В XIX веке в большинстве славянских деревень проводились ежегодные праздники, включающие жертвоприношение и пир. В них участвовали все жители деревни, и распущенное поведение не порицалось. Праздник мог быть связан с календарным святым или со святым покровителем деревни. За принесением в жертву одного или нескольких животных следовало совместное поглощение их плоти. Наиболее распространен этот обычай был у восточных (Россия, Белоруссия) и южных славян (Болгария, Сербия).
Назывались праздники по-разному. На Руси использовался термин «братчина», от слова «брат»; в Сербии – «храм»; в Украине – «храмовщина». Другое название на русском и сербском – «молитва» или «мольба» от «молиться»: в словаре Даля это слово одновременно означает и «произносить молитву» и «приносить в жертву» (животное). Зеленин отличает братчину от мольбы следующим образом: в первом случае убивают одно или нескольких животных, во втором из хмеля или солода варят пиво, которое затем все вместе пьют.
Русская православная церковь активно искореняла этот праздник, поэтому во многих местностях он исчез. В XIX веке и далее коллективные деревенские пиры по-прежнему устраивались на севере, в центральных регионах и на Урале. Для таких праздников пускали в ход все запасы, а потом на несколько месяцев «клали зубы на полку». На начало полевых работ, по Афанасьеву, варили пиво, освящали в церкви четвертину туши барана, черного петуха и караваи хлеба, после чего вся деревня садилась пировать. Оставшиеся после трапезы кости частично хоронили в поле, чтобы оберечь посевы от града, частично хранили дома для защиты от грозы: их бросали в печь, чтобы в крышу не ударила молния.
Во многих деревнях на день святого Ильи (20 июля) устраивали общие застолья, для которых закалывали быка или теленка. В Пермской губернии на праздник собирались целые толпы. Подобным же образом отмечали начало жатвы. На праздник в конце года резали оленя или кабана. Ритуальное жертвоприношение оленя описывалось в некоторых новогодних песнях; оно похоже на плач Иванушки из сказки «Сестрица Аленушка и братец Иванушка» [1]. Если резали кабана или свинью, мясо съедали, а кости закапывали в землю в укромном месте. Кур и петухов ели на каждом сезонном празднике. По их костям предсказывали погоду, богатый или скудный будет урожай, и т. д.
На севере России (в Онежской губернии) к этим праздникам готовились с помощью предварительного поста. Торжества проходили посреди леса, возле часовни, и на них могли собираться жители до тридцати деревень – это было нормой. Обычно сходки устраивались на Троицу, в день поминовения усопших, на святого Илью (20 июля) или Рождество Богородицы (8 сентября). Они включали жертвоприношения быков и баранов.
Собрания могли проходить также возле церкви. На Вологодчине животных перед забоем заводили в церковь. Вареное мясо проносили перед церковным иконостасом, и по всей церкви распространялся запах пива, в котором его варили. Иногда на святого Илью две деревни-побратима праздновали вместе: в один год в одной деревне, на следующий – в другой. Икону святого переносили в ту деревню, где проходило торжество. В Орловской губернии (Центральная Россия) для праздников объединялись по три деревни.
В русских деревнях Восточной Сибири существовали общие кухни (поварни), чтобы варить на всех пиво: это была черная изба с каменным очагом вдали от жилья.
В Беларуси варкой пива занималось так называемое братство. Символом братства была свеча, сделанная из воска, собранного по домам всех его членов, почему оно и называлось «свечным». Братство не только занималось общей церковью, следя, чтобы удовлетворялись ее нужды, но и заботилось о бедных и больных, надзирало за соблюдением морали и т. д. Оно собиралось в «общей избе», специально для него предназначенной. Там же хранились его символы и знамя. Братства существовали и в окрестностях Киева. Торжества устраивались в честь усопших: множество семей объединялось для праздника «свечи». Передачей свечи из дома в дом распоряжались главы семей в ходе соответствующей церемонии. Эти деревни и эти семьи связывали по-настоящему старинные узы родства и взаимопомощи.
В некоторых местностях Болгарии праздник назывался «сбор». Он проводился в честь святого покровителя деревни, имени которого зачастую даже не знали – главным было торжество, а не святой. На святого Илью приносили в жертву быка: мясо варили в общем котле и раздавали по семьям. Благословлял мясо не поп, а старейшина деревни. На святого Георгия (23 апреля) каждая семья резала своего лучшего барана. Хозяин дома символически подносил его святому. Кровь собирали и сохраняли, чтобы потом лечиться с ее помощью; мясо съедали в семейном кругу, а кости закапывали. Бывало, что пир устраивали сообща, и каждая семья приводила своего барашка: их резали по очереди, после чего начинался праздник. Так же делалось в Сербии, Боснии и Герцеговине. Праздник мог проходить и на святого Петра (29 июня).
Во время некоторых поминальных церемоний в золе очага делали отверстие и выливали туда кровь курицы, зарезанной в честь старейшины рода, или стопана. Еще недавно этим словом обозначался старший покойный родственник, прославившийся каким-нибудь своим талантом или умением. Был стопан и у всей деревни. Он защищал от болезней и жил в дереве необычной формы. В честь стопана проводился праздник, во время которого посторонним запрещалось входить в деревню.
В Сербии на Пятидесятницу забивали баранов и молочных коров. Командовал праздником старейшина. Мясо жертвенных животных съедали на общем пиру, который устраивали на большом лугу. Сербская «слава» была христианской формой этого исходно языческого ритуала. Свеча, которую зажигали по этому случаю, хлеб, блюдо пшенной каши, молитва мертвым, посещение могил, которое было обязательным, не оставляют сомнений – праздник посвящался поминовению усопших.
Во всех вышеперечисленных случаях коллективные праздники считались посвященными деревенскому святому, но Даль ясно дает понять, что одновременно это было «поминовение умерших». В крестьянском понимании мира между мертвыми и святыми не делалось большой разницы, потому что усопших обожествляли автоматически, но поминальный пир накрывали все-таки ради своих мертвецов. Это их поминали и от них ждали защиты и помощи.
Точно так же повсюду за пиром следовали песни и танцы. В Черногории в центре круга танцоров двое солистов изображали спаривание петуха с курицей.
У западных славян (поляков) еще обнаруживаются следы этого обычая. Праздник может проводиться в честь святого или покровителя деревни. Интересно, что католические священники в нем не участвуют.
Такие же праздники устраивали и финно-угорские племена, причем с гораздо большим разгулом. После банкета начинались непристойные игрища. Исторические документы отчасти опровергают их этнографические подтверждения.
В VI веке Прокопий Кесарийский писал, что славяне жертвуют своему верховному божеству быков и других животных. Он добавляет: «Они почитают реки, и нимф, и всякие другие божества, приносят жертвы всем им и при помощи этих жертв производят и гадания. Когда им вот-вот грозит смерть, охваченным ли болезнью, или на войне попавшим в опасное положение, то они дают обещание, если спасутся, тотчас же принести богу жертву за свою душу; избегнув смерти, они приносят в жертву то, что обещали, и думают, что спасение ими куплено ценою этой жертвы». Большинство свидетельств на эту тему относится к Средневековью. Летописец Нестор свидетельствует: «Они [славяне] воздвигали кумиров и поклонялись им, называя их богами, и приводили своих сыновей и дочерей, и приносили жертвы бесам, и оскверняли землю жертвоприношениями своими. И осквернилась кровью земля русская». У него же находим: «приносили дары [богам своим] и резали кур в их честь»; «резали кур и бросали их в реку»; «жертвовали Дунаю петухов и младенцев».
Таким образом, человеческие жертвы существовали – летописи на этот счет выражаются совершенно ясно. Приведем еще несколько свидетельств. В Летописце Переяславля говорится о славянах и их идолах: «И поклонялись им, и приводили своих сыновей и своих дочерей, и приносили их в жертву».
Летопись Нестора относит к 983 году следующий факт: один варяг, крестившийся до 989-го, даты официального крещения, взбунтовался против князя Владимира, тогда еще язычника. Владимир выбрал его сына для жертвоприношения богам; отец возмутился: «Ваши боги не боги, а только дерево!» В результате не только сына принесли в жертву, но отца также казнили и разрушили его терем (как и теперь, тогда было опасно конфликтовать с сильными мира сего).
Поляки поступали так же, но, более осторожные, выбирали в жертву осужденных преступников. По Гельмольду, балтийские славяне приносили в жертву христиан, как своих врагов и врагов своих богов: предположительно, такой выбор должен был особенно порадовать языческих кумиров.
Мы уже видели, что только у балтийских славян была сформированная религия с храмами, священниками и идолами. Большие праздники, периодические и ежегодные, проходили вокруг их основных святилищ. По Гельмольду, «жребий определял день праздника Свентовита, и мужчины, женщины и дети собирались и приносили ему в жертву быков и ягнят», после чего начинался пир. Поднимали кубки во имя бога; толпа верующих, без различия пола и возраста, собиралась возле храма, приводя с собой жертвенных животных. Оракул предсказывал, каким будет следующий урожай. Праздник, который за этим следовал, носил религиозный характер. Количество жертвенных животных было порой таким, что их не могли съесть. Герборд свидетельствует, что видел, как на один такой праздник собралось четыре тысячи человек. В Померании торжества сопровождались играми и танцами, в Щецине – театральным представлением. Праздник продолжался несколько дней – обычно три. Саксон Грамматик утверждает, что его устраивали и жители острова Рюген. Постепенно эти религиозные праздники превратились в простые оргии.
Что касается восточных славян, православные средневековые проповеди описывают такие праздники с глубоким осуждением. Иначе и быть не могло, потому что «те, кто приносит дары языческим богам и поедает их, кто пьет из кубков, обращаются к своим идолам». Обычай пить в честь языческих богов резко осуждался, но был заимствован православной церковью: чтобы последователи в ней не разочаровались, им было позволено (очевидно, с охотой!) выпивать по кубку перед трапезой в честь Христа и еще по одному в конце, в честь Богородицы.
В XIX веке, как мы видели, основные жертвоприношения и пиры оставались привязаны к календарным праздникам и сельскохозяйственным работам: началу сева, первому выгону скота, началу/концу жатвы. Они восходили к Средневековью, когда большой праздник устраивался в честь Свентовита в конце сбора урожая.
Влияние христианства сказалось на всех славянских народах. Поэтому в более традиционной форме обряды сохранялись у финно-угорских племен.
У финно-угров отмечались такие же периодические праздники с жертвоприношениями животных, на которые собиралась вся деревня или весь род. Это было и важнейшее культурное мероприятие в году. Речь шла о настоящем культе (без каких бы то ни было христианских влияний). Мероприятие проходило рядом с постройкой, в которой проводились все сборы и молебны.
У мордвы это была специальная изба, окруженная деревянным частоколом, внутри которого ежегодно резали жертвенного жеребенка. Во время праздников допускались откровенные сексуальные действия и имитация половых актов, осуществлявшихся как бы под одобрительными взглядами предков, присутствовавших в виде многоголовых идолов.
Как же истолковать эти регулярные праздники у славянских и финно-угорских народов?
Главным образом – и это бросается в глаза – их корни восходили к глубокой древности, то есть к язычеству: христианство, осуждавшее жертвоприношения животных (и уж тем более человеческие) лишь поверхностно заимствовало старинные языческие обряды, ассимилировав их в праздники календарных святых. Это признается всеми авторами. Далее мнения расходятся.
Гаспарини (1960) видел в таких праздниках проявления древнего культа предков, но предков всего племени, клана или, в более широком смысле, семьи (рода). Божества рода были неотделимы от предков. В прежние времена у каждого рода имелись свои предки – то есть свои божества. Автор также видит здесь финно-угорское влияние, сказывающееся не только в жертвоприношениях и коллективных пирах, но и в многоголовых идолах, изображавших предков. Таких древних идолов можно найти и у славян (трехголовый идол Триглава; идол Збруча с четырьмя лицами; Кореницкий идол, голова которого, по Саксону, обладала семью лицами, а за поясом было семь мечей; и т. д.). Их же обнаружили в XIX веке у остяков и удмуртов, финно-угорских племен Сибири, – идолы были деревянными, с вырезанными на них лицами предков. Лиц могло быть несколько (два, три и более), и во время поминальных пиров «они [участники] отдавали им часть угощения». По мнению Гаспарини, славяне и финно-угры принадлежали к одной культурной группе и были ближе друг к другу, чем к какой-либо индоевропейской системе.
Рыбаков (1981) видит в жертвоприношениях домашних животных замену жертвоприношений гораздо более древних и типичных для охотничьих племен – особенно тех, которые охотились на оленей. Он опирается на легенду, бытующую на русском севере, в пересказе Афанасьева: «У источников реки Ваги <…> в первое воскресенье после святого Петра убивают перед службой быка, купленного на общие средства деревни, мясо варят в громадных котлах и после службы устраивают общую трапезу, в которой участвует и священник». Легенда говорит, что в старину в этот день олень выходил из леса и его резали, но как-то раз крестьяне, устав ждать, зарезали вместо него быка, и с тех пор олень больше не появлялся. В Вологодской губернии похожая легенда связана с Ильей-пророком. На Новгородчине до 1895 года в первое воскресенье после святого Петра в церкви устраивали жертвоприношение, на котором резали до тридцати голов скота. Заднюю часть отдавали церковникам, остальное же готовили прямо там и поглощали под благодарственные песнопения. Крестьяне верили, что на это жертвоприношение из леса раньше приходили олени: «Когда-то двое оленей приходили на жертву. Одного надо было взять, а другого отпустить. Но однажды убили сразу двух, и с тех пор они не возвращались». Рыбаков, как археолог, исследовал другие проявления культа – не такие частые, но более древние. Он усматривает в культе оленей пережитки древних охотничьих традиций, исчезнувших у славян, но частично сохранившихся у финно-угорских племен бассейнов Волги и Оки, а также, в более выраженной форме, у народов Сибири. Это не означает непосредственной связи, но указывает на влияние, обусловленное географическим положением, особенностями климата и окружающей среды, а также схожим менталитетом, которые могут объяснить смысл обрядов и их устойчивость.
Гаспарини и Рыбаков (как и Зеленин, со своей стороны) склоняются к теории близости славянских и финно-угорских культов. Как бы то ни было, обрядовые праздники с принесением в жертву животных не только восходят к незапамятному прошлому, но позволяют понять их концептуальную основу и образ мысли, плодом которых являются не только жертвоприношения, но и крупные захоронения, распространенные вплоть до границ Западной Европы.