Женский сверхъестественный персонаж, один из самых распространенных и типичных в русских волшебных сказках. Его полное имя – Баба-яга костяная нога, где первое слово, баба, означает как женщину вообще, простолюдинку, крестьянку, так и каменного идола, и колдунью. Второе, яга, – это имя собственное, встречающееся, с некоторыми фонетическими модификациями, во всех славянских странах [9]. По Фасмеру, происхождение этого имени неясно. Предлагается различная этимология. У Афанасьева она наиболее любопытная: по его мнению, «яга» восходит к индоевропейскому ahi, «змея» [10]. Получается, что Баба-яга происходит от змеи, что объясняет ее необычную ногу и ставит ее в один ряд с персонажами древних мифологий, у которых вместо ног хвост.
Русские фольклористы давали этому персонажу различные толкования: от простой колдуньи до богини и переодетого женщиной вождя племени в обрядах инициации у первобытных народов [11].
Судя по ее действиям, Баба-яга может быть как противницей главного героя, так и помощницей. Рассмотрим ее характеристики.
Баба-яга – колдунья
Летая в ступе, она появляется внезапно, похищает маленького мальчика и, размахивая толкачом, утаскивает его к себе, чтобы изжарить («Баба-яга и Филюшка» [12]). Однако непосредственно процесс готовки она доверяет своей дочери, а сама снова отправляется «на охоту». Дочь, не такая хитроумная, как мать, дает Филюшке себя обмануть, и он жарит ее в печи. Уверенная, что ест Филюшку, Баба-яга съедает свою дочь, а потом катается по ее косточкам; поняв свою ошибку, она гонится за Филюшкой, но не догоняет.
Баба-яга. Иллюстрация В.С. Бибикова, 1949 г.
Баба-яга описана здесь как охотница, летающая в ступе и преследующая добычу; «катание» по костям съеденной жертвы можно истолковать как колдовскую практику, принятую в охотничьих племенах и направленную на воскрешение съеденного животного (Афанасьев, Зеленин). Каннибализм здесь не вызывает сомнений. Многочисленные черты указывают на охотничье сообщество, равно как и на крестьянское, с примитивным сельским хозяйством (ступа и толкач). Прослеживается также разница в обращении с мальчиками и девочками.
Баба-яга – воительница
В конце сказки «Баба-яга и Заморышек» [13] Баба-яга хочет убить Заморышка и сорок его братьев, но по ошибке убивает сорок своих дочерей. Разъяренная, она «страшно озлобилась, приказала подать свой огненный щит, поскакала в погоню и начала палить щитом на все четыре стороны». Здесь явственно видно противопоставление мальчиков/девочек; Баба-яга защищает своих дочерей, скачет на коне и разбрасывает вокруг огонь своим щитом. Дело происходит на озере. Ее стремление покончить с мальчиками понятно, но в качестве средства она выбирает стрельбу, как амазонка, а не каннибализм.
В сказке «Ивашко-Медведко» [14] действие происходит в пустой избе в лесу. Баба-яга живет не в ней, а под землей. Но она поднимается оттуда в своей ступе, «размахивая толкачом». Она нападает на спутников героя, бьет их, у каждого вырезает из кожи на спине ремень, а потом исчезает. Когда наступает очередь героя, он сам бьет Бабу-ягу и вырезает у нее из кожи на спине три ремня, прежде чем запереть ее в погребе. Ей удается сбежать. Она возвращается под землю, и герой спускается за ней. Там он встречается с дочерью Бабы-яги: на этот раз это красивая девушка. Она просит Ивашко увести ее с собой и объясняет ему, как одолеть ее мать. Таким образом, она предает мать, чтобы сбежать с Ивашко. Здесь показаны неоднозначные отношения между матерью/дочерью, которые многие исследователи игнорируют.
Речь идет о противостоянии и служении, напоминающих ритуалы инициации; Баба-яга живет под землей, и у нее есть дочь, которая ей сопротивляется. Дочь, как Василиса Премудрая, хочет покинуть архаичный мир, где доминирует материнская фигура (клан матери, если говорить вообще).
Баба-яга – помощница
Герой/героиня приходят к Бабе-яге, которая в данном случае живет в избушке в лесу. Оказавшись там, он/она подвергается испытаниям. Он/она доказывает свою ценность. В благодарность герой получает волшебный предмет и/или добрые советы, которые позволят ему продолжить путь и достигнуть цели.
Антураж Бабы-яги (избушка на курьих ножках, допрос, который ожидает чужака) неизменен; он выражается в формулах, которые повторяются из сказки в сказку. Так, в «Живой воде и царевне» [15]: «На опушке темного леса увидел он избушку на курьих ножках: “Избушка-избушка! Повернись к лесу задом, а ко мне передом”. Избушка и повернулась».
Баба-яга делает подарки: «Подарила она ему кобылицу величины невиданной». Далее следуют советы [16]: «Оставь твоего коня и возьми моего сокола» [17]. Она может дать клубочек, который указывает дорогу [18] (и напоминает миф об Ариадне). Подарки Бабы-яги в основном связаны с перемещениями из одного мира в другой: лошадь или сокол, но также клубок, кольцо и т. д. [19], которые герой/героиня катят перед собой и которые приводят их к цели. Также Баба-яга может подарить героине череп, который поможет ей избавиться от врагов (сказка «Василиса Прекрасная» [20]), и в этом нет ничего удивительного, потому что Баба-яга связана с миром мертвых.
Баба-яга – хранительница мира мертвых
Этот аспект персонажа анализирует Пропп; избушка, которая поворачивается, чтобы пропустить путника, – это, по его мнению, пограничный пост. В «Заколдованной царевне» говорится: «Стояла там одна-единственная избушка: за ней ни дорожки, только темный лес» [21]. Баба-яга живет в этой избушке, занимая ее полностью: «Лежит там Баба-яга, голова впереди, одна нога в углу, другая – в другом» [22] или «ноги по углам, нос в потолок упирается» [23]. По Проппу, избушка – это гроб. Так объясняется и костяная нога Бабы-яги. Баба-яга, сама мертвая, охраняет царство мертвецов. Она почти всегда старая, с отталкивающей внешностью.
В данном случае аспект каннибализма отсутствует; она довольствуется угрозами, как в канонической формуле, которую произносит по прибытии героя: «Фу-фу-фу! Прежде русского духу слыхом не слыхано, видом не видано; нынче русский дух на ложку садится, сам в рот катится!» [24] Эта формула относится не столько к русскому, сколько вообще к живому – Баба-яга, сама мертвая, ненавидит запах живых. Основываясь на этом, Пропп проводит параллель с архаическими концепциями смерти и ритуалами инициации юношей в, скажем так, примитивных обществах [25]: в этих обществах мальчики-подростки, кандидаты на инициацию, должны были пережить фазу фиктивной смерти, за которой следовало воскрешение, – они умирали из детской жизни и возрождались взрослыми. Такой переход, устроенный обществом, подразумевал тяжелые испытания (ампутацию пальца, нанесение шрамов и т. д.), а затем обрезание. Эпизоды, в которых герой попадает в избушку в лесу и где пугающий персонаж подвергает его допросу и испытаниям, прежде чем вручить дары, которые позволят ему жениться, действительно напоминают ритуалы инициации у племен Австралии и Океании, на которые любят ссылаться этнографы.
Баба-яга – повелительница леса и диких животных
Баба-яга обладает безграничной властью над лесными обитателями. В «Красе ненаглядной» [26]: «Посланцы есть у нее по всему свету. Первые среди них звери лесные, вторые – птицы небесные, третьи – рыбы и гады морские. Всяка земная тварь ей подчиняется».
Это свидетельство архаичного устройства общества, где женщина/мать/старуха всеми правит. Также данная характеристика связана с охотой и системой семьи, в которой женщина становится матерью без мужа.
Сексуальность Бабы-яги и семейные отношения
Эта тема мало изучается, потому что Баба-яга обычно старая и живет одна. Однако в «Царевне-лягушке» находим: «Перед ним на печи, на девятом кирпичи, лежит Баба-яга костяная нога <…>, груди на крюк повесила». В другой сказке, про Василису Премудрую, у нее «груди лежат на полке» [27]. Хотя ни ее муж, ни любовник нигде не упоминаются, у Бабы-яги есть дети, обычно одна или несколько дочерей.
Когда у Яги имеется с героем родственная связь, она всегда представляет род его невесты, жены или матери – никогда отца. «Так это ты на моей дочке женился!» [28] – говорит она герою. Отсюда можно сделать вывод, что мать героя – по женской линии родственница Бабы-яги. Обряд инициации, по Проппу, состоял в том, чтобы ввести юношу в семью будущей жены и чтобы там его подвергли испытаниям. Русская сказка воспроизводит эти давно исчезнувшие семейные и социальные отношения.
Солнечная сторона Бабы-яги
В «Василисе Прекрасной» [29] героиня Василиса, придя к Бабе-яге, спрашивает у нее, кто такие красный всадник, белый всадник и черный всадник, которых она встретила на дороге. Баба-яга отвечает: «Это день мой, в белом <…>. Это мое солнце, в красном <…>. Это ночь моя, в черном». После чего добавляет: «Все верные мои слуги!» Получается, Баба-яга командует и небесными явлениями, днем и ночью. В «Марье Моревне» [30] говорится: «Над рекой огненной живет Баба-яга. На коне крылатом каждый день облетает она землю». У Бабы-яги есть схожие черты с Фебом [31].
В целом она охотница и людоедка, воительница и амазонка, страж загробного мира, царства мертвых и самой смерти, предводительница обряда инициации, провидица, хозяйка леса и лесных зверей; она летает и командует небесными явлениями; наконец, ее семейные и сексуальные отношения являются свидетельством архаического матриархата. Поэтому многие исследователи усматривают в ней полустертое воспоминание о Великой Богине со множеством атрибутов. Пропп видит в Бабе-яге хозяйку, покровительницу и переодетого вождя племени. Доисторические и мифологические черты этого персонажа делают Бабу-ягу более значительной, чем просто колдунья – которой она, конечно, тоже является.
Почти во всех случаях она старая, и стоит себя спросить, не является ли эта черта, устойчивая, но не абсолютная [32], указанием на ее статус устарелого божества, принадлежащего к далекому прошлому – даже на момент сочинения сказки. Эту гипотезу подтверждает и то, что у нее есть свита, обычно из девушек и женщин, владеющих колдовскими чарами, которые отчасти похожи на нее, но имеют и собственные отличительные свойства, из-за которых могут конфликтовать. Здесь присутствует противопоставление молодости/старости; среди таких учениц/наследниц Бабы-яги и одновременно ее антагонисток можно вспомнить царевну-лягушку, Василису Премудрую… и даже ее собственную дочь.
Баба-яга, таким образом, обладает всеми особенностями божества первого плана, но давно исчезнувшего. Пропп сравнивал ее с хозяйкой леса из Ригведы. В отсутствие письменного текста доказать это невозможно. Если опираться на современность, то не могут ли быть духи леса, или лешие, широко распространенные на севере России, ее подчиненными мужского пола? Отметим также, что в финно-угорской мифологии (у мордвы) вплоть до XIX века присутствовал дух леса – женского пола, с каннибальскими наклонностями, по имени Вир-ава. Его изображали в виде молодой женщины, обладающей многими чертами, общими с Бабой-ягой (в частности, одной ногой, что не мешает ей бегать).
Девица – обязательный персонаж волшебной сказки. Как показывает Пропп, этот образ входит в структуру сказки как объект, венчающий путь героя. Девица обладает некоторыми признаками, делающими ее сверхъестественным существом:
• Она может быть наполовину зооморфной, превращаться в лягушку, журавля, лебедя [33] либо змею, медведицу [34] и т. д. Превращения происходят спонтанно: рассерженная, она превращается в звезду и взлетает на небо («Иван Быкович» [35]).
• Она связана с солнцем: эпитет, которым она описывается (красный, в значении «красивый, сверкающий»), также применяется к солнцу, которое в русском фольклоре представлено в женском роде. Царство, где она живет, связано с солнцем или с золотом.
• У нее есть связь с живой водой источников и озер. Ее часто замечают там купающейся в виде лебедя, голубки [36] и т. п., но она может и сама источать воду, возвращающую молодость: «С ее рук стекает вода молодости и жизни» [37]. Разделяют два следующих подтипа девиц.
Василиса Премудрая
Василиса Премудрая [38], царевна-лягушка являются творительницами природы, изобретательницами сельского хозяйства, брака и культуры (в противоположность Бабе-яге, связанной с охотой). Своим танцем царевна-лягушка сотворяет озеро и птиц: «Махнула правым рукавом, и появилось озеро, махнула левым, и поплыли по озеру лебеди» [39]. Василиса Премудрая отвечает за сельскохозяйственные работы: вспашку поля, сев, жатву – и наутро приносит царю свежеиспеченные пироги [40]. Царевна дарит семена, из которых вырастают плодовые деревья [41]. Елена Премудрая ездит в золотой колеснице и учит своих гостей заклинаниям и заговорам [42]. Василиса – строительница (она возводит дворцы, мосты, церкви [43]). Царевна-лягушка занимается женскими делами, ставшими повседневными и потому банальными в сельской местности (печет хлеб, шьет рубахи, заплетает косы), но совершенно незнакомыми охотничьим племенам; эти дела, которые Баба-яга игнорирует, в сказке намеренно преувеличиваются [44]. Точно так же, как существует герой культуры, в ней следует видеть героиню культуры [45].
Там, где есть указания на ее происхождение, девица зачастую бывает племянницей/внучкой Бабы-яги (или другой ее родственницей); она живет в плену у чудища, с которым тоже может иметь родственные связи (Василиса Премудрая), либо же чудище крадет ее, чтобы она составляла ему компанию [46].
Царевна, Краса ненаглядная и другие
Царевна фигурирует в серии сказок Афанасьева [47]. Она идентифицируется с природой: из ее ладоней и ступней течет живая вода, под мышками растут яблони со спелыми яблочками, а ее дыхание напоминает шелест дубовых листьев. Она – сама земля. Она живет в женском окружении, в неприступной крепости, которую часто охраняет гигантский змей. Она – амазонка и командует другими такими же воительницами. Подступиться к ней – для героя мужского пола настоящий подвиг, при котором он рискует лишиться жизни. Застать ее врасплох можно только во сне. Действия героини цикличны: сначала она тратит большое количество энергии (свои физические силы, сексуальные способности, свою опасную привлекательность – все ее достижения многократно преувеличены), после чего погружается в сон, от которого ничто ее не может пробудить. Она может называться также Красой ненаглядной (отсюда и эпитет «красная», также применяемый к солнцу), может Усоншей (от слова «сон»). Как богатырь, спящий перед битвой, во сне она набирается сил: ее сон – тоже богатырский, как и ее подвиги. Сцена, когда главный герой похищает ее спящую, не только эротическая: это проявление иерогамии. Речь идет о пробуждении земли по весне, возрождении сил природы. Главный герой – герой в прямом смысле слова, ведь он одерживает над ней верх. Она производит на свет близнецов, доказывая свою сверхчеловеческую жизненную силу. Чаще всего в конце сказки она забирает героя в свое царство [48]. В этом тоже прослеживается аллюзия на амазонок, а также на героиню чешского фольклора Власту [49], одновременно с «мифологизацией» персонажа, ассоциирующегося со спящей землей.
Персонаж Кощея Бессмертного существует в сказках всех славянских народов. Он относится к категории противников главного героя; как вихрь или змей, он похищает девицу. Роль героя – освободить пленницу. Мы не упоминаем Кощея в главе «Враждебные силы», потому что его присутствие ограничивается только жанром волшебной сказки. В других Кощея можно встретить лишь эпизодически.
Этимология его имени ясна. По Фасмеру, корень kas или kos восходит к турецкому, означающему «пленник, раб»; на древнерусском этот корень имеет также смысл «неполовозрелый». Кроме того, фонетическая близость этого корня с современным русским словом «кость» оказала влияние на графические изображения персонажа, сделанные в XIX веке. Кощея традиционно изображают в виде старика, худого, как скелет. Он или сидит голый на лошади, или предстает в богатых одеяниях в окружении роскоши, но внешность у него всегда отталкивающая. Строка Пушкина из пролога к поэме «Руслан и Людмила», «Там царь Кощей над златом чахнет», определенно сказалась на восприятии персонажа как старого скряги. В народных сказках подобные интерпретации отсутствуют [50]. То же самое касается чуть более современной интерпретации Кощея как врага человечества – в первую очередь женской его половины. В действительности женщины, которых он у себя удерживал, вовсе не были его жертвами (скорее, жертвой являлся он сам, потому что они нападали на него при первой же возможности – см. сказку «Марья Моревна»). Все эти представления порождены литературой и деривативны. В волшебной народной сказке описаний Кощея никогда не бывает. Можно лишь предположить, что на прекрасного юношу он не похож – судя по впечатлению, которое Кощей производит на женщин, которых похищает и заставляет жить у себя.
Уточним характеристики Кощея в русских сказках: он не ходит, а перемещается с вихрем или на волшебном коне. Он участвует в войнах и в охоте. Плененный воительницей Марьей Моревной, он двенадцатью цепями прикован к стене; чтобы освободиться, он выпивает три ведра воды (вода обладает целительными свойствами и возвращает к жизни). Он может жить как во дворце, так и в простой избе. Приметы каннибализма у него сильно ослаблены: они ограничиваются обостренным обонянием. Так, в «Красе ненаглядной» он появляется с вихрем и обращается к Красе, которая прячет Ивана-царевича: «Русским духом пахнет! Уж не Иван ли царевич тут?» [51] Однако, как простой смертный, он довольствуется тем, что готовит ему девица, которую он похитил.
Его окружение, как у других вражеских сил, женское. Это могут быть одна или несколько дочерей (царевна-лягушка), либо те, кого он похитил – невесты главного героя (Марья Моревна, Краса ненаглядная). Его дочь, царевна-лягушка, – сверхъестественный персонаж. Похищает он обычно или воительницу, или обычную женщину. С хитроумием Макиавелли та притворяется влюбленной, чтобы выведать секрет его смерти. Это ей неизменно удается.
Все эти черты Кощея указывают на его принадлежность к потустороннему, враждебному миру. Кощея определяют его слова, его действия, но в первую очередь его смерть. Смерть у него внешняя, откуда и прозвище Бессмертный (буквально «без смерти») [52].
Эта смерть может быть двух видов: она либо заключена в яйце, либо связана с конем. В первой форме она встречается в сказках разных народов по всему миру, во второй присуща только восточнославянскому фольклору. Больше всего Кощея характеризует даже не его смерть сама по себе, а место, где она находится, – он-то, как мы уже поняли, «Бессмертный».
1. Смерть в яйце: Кощей открывает секрет своей смерти (точнее, тайну места, где она находится), всегда в похожих выражениях: «На море-океане, на острове Буяне, растет старый дуб, на верхушке дуба того сундук, в сундуке заяц, в зайце утка, а в утке яйцо. В этом яйце моя смерть!» Девица, добившаяся его доверия, тут же передает информацию герою, тот добывает яйцо, разбивает его, и смерть приходит к Кощею.
2. Смерть Кощея, связанная с конем: Иван-царевич получает от Бабы-яги волшебного коня за то, что три дня пас ее диких кобылиц. Подаренный конь убивает Кощея ударом копыта в грудь.
Кощей – персонаж интернациональный [53]. Сказки, легенды, верования во внешнюю смерть имеют множество параллелей; самым древним из письменных свидетельств в этом отношении является египетская сказка о двух братьях (XV век до н. э.): там главный герой, убегая от противника, оставляет свое сердце «на верхушке кедра». В сказке братьев Гримм «Хрустальный шар» смерть колдуна содержится в хрустальном шаре. В рассказе Люзеля присутствуют два персонажа одноименных сказок: «Тело без души» и «Волшебник Ферраджио». Лоб у волшебника Ферраджио из семи медных пластин; надо проломить их, чтобы наступила его смерть [54]. Существуют также версии баскские, шотландские, грузинские. Фрэзер, изучавший тему внешней души, ссылается на сибирские поверья; так, якуты считали, что у шамана несколько душ, одна из которых – его жизнь; эта жизнь хранится в кабане, и если кабан умрет, шаман умрет тоже.
Широчайшее географическое распространение этого верования доказывает, что концепция внешней души (или смерти) соответствует определенной стадии развития человеческого мышления. Некоторые авторы считают, что она может быть связана с концепцией тотема – животного, предположительно имеющего особую связь с конкретным человеком/племенем: если человек умирает, он возрождается к жизни этим животным. Отсюда и важность, которую придают такому типу верований – точнее, связи «животное/человек». В большинстве случаев этот сюжет связан с мотивом благодарности от животного; если речь идет о смерти, вызванной животным, в сказке обычно присутствует мотив животных-побратимов (см. сказку «Марья Моревна»); в «Царевне-лягушке» присутствует мотив животного-супруги.
Никакое психологическое или социологическое объяснение не подходит к мотиву внешней смерти, здесь применимы только историко-этнографические знания. Стоит задаться вопросом, почему в сказках Кощей становится враждебной силой, которую необходимо уничтожить. Возможно, он принадлежит к загробному миру, то есть представляет собой часть верований, уже отвергнутых, но еще не полностью стершихся из памяти [55]. Поскольку главное в этом сюжете – смерть Кощея, его необходимо демонизировать, чтобы убить, не испытывая мук совести. Следует задуматься также, не относится ли он, со своим женским окружением, к какому-нибудь материнскому клану, как Морской царь?
Морской царь – не самый распространенный персонаж русских волшебных сказок, но в тех, где он есть, он является ключевой фигурой. У него могут быть замены: Чудо-Юдо, черт, колдун Ох и т. д. Эти сверхъестественные персонажи принадлежат к потустороннему миру и чаще являются враждебными силами. Как Кощей Бессмертный, они – характерные фигуры волшебной сказки.
Ни у одного из этих персонажей нет подробного внешнего описания. Про Морского царя известна лишь среда его обитания – водная (море, озеро [56]). Однако о многом говорят его прозвища; так, у Афанасьева [57] находим: «Морской царь», «Водяной», «черт», «Чудо-Юдо», «царь с некрещеным лбом». В других источниках встречаются также «чудище лесное», «царь Ирод», «Сатана» и даже «ад». Два из этих прозвищ позволяют составить некоторое представление о физическом облике персонажа: «черт с семью шишками», «сам с ноготок, а борода с локоток». Эти описания отчасти указывают на среду его обитания (водную, но иногда и лесную, в любом случае связанную с природой), с другой стороны – на некоторую монструозность и, наконец, на принадлежность к еретическому, по крайней мере языческому, миру. Родственный этим персонажам колдун Ох (в серии сказок о тайном знании [58]) физически не описан, но появляется, когда старуха, мать главного героя, садится на его могилу, что указывает на его связь с потусторонним, или подземным, миром.
Представление об этих персонажах дает также их окружение, исключительно женское: у них есть дочь/дочери, иногда жена или сестра, но нет родственников мужского пола [59]. Дочь – центральная фигура, часто упоминающаяся в названии сказки.
Морской царь действует и говорит по определенному сценарию во всех сказках, где встречается. Сюжет таких сказок – они относятся обычно к самым старинным – отражается в их названии: «Черт и девица-краса», «Василиса Премудрая и Морской царь». Его можно встретить во многих народных преданиях [60]. В русском фольклоре более 400 вариантов сказок, где он упоминается; во французском их около 100 («Прекрасная Евлалия»). Это много говорит о популярности данного персонажа. Одна из самых ранних письменных версий – индийская «Сомадева» (XI век). Интерес к этой сверхъестественной мужской фигуре – в первую очередь из русских сказок – вызывается ее древним происхождением, поскольку она существует с доисторических времен.
Данный персонаж с несколько размытыми свойствами (любое его изображение является исключительно плодом фантазии иллюстратора) позволяет составить представление о различных концепциях отцовства в древние эпохи [61]. Сюжет сказки, где он появляется, обычно затрагивает двух отцов (отца сына и отца дочери), которые ведут себя диаметрально противоположно. Стоит спросить себя почему. Одновременно это поможет понять концепцию «сверхъестественного», равно как и историческую относительность понятия отцовства.
Отец сына характеризуется мотивом так называемой «отложенной продажи»: в ходе путешествия царь/купец подходит к озеру – его мучает жажда. Он склоняется к воде, и Морской царь хватает его за бороду со словами: «Отпущу, если отдашь мне то, что есть у тебя дома, а ты этого не знаешь». Царь считает, что знает обо всем, что у него есть, поэтому соглашается: без своего ведома он обещает отдать новорожденного сына. Правда, отдавать надо не сразу – только когда он повзрослеет.
Таким образом, отец сына: а) отсутствует дома; б) не знает, что у него родился сын; в) имеет на сына лишь временное влияние. Отношения «отец/сын» характеризуются отсутствием, ограниченной властью и неспособностью женить сына. Тем не менее отец дает сыну имя, а вместе с ним и указание на социальную принадлежность: Иван-царевич или Иван – купеческий сын. Когда сын достигает половой зрелости, фигура отца отступает на задний план.
В продолжении истории выясняется, что Морской царь тоже отец, но отец девочки, героини. Получается, отец девочки знал то, чего не знал отец мальчика. Он знал, что мать Ивана беременна, а отец Ивана был не в курсе. Отец сына – ординарный, эпизодический персонаж. Отец дочери – персонаж сверхъестественный и в то же время с выраженным присутствием, который заранее определяет ее судьбу, сыплет угрозами и выражает свой гнев. Путем некоторых рассуждений можно прийти к выводу, что он принадлежит к семье/клану матери Ивана – скорее всего, приходится ему дядей по материнской линии (одним из дядьев). В отличие от отношений «отец/сын», отношения «отец/дочь» характеризуются присутствием и мудростью отца, его способностью выдать дочь замуж, а также тем фактом, что своего имени он ей не передает (у отца и дочери собственные, независимые имена). Если у отца сына тот обычно один (по крайней мере, один упоминается в сказке), у отца дочери она не одна (у героини множество сестер – 3, 7, 12, 77), что довольно подозрительно с учетом того, что мать/матери этих девочек нигде не фигурируют. Можно сделать вывод, что «дочери» приходятся друг другу двоюродными сестрами, а Морскому царю – племянницами. Морской царь одновременно отец и дядька; он глава семейной организации, в которой учитываются только девочки и женщины, то есть материнского клана. Что касается Бабы-яги, которая дает советы и наставления, у нее тоже есть родственная связь с этим кланом (она мать, бабка, сестра, тетка…), и она тоже им по-своему управляет. Получается, что клан матери Ивана устраивает брак Ивана, а его отец из этих демаршей исключен. Велика вероятность, что Иван на самом деле женится на своей двоюродной сестре. Пропп видел связь между мотивом «отложенной продажи» в русских сказках и ритуалом инициации в племенных обществах: «<…> прежде чем выдать невесту замуж в другую семью, семья будущей жены подвергала жениха обрезанию и инициации» [62].
Такие брачные демарши представляли определенную опасность как для отца Ивана, так и для него самого: различные угрозы, волшебные задания, которые невозможно выполнить собственными силами. Иван проходил их и одерживал победу благодаря помощи героини. Мы не станем обсуждать сами задания, поскольку они обычно подчеркивают ценность и способности героини (см. выше), кроме последнего, за которым следует побег молодой четы: оно состоит в том, чтобы опознать нареченную из двенадцати или семидесяти семи других девушек, которые внезапно становятся ее двойниками (хотя раньше не были). Василиса помогает возлюбленному узнать ее среди остальных. Более ясно задача описана в «Хитрой науке», где колдун Ох «выводит 12 юношей (или двенадцать девушек), похожих друг на друга», он «выпускает их» непонятно откуда: из-под занавеса, из своей шапки, иначе говоря, из своей символической вагины [63]. Этот фокус – воображаемые роды персонажа одновременно мужского и женского пола – Василиса не только никогда не повторяет и не имитирует, наоборот: он вызывает ее гнев. Именно из-за этой демонстрации она решает покинуть свою семью и перейти в семью Ивана.
Таким образом, мы имеем дело с любопытным гибридным персонажем, обладающим одновременно мужскими и женскими характеристиками. Другие мужские представители женской линии, с которой Иван должен породниться через брак, – это, как мы уже видели, черт, Чудо-Юдо, а также змей.
Теперь рассмотрим черта. Либо у него есть дочери на выданье, либо он помогает герою жениться на Елене Премудрой. Змей не только похищает женщин, но и живет в женском окружении – зачастую еще более прожорливом, чем он сам. Он тоже предлагает герою, в своеобразной манере, жениться на своей сестре или дочери, и между ними начинается бой, когда герой дерзко отвечает: «Я не жениться пришел, а покончить с тобой!» [64] В сказке, записанной Зелениным (№ 24), юноша приходит прямо к «чудищу лесному», и между ними завязывается следующий диалог: «Здравствуй, отец! – говорит юноша. – Какой ты мне сын? Кто ты такой? – Меня прислали, чтобы ты меня съел [65]! – Не стану я тебя есть. Женись на моей дочери, но сначала исполни задания, что я тебе дам». Все эти персонажи – одновременно пожиратели и сваты.
В лесном чудище можно видеть образ вождя племени или же представителя женского (материнского) клана. Баба-яга и красна девица тоже относятся к этой семейной организации, которую герой либо принимает, вступая в брак, либо отвергает и пытается уничтожить.
Эти сверхъестественные персонажи являются отражением, драгоценным, хотя и деформированным – путем их обвинения и даже внушения отвращения к ним, – семейной организации, в которой счет ведется поколениям женщин/девочек и в которой мужчина играет роль не только отца (отношения «отец/дочь» присутствуют, но не выводятся на первый план), но и дядьки по материнской линии. По сути, это авункулат, описанный в этнографии, с древних времен сохраняющийся в народной памяти. В сказке система детско-родительских отношений фиктивная (воображаемая), но она свидетельствует о том, что и сверхъестественное подчиняется определенным законам. Одно из достоинств русской народной сказки в том, что она сохранила для нас отголоски таких общественных отношений, ныне почти исчезнувших из других изустных традиций.
Пропп в главе «Загадочный лес» делает вывод, что «лесная религия» в сказках мертва – и была мертва на момент, когда эти сказки сочинялись. Вождь поэтому становится злым волшебником, мать – главой жуткого племени, пожирающего детей отнюдь не символически, а «все, что было священного и пугающего, превращается в гротеск, полугероический, полукомический».
Отголоски такой семейной организации присутствуют и в русских былинах. Они всегда касаются врага. Так, в былинах, где упоминается семья Соловья-Разбойника, у этого последнего есть дочери и зятья, но нет сыновей. То же самое относится к Морскому царю в былине «Садко»: у него сто дочерей и ни одного сына. В былинной оптике, гораздо более христианизированной и мизогинной, чем у волшебных сказок, этих персонажей следует безжалостно убивать или избегать любой ценой.
Герой волшебной сказки – человек, который покидает реальный мир и проникает в потусторонний, чтобы остаться там или, наоборот, уничтожить его. Главное здесь – сам переход (из одного мира в другой). Верным является и предположение о том, что речь здесь идет о мистическом путешествии шамана.
Как правило, герой одарен многими добродетелями (стойкостью, мужеством, силой, удачей и зачастую красотой), которые немедленно проявляются, стоит ему столкнуться с испытаниями. Обычно его зовут Иваном, но, в зависимости от сказки, он обладает разными отличительными характеристиками. Происхождение его тоже может разниться: он либо чудесного рождения, либо является героем-«неудачником».
Герой чудесного рождения
Герой чудесного рождения появляется на свет из чурбана («Терешечка», «Чурбан» [66]), горошины, проглоченной матерью («Покатигорошек» [67]), из мозговой косточки, брошенной в печь («Ивашко-Медведко» [68]), рыбы, которую мать поела («Буря-богатырь», «Иван Быкович» [69]), животного (медведя, собаки, коровы) («Ивашко-Медведко», «Иванко-Медведко», «Иван собачий сын», «Иван Быкович» [70]). Волшебным считается также рождение в составе двойни, тройни и т. д. («Два Ивана солдатских сына», «Зорька», «Семь Симеонов» [71]); или из человеческого праха («Надзей, попов внук» [72]).
Такой герой обладает волшебными свойствами, которых его братья лишены. Также у него есть миссия, прекрасно изложенная в белорусской сказке «Покатигорошек» II. Там мать проглотила катившуюся горошину, из горошины зачала ребенка, но тот, не родившись вовремя, предупредил ее: «Не ждите меня, мама, рано, зато буду я защитником и вам и всем добрым людям!» Такая задержка с рождением является особым обстоятельством, превращающим его в настоящего силача, готового ко встрече с любыми преградами и соперниками – в частности, со змеем. Это объясняет сам змей: из-за того, что мать носила Покатигорошка на «девять дней, девять часов и девять минут» больше, чем нужно, он стал змею достойным соперником. Доказательство тому – поражение его старших братьев, обычного рождения, перед тем же змеем. В одной из вариаций («Василиса золотая коса и Иван-Горох» [73]) змей говорит: «На роду моем написано, что будет мне супротивник Иван-Горох, и родится он от горошинки». Герой, таким образом, рождается на свет, чтобы стать спасителем (здесь своей семьи); одновременно он избран сверхъестественными силами и потому является фигурой мифологической.
Чудесное рождение происходит без участия отца. Мы уже видели подобное в сказках про Морского царя и здесь констатируем то же обстоятельство: в «Двух Иванах, сыновьях солдата» близнецы описываются как солдатские дети, но сам солдат (как Арлезианка) в истории вообще не фигурирует. Пропп, проанализировав данную константу в статье «Чудесное рождение», пришел к выводу, что все эти сказки восходят к периоду, когда зачатие считалось результатом не только сексуального акта, но и употребления матерью в пищу фруктов, овощей, кусков туши животного или золы. Эти верования, хотя и стершиеся, остались закреплены в устойчивых предрассудках. Следует также заметить, что такие верования периодически возрождались в исключительных ситуациях (например, в качестве протеста новому порядку). Герой чудесного рождения единственный оказывается способным на удивительные подвиги и потому идеализируется. Такая интерпретация сближает его с более часто встречающемся героем народных сказок, которого можно назвать «неудачником».
Герой-«неудачник»
Такой герой типичен для народных сказок, имеет множество вариантов и существует по всему миру. В русской сказке это младший из трех братьев (сказки о жар-птице, о живой воде [74]), дурак («Сивко-Бурко», «Емеля-дурак» [75]), лентяй («Фролка-лентяй», которого также называют сидень [76], «Заморышек» [77]), инвалид («Илья Муромец» [78]), злой («Маленький кусочек» [79]), счастливчик помимо своей воли («Дурак и береза» [80]), растратчик, оказавшийся без копейки («Бессчастный» [81]), незадачливый («Данила-Бессчастный» [82]), сирота («Жар-птица и царевна» [83]), вдовий сын («Волшебное кольцо» [84]), наследник, растративший отцовское наследство («Незнайко» II [85]), солдат без копейки («Неумойка» [86]), ребенок, проданный родителями («Марко Богатый и Василий Бессчастный» [87]), дети бедных стариков («Чудесный конь» [88]). Будь то герой или героиня, начало их жизни похоже, хотя у героини вариантов меньше. Она может быть младшей из трех сестер, часто дурочкой («Финист Ясный Сокол», «Золотое яблочко» [89]), сиротой без матери («Мороз красный нос», «Дочь и падчерица», «Василиса краса», «Волшебное зеркало» [90]).
Таким образом, несмотря на разные ситуации, герой вначале социально ниже (в том числе по отношению к братьям/сестрам), но привлекает к себе расположение волшебных сил или сверхъестественных персонажей из потустороннего мира, что позволяет ему преуспеть там, где другие терпят поражение. Это и привлекает к нему интерес – даже в современности.
Эволюция героя в ходе развития сюжета (от изначального невыгодного положения до финальной трансформации) часто подразумевает протест против существующей власти и порядка. Большинство таких сказок отличаются выраженным демократическим духом – особенно это касается сказок русских. Часто встречаются сюжеты, в которых перед героем, поднявшимся из низов, пасуют сильные мира сего (генералы, министры и даже сам царь) (сказки о жар-птице и т. д.). Так, в «Емеле-дураке» генерал, министры и в конце сам царь вынуждены согласиться с требованиями дурака и удовлетворить их.
Возьмем для примера сказку «Звериное молоко» II («Дурак и его сестра» [91]): старший брат получает все наследство. Младший брат (дурак) и сестра вынуждены жить в хлеву. Дурак охотно уступает деньги и комфорт старшему брату, расчетливому эгоисту: «Хочешь золото? На, бери!» Он демонстрирует одновременно щедрость, нерасчетливость, но и уверенность не только в своих силах, но и в волшебной помощи, которую получит. Он отправляется в лес, и там происходит чудо. Обретя внезапно титаническую силу, он с корнем вырывает из земли деревья, чтобы расчистить себе путь, сражается с разбойниками и побеждает их способом, возможным разве что в сказке: хватает одного из них за ноги и раскидывает им, как орудием, всех остальных. Не ценящий материальные блага и отверженный обществом, он обращается к лесу, который и дает ему чудесную силу. Он проявляет сострадание к обездоленным (в частности, к девице, обиженной разбойниками, которая становится его волшебной помощницей). Речь здесь идет не столько о его почтении к силам природы, сколько о сотрудничестве с ними. Мало того, со сверхъестественными силами он сотрудничает тоже.
Пассивный герой
Пассивный герой, близкий к «неудачнику», часто носит имя Иван-царевич и тоже нередко является третьим из братьев, лишенным наследства. Это константа, по которой герой – третий из братьев – обычно интерпретируется как превосходство старшинства в ущерб младшинству. Основная характеристика героя – отсутствие инициативы; скорее, он привлекает своей добротой внимание волшебных или сверхъестественных сил, которые действуют вместо него: так, в «Василисе Премудрой» [92] герой плачет, объясняет Василисе, что надо сделать, и она берет инициативу на себя; то же самое происходит с героями «Марьи Моревны», «Летучего корабля» [93] и «Царевны-лягушки» [94], где благодарные животные или волшебные помощники совершают подвиги вместо них. Пассивный герой, храбрый, но наивный, не имеющий навыков колдовства, образует пару с невестой, которая колдовством владеет в совершенстве.
Некоторые идеологии (политическая, религиозная) пользовались такой сказочной тенденцией, подталкивая идеализацию героя в направлении, которое им подходило. Фигура Ивана-дурака, таким образом, проникла в литературу (у Достоевского и Толстого это внешняя пассивность и внутренняя доброта русского крестьянина) и активно продвигалась в советский период. Это помогло привязать персонажа (и сам жанр сказки) к современному социокультурному контексту.
На западе больше распространено другое толкование. Вспомним Золушку – женский эквивалент Ивана-дурака, – образ которой отсылает скорее к психоаналитической трактовке. Среди характеристик этого персонажа многое указывает на комплекс неполноценности, компенсированный чередой успехов.
По Мелетинскому, его психологическая подоплека, хотя и существовала, была вскрыта позже; тем не менее она придала образу устойчивость и обратила на него внимание. Автор отмечает, что среди таких героев многие близки к наиболее древней традиции (например, герой, покрытый сажей («Неумойка» [95]), лежащий на печи («Емеля-дурак»), Ивашко из «Трех царств» I [96] и, конечно, сама Золушка). Его называют также «последний из печки», «из печной трубы».
Следует отметить важность сажи и золы: тот, кто испачкан сажей, совершает подвиги, на которые его братья, эгоисты и прагматики, неспособны. В «Неумойке» читаем: «Двенадцать лет пролежал он в саже, а когда встал, шесть пудов [97] с него упало [98]». Уже установлено, что героя, который набирался сил, пока спал на печи, болел, считался инвалидом, можно ассоциировать с возвращением обожествленного предка.
Начало сказки «Сивко-Бурко» классическое для сказок такого типа: у отца было три сына, двое старших умные, а младший дурак. Старшие трудились, а младший ничего не делал, разве что за грибами ходил. Дома он, как правило, лежал на печи. Дальше отец, умирая, просит, чтобы каждый из сыновей приходил посидеть ночь на его могиле. Приходит только Иван-дурак, доказывая, что почитает культ предков. Мертвый отец дарит ему волшебного коня, который позволит Ивану выиграть состязания и жениться на царевне. Последующие действия Ивана показывают, что он не такой уж дурак и не лишен хитрости: когда братья возвращаются с состязаний домой и рассказывают, как те проходили, он вскользь интересуется: «Братцы, а это не я там был?», вызывая у них смех, хотя на самом деле победил именно он. Его глупость – лишь способ провести остальных, как и неопрятность. В конце сказки Иван пролезает через уши волшебного коня и полностью преображается.
Мелетинский подчеркивает, что фигура героя-«неудачника», в основе которой лежит протест, социальный или индивидуальный, восходит к мифологическим корням. Ее мотивы можно обнаружить во многих древних мифах и легендах, шаманских и христианских. Сажа и грязная, рваная одежда – это способ обмануть злых духов. При некоторых сезонных и брачных ритуалах следовало посыпать себя золой. Что касается печи – это связь с культом предков. Для контакта с духами необходимо впасть в состояние безумия, летаргии, экстаза и т. д. (или слабоумия). Неопрятность, лень, малоподвижность – все это признаки избранности. Герой добивается успеха через благосклонность к нему духов, а его героизм состоит в проявлении уважения к ним. Неактивность и пр. наводят на мысль о состоянии, предшествующем совершению подвига (или достижению победы), описанном в шаманских сказаниях. Успехи и подвиги героя считаются результатом магической подготовки.
Микула Пахарь. Иллюстрация Е.А. Кибрика, 1951 г.
В сказке изначальное униженное положение противопоставляется финальному преображению. Искать объяснения этому в обрядах нет смысла, потому что его не существует; Пропп утверждает, что, наоборот, «сказка выделяет контрасты». Этим контрастом вызывается современный интерес – психологический и социальный – к народным сказкам. Таков закон сказочной поэтики. И еще раз – сказка преображает, заново интерпретирует мотивы архаических мифов.
Героя-«неудачника» подхватили и шуточные сказки, где его порицают и высмеивают («Простак» [99]), а потом вообще сажают под замок. Однако у него есть и противоположность: счастливчик поневоле, который делает все вопреки здравому смыслу, но преуспевает («Дурак и береза» [100]).
Распространенный образ красной девицы (которой противопоставляются мачеха или ее дочь) или сиротки, преследуемой злой мачехой, мы еще рассмотрим, но мифологического измерения у него в русской сказке нет: пусть даже эти девицы и сиротки получают поддержку сверхъестественных сил, олицетворяющих умершую мать, их идеализация выражена слабо и не идет ни в какое сравнение с образом дурака.
Все сверхъестественные силы/персонажи, которых мы рассмотрели, были укоренены в верованиях, которые давно исчезли. Они сохранились благодаря волшебной сказке. Иногда их возрождают и используют опять, но уже по-другому – в новом прочтении, предлагаемом современными фольклористами. Тем не менее будет ошибкой забывать об их древних корнях.