Одна из систем древних обрядов и праздников организовывалась вокруг женского живородящего начала, связанного с Матерью-землей, произрастанием, способностью к воспроизводству, плодородием/плодовитостью. Эта сила распространялась и на различные формы целительства, а с ними и ведьмовства. В этих обрядах участвовали женщины (исключительно или в большинстве).
Данный обряд существовал преимущественно в России. Он проходил 26 декабря, на праздник Богородицы. Также он посвящался всем женщинам, кто родил в предыдущий год, и знахаркам. О нем имеются различные свидетельства. По Чичерову, на следующий день после Рождества супружеские пары, имеющие детей, шли к деревенской знахарке и несли с собой водку, мясо, пироги, блины и т. д. Пир продолжался до следующего утра. В этот день все родившие за прошедший год и знахарка/знахарки деревни в церкви молились иконе Богородицы, которая называлась «Поможение в родах» или «Родам помощница». После службы роженицы делали знахарке подарки и приглашали откушать каши, которая и дала название празднику. Калинский упоминает о «старинных традициях», относящихся ко дню после Рождества: «На юго-востоке России многие богатые крестьянки ходили в церковь и приносили пироги к иконам Богоматери <…>. Этот наивный обычай в свое время был в большой моде, и <…> церковь с ним не могла смириться». Уже в 1590 году, добавляет автор, митрополит Киевский Михаил запретил эту практику как «великое святотатство и ересь», поскольку, как он попытался объяснить, «Матерь Божья родила бестелесно (способом, недоступным пониманию)». У крестьянок это вызывало сомнения.
Очевидно, обычай и правда был распространен очень широко, раз церковь в Средневековье метала столько молний по поводу «трапез второго дня», на которых праздновали священное рождение [2]. По Рыбакову [3], речь шла о празднике матери, то есть недавно родившей. В еще более древние времена эти торжества посвящались рожаницам – богиням-прародительницам, матери и дочери, упоминаемым в хрониках и часто изображавшимся на вышивках.
Рожаницы, мать и дочь. Крестьянская вышивка XIX в.
В Болгарии отдельно отмечался день, посвященный деревенской знахарке (как правило, в начале января); его называли «бабин день», что означало, с учетом многозначности термина «баба», либо «день женщин», либо «день знахарки».
Кумление (кумленье), или заключение дружбы между женщинами, проходило примерно в то же время, что и Троица, то есть на Семик, но хранилось в секрете и довольно рано забылось. Девушки шли в лес, сплетали ветви березы в венок и целовались через него, клянясь в вечной дружбе: «Девушки, подруженьки, душеньки, голубушки! Любитесь-любитесь, и меня полюбите!» Далее следовал обмен поцелуями, крестными знамениями, колечками и платочками.
По Проппу, эти обряды должны были, одновременно с выражением женской солидарности, обращением к земле, которую символизировал венок из березы, способствовать сексуальному расцвету и материнству. Пожелания, которые девушки произносили друг другу, это подтверждают: «Чтобы в девках не засиделась!», «Чтоб на следующий год ребеночка родила!» Всем молоденьким девушкам говорили: «Расти да цвети!» Обряд кумления был связан с будущим материнством. В определенном смысле посредством этого обряда девочек-подростков переводили в статус взрослых девушек, готовых выходить замуж, одновременно позволяя им и соответствующее поведение (в каком-то смысле давая право на заигрывания) [4]. Завязывание отношений между женщинами (инициация новеньких), происходившее на природе, предвосхищало отношения мужчины и женщины, подталкивая к ним. Соколова выражает это следующим образом: девочек-подростков признавали взрослыми, вступившими в брачный возраст, и все это происходило на лоне природы в период полного ее обновления, на плодородной земле-кормилице. Обряд являлся негласным ритуалом женской инициации. Доказательством тому являлся последующий пир, на который приглашали юношей. На пиру ели праздничную яичницу, и «каждая девушка выбирала себе парня и, целуя, открыто выражала свою к нему привязанность» (Максимов). Такое поведение (отметим, что инициатива исходила от девушки) было разрешенным и одобряемым.
По данным этнографов Н. И. Гаген-Торн [5] и Д. К. Зеленина, имеются упоминания, многочисленные, но краткие по причине цензуры, о самых разнообразных «праздниках жен». В основном они происходили весной. Такие праздники существовали повсеместно, от земель донских казаков до Вологодчины. В Киевской губернии неделю святого Фомы называли «праздником жен», день Святых Жен носил то же название. В этот день женщины (замужние) шли в лес или на луг. Он приносили с собой угощение, водку и пировали до самого утра, с песнями и танцами. В Орловской губернии в неделю Святых Жен [6] молодые замужние женщины собирались вместе, приносили кур, яйца и другую провизию, не забывая и о водке, пили, ели, развлекались, гуляли по улицам, плясали и пели. На Вологодчине (север России) Благовещение считалось женским праздником, и женщины устраивали в его честь застолья. В окрестностях Костромы на праздник Святых Жен собирались замужние; юные девушки праздновали на Ивана Купалу. Иногда они устраивали совместные отмечания. Максимов указывает, что похожие торжества проходили на Троицу. В 1928 году такой же праздник отмечался у донских казаков на святого Фому: в нем участвовали только молодые замужние женщины (девушки и старухи не допускались). Идя на праздник, женщины говорили, что будут «шить Фоме штаны». Автор относит этот праздник к пережиткам культа Верховной Богини и отмечает, что женщины на нем напивались допьяна, даже если в целом не имели такой привычки.
Как уже говорилось, такие праздники были поверхностно христианизированы и привязаны к православному календарю. Но их происхождение от языческих обрядов плодородия все равно прослеживалось; еще отчетливей оно проявлялось в похожих, лучше описанных праздниках финно-угорских народов, в частности ижоров [7]. Замужние женщины со всей деревни сходились к какой-то одной, неся с собой угощение для пира, включая яйца, водку или пиво. Молодых замужних, участвующих впервые, приветствовали особо (то же касалось новоиспеченных бабушек). Они были царицами праздника. Каждая приносила яйцо, которое торжественно клала на стол, после чего ее хлопали по спине, приговаривая: «Понеси!» (зачни ребенка). Дальше, согласно описанию Гаген-Торн, начинался пир с выпивкой и танцами, но в отсутствие мужчин.
Зеленин описывает этот праздник в том виде, в котором он проводился в Орловской губернии. Обряд производили в случае болезни – в первую очередь тяжелых родов. Он считался священным. Праздник продолжался двое суток. Первые посвящались исключительно женщинам; особые знаки почтения оказывались вдовам и знахарке. Основным блюдом являлись вареные куры, из которых как минимум у одной должно было иметься три выводка. Сначала проводилась служба в церкви. По возвращении с этой особой службы (в которой участвовали мужчины и, естественно, священник) женщины, теперь уже одни, собирались в заранее выбранной избе, запирали двери, накрывали на стол и садились за пир, приготовленный накануне. Ставили два стола: один для вдов и знахарки, другой для всех остальных. Считалось, что если мужчина попадет на пир, он ослепнет; по этой причине, если хозяин дома предпочитал остаться, ему полностью покрывали голову платком или занавеской. Кур с тремя выводками ели на почетном столе; их надо было съесть без ножа и других столовых приборов, чтобы не повредить кости: их аккуратно собирали (вместе с другими объедками), а после пира хозяйка с почестями относила их либо к реке, чтобы бросить в воду, либо в лес, чтобы закопать. Все это следовало делать в молчании, подпрыгивая при этом, как курица. На второй день устраивалось уже обычное застолье, на которое приглашали мужчин. В отличие от остальных обрядов, описанных выше, этот должен был происходить в тишине, без песен и танцев.
По мнению Гаген-Торн, это было нечто вроде куриного жертвоприношения, поскольку куры и яйца считались (как у славян, так и у финно-угров) символом плодовитости и в качестве такового использовались на брачных церемониях. Жертвоприношения кур (имеются свидетельства, что за один раз их могли зарезать до двадцати) можно поставить в ряд с другими жертвоприношениями животных, например молочных поросят на Новый год или коней, быков и т. д. Отметим, что куриный праздник был исключительно женским: присутствующий мужчина рисковал лишиться зрения.
По одному свидетельству, в случае если заболевала женщина, другие заказывали в церкви службу по Святым Женам, а потом, вернувшись домой, устраивали пир, где ели куриц с тремя выводками, а кости в полночь закапывали в землю. После этого устраивали танцы и веселье. По другому свидетельству, такие же пиры устраивали и без больной в виде предлога: обычно по весне, с участием исключительно женщин, с выпивкой и танцами. Женщины на них до того распоясывались, что «срывали платки и оставались простоволосыми, что при других обстоятельствах было немыслимо, поскольку считалось признаком разврата».
Привлекает внимание и другая особенность: Зеленин отмечает, что на праздник часто приглашали мальчика лет 10–12. Обычно это был сын хозяйки дома. Ему поручалось зарезать курицу с тремя выводками, то есть совершить обрядовое жертвоприношение. Зеленин сообщает, что в попытке разузнать побольше обратился как-то раз непосредственно к одному такому мальчику. Тот охотно начал рассказывать, но потом вдруг замолчал и отказался продолжать, очевидно, из страха перед наказанием, которое ему грозило.
Итак, у нас имеется несколько основных характеристик: 1. Коллективный праздник с участием только замужних женщин. 2. Священный характер, соблюдение тайны. 3. Проходит весной, с обновлением природы.
Гаген-Торн видела здесь культ женской плодовитости, с акцентом на курице и яйцах. Особое уважение к взрослым женщинам на курином празднике она считала за признание их авторитета, опыта и способности проследить, чтобы поведение остальных не выходило за рамки приличий, как полагают и многие другие авторы. Это подтверждается финно-угорским материалом.
Этот обряд, называемый «опахиванием», был распространен у восточных славян (особенно русских и белорусов) и применялся в случаях эпизоотии, реже – эпидемии. С его помощью якобы можно было предупредить распространение болезней и мора скота. Ритуал заключался в торжественном обходе вокруг деревни. Он встречался еще в конце XIX века, в менее выраженной форме, и сохранялся до 1920-х годов.
Совершали обряд женщины. Они брали плуг и трижды пропахивали вокруг деревни борозду, «чтобы прогнать смерть». Многие авторы упоминают этот обряд, считавшийся в конце XIX века «хорошо известным предрассудком». Так, Даль упоминает «ночное опахивание деревни, где действуют одни нагие бабы». Также объявляя опахивание предрассудком, он уточняет:
«В полночь нагие бабы обволакивают соху вокруг села; в обжах идет беременная, правит старая девка, прочие тащат соху, вдовы сеют в борозду песок, приговаривая: когда наш песок взойдет, тогда к нам смерть придет! Все звонят, стучат, кричат, поют, бранно проклинают; все встречное живое – мор, смерть и убивается; говорят, бывали примеры, что убивали человека».
Лучшее описание этого сельского обряда в XIX веке принадлежит перу Афанасьева:
«Обряд этот совершается с общего согласия и по решению мирской сходки <…>. Старуха-повещалка, большею частию вдова, выходит в полночь, в одной рубахе, на околицу и с диким воплем бьет в сковороду; на ее призыв со всех сторон сбираются бабы и девки с ухватами, кочергами, косами, серпами, помелами и дубинками. Ворота во всех домах запираются, скот загоняется в хлевы, собак привязывают. Сбросив с себя рубаху, повещалка клянет Смерть; другие женщины привозят соху, надевают на эту голую бабу хомут и запрягают ее в соху; потом начинается троекратное опахивание вокруг села, причем сопровождающая толпа держит в руках зажженные лучины или горящие пуки соломы. Толпа пляшет, вертится, кривляется, размахивает по воздуху принесенными орудиями, бьет в тазы, чугуны, заслонки и косы, свистит и хлопает кнутами; останавливаясь перед каждым двором, бабы и девки стучат в ворота и бешено вопят: “бей, секи, руби Коровью Смерть или Холеру! – сгинь, пропади Черная Немочь! – запашу, заколю, загребу, засеку, замету!”»
В недавней статье, резюмирующей существующие документы, Журавлев приводит следующие уточнения по данной колдовской манипуляции, проводимой двумя способами: в полной тишине или, наоборот, с максимальным шумом. По его мнению, оба процесса аутентичные. Тройная круговая борозда считается для смерти непреодолимым препятствием; соответственно, если смерть еще не вошла в деревню, но угрожает ей, обряд проводится в секрете (откуда и молчание), чтобы обмануть смерть; если же эпидемия уже разразилась, надо устроить как можно больше шума, чтобы ее прогнать, о чем свидетельствуют и произносимые при этом заклинания: «Жжем тебя огнем, бьем тебя кочергой!» Автор добавляет также, что обряд проводился в полночь (реже – ранним утром). Поскольку он проходил в тайне, женщины не сдерживали своей ярости и любое недостаточно осторожное зло могло сильно пожалеть о своем любопытстве. По автору: «Во время процессии женщины соблюдали полнейшее молчание и следили, чтобы обряд остался в секрете. Если они замечали, что кто-то подглядывает за ними, то бросались на него, по-прежнему молча, окружали и вместе нападали, сбивая с ног, живого или мертвого. После этого они продолжали ход. Неудивительно, что любопытствующие встречались крайне редко».
Данные обряды иногда совмещались с календарными или сезонными праздниками. В таком случае их целью была профилактика. Автор свидетельства (на этот раз исследователь-женщина) присутствовала при таком обряде во время жатвы с целью предупреждения эпизоотии. Она рассказывает: «Никто из жителей (мужского пола) деревни не осмеливается выходить, зная, что если попадется, его разорвут на части». Обряд проводился с одобрения всей деревни, включая мужчин; церковь не препятствовала его проведению, потому что на нем носили икону Богородицы; в целом он считался необходимым, как будто объединенная сила разбушевавшихся женщин действительно могла победить болезнь и даже смерть. Также отмечается добровольная секретность многих похожих ритуалов. Молчание, соблюдаемое при многих женских обрядах, было связано с влиянием, которое им приписывали. Вероятно, молчание его отчасти уравновешивало.
Такой же обряд существовал в других славянских странах (Сербии, Болгарии), но там был связан с культом близнецов: в соху запрягали либо волов-близнецов, либо, за неимением таковых, волов одного возраста и цвета. Этот ритуал еще существует в ослабленной форме у мордвы.
На Руси эту пару святых почитали как покровителей плодовитости, брака и женщин. Козьма и Дамиан ассоциировались с женской верховной богиней. Их праздник, приходившийся на 1 ноября, считался «праздником девушек», о чем ясно говорит песня: «За Кузьму с Демьяном, за девичий праздник». Одновременно народ видел в них «куриных богов», и на их праздник на хуторах или в деревнях готовили пир, на котором обязательно подавался суп из курицы.
Вот одно из свидетельств о таком празднике:
«По обычаю на день Кузьмы-да-Демьяна девушка становилась хозяйкой дома, она готовила семейный обед, и обязательно с супом из курицы, которой иногда давали имя этой девушки. Вечером молодежь в деревне веселилась: девушки собирались в большой избе, каждая приносила угощение, и устраивался праздник, на который приглашали юношей. Веселье продолжалось до самого утра».
В Украине, издавна славившейся своими кузницами, Козьма и Дамиан считались покровителями кузнецов. Обряд там был похожим, о чем свидетельствует песня: «Кузьма-да-Демьян / Выкуй нам семейку / Славную семейку, чтобы на всю жизнь».
Большинство таких женских обрядов проводилось, как уже сказано, в секрете. Это одна из причин, по которым они мало известны. Мужчины в них не участвовали, чтобы избежать несчастий, которые могли пасть на них с неба или, что более вероятно, от рук самих женщин (угроза потерять зрение, а то и жизнь). Такой запрет распространялся не только на жителей деревни мужского пола, но и на посторонних – например, чересчур любопытных этнографов. Не просматривается ли здесь связь с некоторыми оргиастическими обрядами, проводившимися в тайне (например, в глубокой древности), обусловленная не влиянием, но схожестью причин?