгарами и были связаны с хазарами, а позднее – с Золотой Ордой и Казанским ханством до его завоевания Иваном IV.
Мордва крестилась в православную веру в XVI–XVII веках. Относительно рано перешедшие к аграрному образу жизни, они сохранили часть своих древних языческих верований и следы контактов с волжскими государствами.
Религия мордвы ассимилировала предков, духов и божеств. Они не делали различия между добром и злом, и их божества могли быть одновременно добрыми и злыми.
Духи и божества
Мордвины верили в духов (духов мертвых, духов дома, духов природы). Те были в основном женского рода, реже – мужского (суффикс – ава означал женский род, – ата – мужской). В некоторых случаях превалировала мужская ипостась. Эти духи могли иметь антропоморфную внешность и умели превращаться.
Большую важность придавали духам дома, и особенно домашнего очага; в женской ипостаси им поклонялись женщины. Каждая хозяйственная постройка имела своего духа (мельница, погреб, амбар и т. д.). Эти духи могли конфликтовать между собой.
Существовал и бог на небе, но он был ленив и равнодушен к земным делам; к нему требовалось обращаться очень настойчиво, чтобы он ответил. Он мог спускаться на землю, приняв облик благосклонного гостя, проходящего по деревне в зимнее солнцестояние и весеннее равноденствие, раздавая обещания процветания, удачи, благополучия, исполнения всех желаний, включая достаточное количество дождей. Визит такого гостя иногда разыгрывали с участием кого-нибудь из жителей деревни: тот забирался на чердак или на дерево и обещал удовлетворить все молитвы, с которыми к нему обращались (здесь прослеживаются отголоски иранского влияния). Его не боялись и даров ему не подносили.
Другие божества, в основном женские, считались опасными. Существовали бог и богиня земли, богиня пашни и жатвы. Очень рискованно было разгневать последнюю в момент цветения ржи: запрещалось шуметь и выходить из дома, где следовало запереть все двери и окна. Почитались богиня воды, Ведь-ава, и богиня Волги, Рав-ава. Ведь-ава считалась богиней пресных вод, а также любви и плодородия. Мужского рода были дух солнца (Чкай) и дух бури. Божества ветра были либо супругами, либо матерью, Вари-авой, с детьми, каждый из которых символизировал одно из направлений, которые ветер может принять. В случае пожара надо было поднести Вари-аве яйцо, помолившись так: «Вари-ава, добрая матушка, избави нас от огня».
Дух леса звался Вир-ава: это была женщина гигантского роста, сидящая на дереве, с длинными распущенными волосами и грудями, развешенными на ветках. Она могла быть молодой и красивой и умела превращаться, чаще всего в лошадь. Встречалась она и во множественном числе, поскольку у каждого вида деревьев был свой дух. Вир-ава считалась их предводительницей, и все деревья склонялись при ее появлении. Она поедала людей, и у нее была только одна нога, что нисколько не мешало ей бегать.
Вышеперечисленные божества издревле считались антропофагами, и жертвы, которые им приносили еще в XIX веке, сохраняли приметы каннибализма. Особенно жадными до человеческой плоти были Вир-ава и Ведь-ава, о чем свидетельствуют многочисленные рассказы. Так, приводится случай с юной девушкой, которую заманили в соседнюю деревню, чтобы принести в жертву: это стало причиной затяжного конфликта между двумя деревнями. Есть и другие свидетельства того, насколько широко были распространены человеческие жертвы. Так, при закладке ветряной мельницы хозяин делал три удара топором, обращаясь к духу со словами: «Вот тебе три головы из одного племени!»
Важнейшую роль играло священное дерево. В древние времена оно считалось убежищем или жилищем духов, которым приносили жертвы. Духи их принимали, а в ответ выполняли высказанное желание. Вокруг священного дерева собирались всей деревней. Как правило, это был дуб, но могла быть и сосна. Немедленная смерть грозила тому, кто осмелится поднять на это дерево топор.
У мордвы, как и у других финно-угорских народов, в древности почитались шаманы, толкователи божественной воли. В конце XIX века практика шаманизма сохранилась только у женщин, колдуний и знахарок. Благодаря водке и специальным снадобьям они входили в состояние транса, в котором издавали отрывочные восклицания – ассистенты потом их толковали. Из текстов заговоров можно сделать вывод, что они играли роль посредниц: «не я тебя исцеляю, не я изгоняю болезнь»; «с другого берега явились предки и жены их, это они исцеляют, они изгоняют болезнь».
Жертвоприношения были типичной культурной манифестацией у мордвы и в целом у финно-угорских народов, в чем мы уже убедились выше. С течением времени в жертву стали приносить только животных, потом животных все более мелких (вместо лошади или быка – овцу или свинью и т. д.). Мордва довольно рано стала (по крайней мере, частично) сельскохозяйственным народом и связали жертвоприношения с аграрным календарем. Приведем некоторые из них.
Весенний сев
Накануне весеннего сева в каждой семье варили пиво или мед и жарили кур и свинью. Ритуал начинался в крайнем доме: хозяйка устраивала на столе подобие алтаря, куда ставила икону и свечу, соль, пиво и прочие подношения. Приходили деревенские старейшины, хозяйка произносила молитву, садилась за стол и приглашала остальных присоединяться. Она первой отпивала глоток пива. Затем кубок передавался другим участникам церемонии – всегда в полном молчании. После первого дома старейшины шли в следующий, где ритуал повторялся. В каждом доме молитву говорили жены; если в каком-то из домов жены не было, приглашалась соседская. На следующее утро, на заре, сеятели принимались за работу, а остальные жители деревни сидели по домам.
Праздник «каши для жен»
Праздник «каши для жен» («бабане каша», Симбирская губерния) происходил следующим образом (по Смирнову): под открытым небом мужчины копали яму, разжигали в ней костер, а женщины вешали над огнем котел и варили в нем кашу в честь богини Ведь-авы и предков. Когда каша была готова, старухи читали молитву, прося богов о милости. Затем они наполняли этой кашей миски и разносили их, одну за другой, на засеянные поля, по амбарам и т. д. Они относили кашу и к реке, бросали в воду и говорили: «Отведай, Ведь-ава, матушка, твоей кашки, пусть растет и зреет греча для коровки, для уточки и для курочки». Оставшуюся кашу распределяли между участниками (участницами) церемонии. Женщина, «которая знала молитвы», играла роль жрицы во многих ритуалах и жертвоприношениях.
Такой праздник женщин (на этот раз под названием «бабане моленье») у Зеленина описывается по-другому: на его взгляд, речь шла о празднике старух, особенно вдов и знахарок, причем одна из них возглавляла церемонию. Обряд проходил в четверг Троицкой недели. Участницы со всей деревни собирали девять куриц, яйца и продукты для каши. В четверг утром они шли на реку, неся молодую березку, на которую повязывали полотенца, платки и т. д. Они также брали с собой овцу, кур и горшки. Дойдя до леса, женщины разводили огонь, чтобы варить кашу. Затем жарили яичницу. При этом они произносили молитвы, прося, «чтобы родилось побольше деток». Они ели кашу и яичницу, после чего ложились отдохнуть. Ближе к полудню начиналось собственно жертвоприношение. Приходил старик, которого приглашали, чтобы он зарезал животных, которых потом варили целиком в больших котлах. Дальше являлись приглашенные, деревенская молодежь. Начинался общий пир. Праздник посвящался Анге Патяй, богине-матери, богине жизни, любви и плодовитости. Считалось, что Анге Патяй особенно любит кур, потому что они рекордсменки по плодовитости (несутся каждый день). Также Анге Патяй была покровительницей знахарок, повитух и беременных. Ее культ состоял в таких коллективных праздниках, проходивших весной, когда просыпается природа.
В других регионах на вспаханное поле приносили угощение и оставляли его в борозде, произнося молитву богине пашни. Затем садились и ели, оставив часть духу, которого приглашали разделить трапезу. Приносили в жертву гуся, лапы, голову и крылья которого закапывали в борозду. Бывало, что приглашался и поп: он должен был произнести молитву и съесть первый кусок жертвенного гуся.
Лошадиный праздник
Это был уже праздник мужчин, которые обычно ухаживали за лошадьми: на укромной полянке, в центре которой росло священное дерево, собирались деревенские старейшины. Они копали яму и резали над ней свинью, купленную в складчину. Потом тушу жарили, и другие мужчины из деревни приезжали к поляне на конях. В ветвях дерева ставили икону. Один из старейшин произносил перед иконой молитву, в которой просил божество, чтобы у лошадей родилось больше потомства. Также на праздник приносили хлеб и иконы святых покровителей лошадей (Флора и Лавра). Молились, поворачиваясь к востоку и взывая к духам предков. Затем устраивался пир. Часть угощения, предназначенную для мертвецов, закапывали в землю.
Местами культа были горы, поляны, расщелины, из которых бил источник, и священные деревья. Для жертвоприношений строились специальные святилища. Там резали священных животных, готовили их и ели; там же хранились алкогольные напитки.
Участники церемонии должны были заранее осведомиться у божества, нравится ли ему животное, которое они собираются принести в жертву: для этого на спину животного лили воду, и если животное отряхивалось, это означало, что божество принимает жертвоприношение. По традиции следовало поклониться жертве и попросить у нее прощения. Ей же нашептывали просьбы, которые надо было передать божествам (не будем забывать, что некогда в жертву приносили людей). Затем участники церемонии самыми варварскими методами заставляли животное кричать (оно было еще живое), но не из извращенного садизма, а для того, чтобы божество услышало. Все это сопровождалось молитвами. В XV веке итальянец Барбаро рассказывал, что лошадь за шею и за ноги привязывали к деревянному колу, вбитому в землю, резали, свежевали, мясо съедали, а из шкуры делали чучело, которое закрепляли на верхушке священного дерева.
В других регионах жертвенное животное перед умерщвлением подвешивали над ямой, специально выкопанной для сбора крови; шкуру крепили на священное дерево. До середины XIX века приготовление ритуальной пищи и напитков производилось в специальном святилище. Когда все было готово, возносили молитву соответствующему духу. Предводитель церемонии вставал под священным деревом или столбом, к которому крепилась икона, и просил божеств принять жертву и снизойти к молитвам участников. На столе, служившем алтарем, ставили икону, голову животного, хлеб, соль, кубок алкогольного напитка… Куски, предназначенные для божества, как и головы и внутренности, складывали в специальную корзину и подвешивали на ветвях священного дерева; их также могли закапывать, бросать в реку или сжигать. Иногда над останками животного воздвигали небольшой курган. Праздник заканчивался общим пиром; на нем участники сидели уже со своими семьями.
Прочие обряды
Существовали и другие обряды, часто связанные с целительством. Так, на первый выход скота на пастбища проводился ритуал его охранения от болезней: крестьяне сооружали нечто вроде тоннеля, где разжигали «живой огонь», и проводили скот через него.
Ритуал против сглаза/болезни проводился в тайне, по инициативе знахарки. Он адресовался Ведь-аве, которую считали ответственной за вызывание болезней – в особенности бесплодия у женщин. В полночь женщины относили на реку живого петуха, украшенного лентами и колокольчиками. Петуха бросали в воду, читая молитву Ведь-аве. Строительство дома сопровождалось многочисленными ритуалами, в том числе с жертвоприношениями: первую приносили богине-земле, вторую – духу домашнего очага и т. д. То же самое происходило при переезде или вступлении в брак.
Встречались отдельные случаи поклонения большим камням; так, культовые обряды с последующими пирами могли устраивать валунам, по форме напоминающим медведя или расположенным среди старых деревьев.
Отношения с христианством
Христианство, насаждаемое у мордвы с XVI века, мало что изменило в верованиях этого народа: например, узнав, что Христос может еще раз сойти на землю, мордвины начали ставить для него на подоконники блюдца с вареньем. В ночь на Успение деревенские женщины собирались у кого-нибудь в избе, принося с собой пряжу; вместе они ткали длинную ленту и посреди ночи обматывали ее вокруг церкви, а наутро передавали этой же церкви в дар.
Что касается отношения мордвы к иконам, оно было практически фетишистским. Иконы смазывали салом, покрывали различными съестными продуктами. Их почитали, но также наказывали за неэффективность, пороли, ставили вверх ногами.
Православное священничество, не справившись с задачей внушить мордве основные принципы христианства, довольствовалось минимумом – присутствием попа в начале жертвоприношений. Последний читал молитву и получал долю – весьма ощутимую – жертвенного мяса. По Смирнову, мордвины никогда не понимали, что такое грех, а исповедь воспринимали как подобие полицейского допроса, на каждый вопрос отвечая: «Это не я нагрешил, это такой-то».
Между русским и финно-угорским материалом прослеживаются многочисленные совпадения.
• Небесный бог, иногда спускающийся на землю, у мордвы (и в целом у финно-угорских племен) очень близок к славянскому богу. Хозяйка леса, Вир-ава, обладает схожими чертами с Бабой-ягой из русских сказок – включая каннибализм. Разница в том, что Баба-яга старая, и это сверженное божество, появляющееся только в сказках. В русских верованиях XIX и ХХ веков ее сменил леший, или дух леса, как правило мужского рода. С другой стороны, избушка на курьих ножках, где герой иногда подвергается пыткам (из кожи у него на спине вырезают ремни), отчасти напоминает жертвенную хижину.
• Культ «нечистых мертвецов», страх, который они внушают, приписываемые им угрозы до сих пор присутствуют у финно-угорских народов, как подчеркивает Зеленин. Православная религия, боровшаяся с этими верованиями, у русских отчасти приглушила их эффект.
• Погребальный обряд, по которому тело покойного оставляли на поверхности земли, отличал мордву от русских. Если обратить внимание на церемонию погребения [7], то по православному обряду покойного клали в гроб, который до конца оставался открытым; у мордвы же тело несли на кладбище на носилках, а гроб ставили рядом с ним (русские настаивали на его необходимости, но гроб оставался для мордвы чуждым элементом). Мордва продолжала оставлять покойников на земле, а не закапывать в нее.
• Русалки, в точности как мордовская богиня жатвы, считались особенно опасными в Русальную неделю, приходившуюся на Троицу, то есть в момент цветения ржи. Как и русалки, богиня жатвы зачастую изображалась и описывалась во множественном числе.
• У крестьян, как российских, так и мордовских, имел хождение магический способ тушить пожары, вызванные молнией: его не заливали огнем, а обходили горящий дом, неся в руках яйцо, предназначенное божеству молнии (поклонение огню). Скорее всего, этот ритуал происходил от финно-угров.
• Отмечаются также многочисленные аналогии между русскими и мордовскими волшебными сказками. Так, в «Муже и жене» [8], как в мордовских верованиях, присутствует образ Матушки-Ветра, мифологической фигуры, четверо сыновей которой – ветры, прилетающие с четырех сторон света. Сказка «Василиса Премудрая и Морской царь» [9], с ее мотивом «продажи себя заранее», присутствует как в русском, так и в мордовском репертуаре: старуха, появляющаяся из леса, как Морской царь из воды, демонстрирует еще большие каннибальские инстинкты, чем в русской сказке. В сказке «Сивко-Бурко» [10] герой режет несчастную кобыленку, свежует ее, развешивает шкуру на заборе, а потом зовет волшебного коня из потустороннего мира. Уж не объясняется ли этот эпизод, повторяющийся трижды и не совсем понятный в русском контексте, мордовскими жертвоприношениями лошадей? Рукопись сказки была найдена в Пермской губернии, где русские и финно-угорские деревни соседствовали между собой. Это можно считать доказательством финно-угорского влияния на русскую сказку.
• Жертвенные праздники русских и славян вообще (братчина) похожи на еще более популярные праздники у мордвы. Праздники женщин, шире распространенные у финно-угров, чем у русских, носят похожие на русские названия: «бабане каша», «бабане моленье». Эти праздники позволяют понять концептуальную основу русских праздников, частично или полностью забытых.
• Целительские обряды, исполняемые женщинами и носящие явный отпечаток шаманизма, были распространены по всей России и особенно на Русском Севере (где на них сказалось влияние карельских и ижорских племен, соседствовавших с русским населением).
• Легенда о сотворении мира, с соперничеством между Богом/Сатаной (имена могут быть другими), существует и у мордвы, и у большинства финно-угорских племен. Книжная форма, которую она приняла у мордвы, показывает, что ее заимствовали у русских: в Шайтане легко узнать искаженное слово «Сатана». На финно-угорских территориях сохранилась, однако, и оригинальная версия этой легенды: та, где мир происходит из утиного яйца.
Повторимся, что наше исследование финно-угорских обрядов и верований ни в коем случае не является исчерпывающим. Несмотря на его предварительный характер, оно показывает, что существует обширное поле для изучения взаимосвязей и взаимовлияний между русскими (и шире – славянскими) верованиями, с одной стороны, и финно-угорскими – с другой. Следовало бы попытаться выявить, какие элементы являются результатом влияния русских на финно-угров или, наоборот, финно-угров на русских, а также определить, какие из них принадлежат к общему фонду верований, восходящему к особенно древнему этапу человеческого развития, независимому от языковых групп. Необходимость углубленного изучения этого вопроса уже отмечали Зеленин, Смирнов, Гаспарини, Рыбаков и многие другие.