В большинстве славянских стран природу обожествляли в различных формах. У всех авторов эта традиция возводится к глубокой древности.

Она отражается в обличениях, содержащихся в древнерусских проповедях времен Средневековья. Эту особенность подробно изучил Гальковский, и здесь мы будем следовать его анализу, подтвержденному впоследствии другими авторами. Так, с XII века в церковнославянском переводе «Слова» Златоуста: «И начаша жрети молнии и грому и солнцу и луне». В «Слове» Ефрема Сирина читаем: «отрицемся… верования в солнце, и в луну, и в звезды, и в источники». В «Уставе» митрополита Георгия присутствует заповедь: «Аще кто целует месяц, да будет проклят!»

В вопросах для исповеди имеются следующие: «Или кланялись чему от твари, солнцу, или звездам, или месяцу, или зари <…> Или хулил дождь, ветер, снег, ведро, мороз, огонь, воду <…> Или кланялись солнцу и месяцу и звездам и зари <…> Не называл ли тварь божию за святыни: солнце, месяц, звезды, птицы, рыбы, звери, коты, сады, древа, камени, источники, кладязи и озера, не почитал ли их чудотворными?»

Судя по летописям, восточные славяне поклонялись воде – рекам и ручьям, – камням, деревьям и вообще природе. Воины Святослава [1] приносили в жертву Дунаю петухов и младенцев. По уставу Святого Владимира церковному суду подлежали те, «кто молится под овином [2] или в рощеньи ли у воды». Митрополит Иоанн обличает тех, кто «юже жруть бесом и болотом и кладезем». Кирилл Труровский радовался, что русские «не нарекутся богом стихии, ни солнце, ни огнъ, ни источницы, ни древа».

Митрополит Кирилл возмущался: «и се слышахом, яко в пределех новгородских невесты водят к воде, и ныне не велим тому тако быти». В житии муромского князя Константина Святославовича говорилось, что язычники приносили жертвы озерам и рекам. Карамзин [3] писал, что язычники, чтобы исцелиться, купались в источниках и бросали туда предметы (монеты?) из серебра, уточняя далее, что сам был свидетелем подобной сцены.

В «Слове» Иоанна Златоуста упоминаются жертвоприношения воде и поклонение кладезям, рекам, источникам, берегиням, камням и лесам. Над источниками зажигали свечи. На исповеди предлагалось спрашивать: «Или молился бесом у кладезя?»

Церковь рассматривала праздник Семик как поклонение деревьям. В челобитной нижегородских священников 1636 года читаем: «В седьмый четверток по Пасце [4] собираются жены и девицы под древа, под березы, и приносят яко жертвы пироги и каши и яичницы, и поклоняясь березам, оучнуть походя песни сатанинские приплетая пети и дланями плескати, и всяко бесятся».

Признаки поклонения природе обнаруживаются в колдовских заклятиях и заговорах. В основном они были устными – в силу своей древности, – но с XVII века упоминаются в письменных свидетельствах (в основном в судебных протоколах). Большинство из этих «языческих молитв» (как называет их Афанасьев) начинаются с призывов к природе, как правило, совершенно однозначных. Например: «О, слушай, небо! О, небо, смотри!», «Звезды ясные, упадите в свадебный кубок!», «Ясный месяц, загляни в мою келью!», «Солнышко, брось луч мне в оконце!» Смысл этих воззваний очевиден: «Пошли благополучия и процветания в то или иное место».

Как будет показано далее, обрядовые песни, праздники и фольклор в целом содержат примечательные элементы этих вездесущих верований.

ПОКЛОНЕНИЕ НЕБУ И СВЕТИЛАМ

Небесный свод

Миф, реконструированный и именуемый некоторыми авторами [5] исходным, рассматривает небо как мужской персонаж, который с помощью дождя (то есть мужского семени) оплодотворяет мать-землю. Доказательства в поддержку этого мнения достаточно шаткие; если землю действительно всегда рассматривали как мать, то насчет неба взгляды могли расходиться. Небо слабо представлено в славянской мифологии – разве что в качестве небесного свода, на котором держатся звезды и светила; в песнях этот свод сравнивают с потолком дома.

Колдовские заклинания, как говорилось выше, содержали многочисленные обращения к звездам, заре, грому, ветрам и т. д.: «Здравствуй, солнышко жаркое!», «Здравствуй, зорюшка утренняя, здравствуй, заря вечерняя!», «Ясен месяц с золотыми рогами!», «Матушка звездочка вечерняя!», «Дуйте, ветры!» Поминали также Богоматерь, ассоциированную с «красавицей-зарей», и Христа как «солнце справедливое». Можно найти и поэтические экстраполяции: «Росою умывался, солнцем утирался, облаками одевался, звездами украшался», – где автор идентифицирует себя с создателем природы.

В церковных наставлениях часто встречаются фрагменты, доказывающие поклонение солнцу и месяцу (луне) в старину.

Заря

Заря – сестра солнца (или солнечная сестра) в песне: «Заря моя, зорюшка, заря, сестра солнышка!» В заговорах ее называют «красавицей». Как солнечная богиня, она сидит на золотом троне; ее главный атрибут – розовое покрывало, которое она накидывает на небо, а также использует, чтобы защищать смертных на земле. Ее задача – разгонять тени, что делает зарю влиятельным божеством. По Афанасьеву, многие заговоры следовало произносить на заре, обращаясь к ней непосредственно. Заря и сумерки (вечерняя заря) считались божествами-сестрами.

Звезды

Звезды считались детьми солнца и месяца; иногда – пылинками, оставшимися от исчезающего месяца. Среди планет выделялась Венера как причина размолвки между солнцем и месяцем, когда солнце обвинило месяц в измене с ней. Важную роль играли три созвездия – две Медведицы и Плеяды, – служившие для ориентирования в ночное время.

Солнце

В восточнославянских языках слово «солнце» относится к среднему роду; корень «с-лн» имеет индоевропейские корни (Фасмер). В индоевропейских языках род варьируется. Если у славян слово грамматически нейтрально, то звезда, соответствующая ему, может быть как мужского, так и женского рода.

В языческом пантеоне Владимира солнце представляли мужские божества (Хорс, Дажьбог, Сварог) иностранного (иранского) происхождения. На ремесленных изделиях (прялках, украшениях, декоративных элементах), найденных при раскопках, часто встречаются символы диска, изображающего солнце. Христианская религия связывала солнце с Богом или Христом. В словацкой песне Христа называют «божьим солнцем»; в сербской – «божиком», ребенком Бога и т. п.

Во всем русском фольклоре солнцу присваивается женская роль, а месяцу – мужская, поскольку он идентифицируется с мужской сущностью. Солнце и месяц образуют пару (муж и жена или брат и сестра). В рождественских колядках поется: «Месяц растущий – хозяин дома, солнце красное – хозяюшка». Иногда добавляют, что звезды – их дети. В свадебной песне девушка обращается к солнцу так: «Ах ты, солнышко ясное, матушка милая».

В считалках, которые приводит Афанасьев, находим следующее обращение: «Солнышко, божья дочка». Есть и загадка: «Девица-краса в окошко глядит», ответом на которую является «солнце». В Беларуси растущий месяц называли «отцом», а солнце – «матерью». В песне из Тульской губернии солнце, заходя, обращается к месяцу: «Вставай, братец-месяц, тебе на небе светить». По народным верованиям, в зимнее солнцестояние солнце, одетое в сарафан (крестьянское платье без рукавов) и в праздничном головном уборе уходит в теплые края; на летнее солнцестояние, танцуя и озаряя землю своими лучами, оно (точнее, она) выходит из дворца навстречу супругу, месяцу: это день их свадьбы.

Народные сказки подтверждают такое толкование. В сказке «Ведьма и Солнцева сестра» [6] волшебница, Солнцева сестра, приходит на помощь главному герою. В конце сказки, когда герой, преследуемый ведьмой, кричит Солнцевой сестре: «Солнце-солнце, отвори оконце!», она открывает ему окно. Он прыгает туда прямо на коне и таким образом спасается от ведьмы. Получается, что Солнцева сестра – это и есть солнце.

В другой сказке, «В гостях у солнышка» [7], герой, придя к солнцу, спрашивает его: «Скажи, Солнце ясное, почему ты три дня не светишь?» – «Спор эти три дня у нас с Еленой Прекрасной за то, кто красивей!» Соревнование в красоте между Еленой Прекрасной и солнцем было бы удивительным, будь солнце мужского пола; кроме того, эти три дня невидимости до странности напоминают три дня, когда не видна луна, на что значительно яснее указывает литовский миф [8].

У южных славян солнце и месяц часто братья. Тем не менее в одной сербской песне юная красавица обращается к солнцу со словами: «Солнце жаркое, я красивей тебя / И тебя, и твоего брата / Твоего брата, ночного месяца!» В хорватской песне солнце, на этот раз в роли жены, так объясняет месяцу, своему мужу, увиденный сон: «[мне приснилось] Что месяц упал в траву / Так и погибнешь ты, милый муж мой / [мне приснилось] Что солнце осталось одно в небе / Так и стану вдовою я».

Подобная инверсия пола у небесных тел относительно нормы, бытующей во Франции (солнце мужского рода, луна – женского), в мире не так редка. Наиболее известными примерами являются страны Балтии с богиней Сауле, германские народы с Фрау Зонне, финские племена с Анге Патяй, одновременно богиней-матерью и солнечным божеством, не считая вышеупомянутых [9].

Балтийская мифология ближе всего к славянской и более точна на этот счет. Солнце почитают за его красоту, которую сравнивают с красотой юной девушки. Во многих сказках его изображают красавицей с золотыми волосами. В чешской сказке находим такое чудесное описание: «На острове в хрустальном дворце жила-была принцесса с золотыми волосами. Каждое утро на заре, когда она их расчесывала, повсюду разливался золотистый свет. Когда снимала она с головы корону, волосы падали вниз, словно поток золотых лучей». В русских песнях красавица могла быть безымянной, а могла называться Зарей или Богородицей.

В Болгарии считалось, что существует два солнца – зимнее и летнее. Солнце было мужского рода, но рядом всегда присутствовало женское окружение (мать и сестра). Когда вечером оно усталое возвращалось с неба, то с жадностью поглощало полные горшки пищи, приготовленной матерью. Но если мать запаздывала с угощением, солнце ее съедало и воскрешало утром (не было ли такое удвоение доказательством того, что само солнце и являлось матерью, потому что его каждый вечер поглощала темнота?). У солнца была также сестра, которую оно выдавало замуж за богатыря, который победит его в состязаниях. Также у болгар имелась сказка о солнце с двумя глазами, которое однажды наклонилось попить воды, а змея проглотила один его глаз. В любом случае солнцу посвящалось гораздо меньше обрядов, чем месяцу.

Месяц (луна)

Ночное светило как в русской, так и во французской традиции называется месяцем или луной. Слово «луна» происходит от индоевропейского корня, означающего «отражение» (смысл сохранился в украинском, сербохорватском), и было заново введено в русский в конце XVIII века (отчасти Пушкиным) как калька с французского в смысле «лунный свет» или «полная луна», по Фасмеру. В русском фольклоре это понятие используется гораздо реже, чем «месяц» – слово восходит к индоевропейскому корню и обозначает одновременно и неполную луну, и календарный месяц (mensis на латыни). Он не только мужского рода, но и мужского пола: «Месяц-месяц златорогий», – говорят, обращаясь к нему. Рога могут считаться фаллическим символом; месяц обычно рассматривается как отец и прародитель человечества. На Руси его называют «отцом», в Сербии – «дедом». То же самое касается Польши. Помимо этого, он ассоциируется с библейским Адамом.

Вплоть до XIX века в культах двух этих небесных тел существовало множество общих ритуалов: когда вставало солнце или луна, крестьяне снимали шапки и кланялись; затмение луны, как и затмение солнца, повсюду считалось катастрофой – якобы чудовище (волк, черт) проглотило солнечный диск.

Ночное светило упоминается во многих заговорах против болезней. Целитель обращается к нему в форме вопросов: «Месяц Адам, был ты на том свете? – Был. – Видал мертвецов? – Видал. – Болят у них зубы? – Не болят. – Пусть же не болят и у раба божьего такого-то». Это заклинание демонстрирует, что в месяце видели связь с потусторонним миром: он встречал мертвых и свои три дня невидимости проводил в их царстве.

Лунный свет считался опасным для беременных и грудных младенцев; его следовало избегать любой ценой. Он привлекал русалок и нечистых мертвецов. У южных славян (булгар, сербов) бытовало поверье, что существуют особенно опасные колдуньи, умеющие переворачивать луну, даже ронять ее на землю, доить ее, как корову, а потом подниматься на небо и селиться там.

Особую угрозу видели в лунных затмениях. Южные славяне объясняли их действиями двуглавых змеев, именуемых халами и способных поглощать светила. Люди боялись, что, если месяц не появится обратно, последствия будут ужасающими: солнце вслед за ним тоже пропадет и наступит – само собой – конец света.

Поэтому при такой напасти следовало немедленно вооружиться самыми шумными предметами домашнего обихода (кастрюлями, сковородками и т. д.) и колотить в них изо всех сил, чтобы прогнать хал. Рекомендовалась также стрельба из пушки.

Археологические данные свидетельствуют, что фазы луны, как и повсюду, начали использоваться гораздо раньше хода солнца для составления календарей, что указывает на предшествование лунного культа и наблюдений за фазами луны культу солнечному и наблюдениям за солнцем. Он оставил по себе устойчивые предрассудки: например, о том, чего не следует делать при определенных лунных фазах. Разумеется, любые новые дела следует начинать на новолуние, зерновые сеять при полной луне, огурцы и другие овощи сажать на нисходящей. В Беларуси лекарственные травы собирали только в первой четверти лунного цикла – иначе они лишались целительных свойств. У луны могли быть собственные «лунатические» фантазии: так, у булгар она обожала есть вареные яйца, которые для нее специально оставляли в саду; именно она отвечала за небольшой воздушный мешочек, формирующийся на тупом конце яйца.

Наиболее опасной фазой луны считались три дня, в которые она не видна; в эти дни вообще ничего не стоило делать – главное, не отдавать долгов, потому что в этот момент луна, как уже говорилось, находилась в стране мертвых.

Историю о луне, превращающейся в корову, славяне Македонии рассказывали немного по-другому и гораздо симпатичнее, чем в вышеупомянутой версии: у них луна спускалась на землю раз в году (в марте) и начала мычать. В остальное время ее могли заманить вниз только знахарки своими заклинаниями (их обязательно должно было быть двое, мать и дочь, и каждая с младенцем у груди). Луна принимала форму светящейся коровы, и две знахарки доили ее, а волшебное молоко использовали для лечения разнообразных заболеваний. Потом, вновь став месяцем, луна возвращалась на небо – на этот раз в виде седого старика [10].

Культ земли

Именуемая «мать сыра земля», она являлась всеобщей кормилицей и почиталась как святая. Ее всеобъемлющий культ зародился задолго до христианства. При приготовлении отваров из лекарственных трав на летнее солнцестояние произносили заговор: «Мать сыра земля / Мать-земля / Матерь наша общая / Всех ты нас породила / Вскормила и вспоила / Дарами своими питала / Пищу нам давала / Нам, детям твоим (по Афанасьеву). Она символ изобилия (откуда и известное пожелание: «Чтобы был ты богат, как земля плодородна»). Она также символ здоровья и чистоты. У украинцев рекомендуется в случае головной боли прижаться к земле лбом; староверы [11] перед едой, если у них не было воды, чтобы вымыть руки, терли их землей (поскольку земля считалась такой же чистой, как вода).

С плодородием земли связано немало запретов: например, весной нельзя втыкать в землю кол или ударять по ней молотом, нельзя ронять на нее ничего тяжелого, потому что она беременна урожаем и бить ее – грех.

Мы уже видели, что в славянских странах (как у многих других народов) небу придавали свойства отца, а земле – матери; дождь при этом являлся плодородным семенем. Отсюда, очевидно, произошли и многие обряды, имитирующие соитие с землей с целью повысить ее плодородность. Православная церковь запрещала мужчинам ложиться на землю ничком, потому что это можно было истолковать как имитацию коитуса. Для хорошего урожая зерновых супружескую пару с многочисленным потомством приводили на поле, где они перед всей деревней совершали половой акт. Впоследствии настоящее соитие заменили его имитацией с катанием по земле. Хозяин поля, прежде чем начать сеять, должен был раздеться донага или по крайней мере снять рубашку, а хозяйка перед сбором урожая должна была переодеться в простую рубаху – все это символизировало наготу и сексуальную связь. Такие обряды свидетельствуют о вере в аграрную магию [12], примеров которой можно вспомнить множество и в которой небо не принимает никакого участия.

Культ земли, предшествовавший христианству, значительно повлиял на восприятие образа Богородицы. Ассимиляция этих двух образов сказалась и на восприятии матери как таковой – этим объясняется суровость кары за оскорбление матерей: грубость к собственной означает одновременно оскорбление Матери-земли и Богоматери. От материнского проклятия можно было не просто умереть, но еще и стать нечистым мертвецом. Брань по матери считалась непростительным грехом. Земля ведь не только дарила урожай – она еще и принимала «чистых», или «хороших», мертвецов в свое лоно.

Во время споров за раздел земли обычай, имевший юридическую силу еще в XVIII веке, требовал обойти участок, который один из спорящих считал своим, с куском дерна на голове. Григорий Богослов в XII веке писал об этом: «ов же дерен вскроущ (выкроенный) на главе покладая, присягу творить». Одновременно следовало произнести: «Раздави меня Мать-земля, если не мое се!» Православная церковь настояла на том, чтобы землю заменить иконой, но в результате стали использовать и то и другое – и икону, и землю. Клятва, принесенная со съедением горсти земли, считалась священной (см. сказки «Лисичка-сестричка и волк»; «Баран, лиса и волк») [13].

Гальковский приводит следующий пример: разбойники ограбили путников, которых не собирались убивать. Чтобы гарантировать их молчание, они вложили каждому в горсть комок земли и заставили его съесть. Никто из жертв не нарушил клятвы, пока не оказался на смертном одре.

Бытовало поверье, что умирать легче на земле; богачам потому умирать трудно, что они лежат на перинах. Если умирающий долго мучился, его следовало переложить на землю, чтобы смерть наступила быстрее. Покойников обмывали и переодевали в чистое не только из уважения к ним, но и – если не в первую очередь – из почтения к земле.

Были распространены исповеди земле: в XIV–XV веках староверы или стригольники исповедовались не священнику, а земле. В народе до сих пор говорят: «Некому каяться – кайся земле». Исповедь, адресованная силам природы, особенно земле, считалась более действенной, чем исповедь священнику.

По сей день сохраняется традиция, уезжая на долгий срок или переселяясь, брать с собой немного родной земли: так часто делают эмигранты.

По Гальковскому, культ земли более древний и более укорененный в русском менталитете, чем культы других языческих божеств. Это культ без храмов, без религиозных обрядов и даже собственно мифа [14] – тем не менее он до сих пор не забыт. Автор приводит еще одно свидетельство: если у крестьянина скот не давал потомства, надо было потихоньку выйти из дома на заре, снять шапку и крест и трижды поклониться земле. У того, кто так делал, скот начинал плодиться. После этого следовало искупить грех по отношению к церкви, то есть пойти и покаяться. Тот факт, что перед поклонами надо было снимать крест, свидетельствует о древности культа земли, зародившегося до христианства (хотя впоследствии землю и стали ассоциировать с Богоматерью).

Тот же культ прослеживается у финно-угорских племен (и у множества других народов). Культ земли не имеет письменных свидетельств и не подвергался, соответственно, книжному влиянию. Древние свидетельства показывают, что он существовал у восточных славян (в частности, у поляков и чехов в XII веке), что возводит его ко временам, предшествовавшим разделению славян на западных и восточных (VI век).

Вдобавок к вышеприведенным фактам, которые сами по себе красноречивы, можно привести узоры на вышивках «архаического» типа – они явственно показывают, что земля олицетворяла все живое, она изображалась либо в форме ромба [15], либо как богиня, окруженная разнообразными растениями. Рушники с такими вышивками обычно вешали над иконами Богоматери; кроме всего прочего, они являлись символом поклонения родам.

ПОКЛОНЕНИЕ КАМНЯМ

В древнерусской проповеди, адресованной еще языческому населению, говорилось не поклоняться камням, называя их Богом. Камни ассоциировались со святыми (Богоматерью, Прасковьей, Петром (в переводе «камень»), с героями. Больные приходили кланяться им и приносили дары (хлеб, вышивки, ленты). Фрагменты таких камней или морен считались священными, как и вода, текущая из трещин в них.

Посреди Ладожского озера [16] находится остров, на котором стояла скала в форме лошадиной шеи. По Гальковскому, в XII веке осенью там приносили в жертву коня. Жертва предназначалась обитающим там духам, чтобы они защищали скот, который пройдет мимо. Обряд сохранялся до тех пор, пока блаженный Арсений, основатель монастыря на острове, не вбил себе в голову, что это кощунство. С громким возгласом «чур-чур» он на глазах у остолбеневших прихожан окропил камень святой водой; пораженная паства якобы своими глазами видела, как нечисть вылетает оттуда в виде воронов – конечно же, черных.

В житии Иринарха (XVII век) говорилось, что в городе Переславле (Украина) огромный камень частично перегораживал реку, и в этом камне поселился демон (бес). Этому камню поклонялись местные жители, что наш Иринарх, настоятель соседнего монастыря, счел недопустимым. Он принял храброе решение сдвинуть и закопать камень, но – уже не так храбро – поручил эту опасную задачу дьяку Онуфрию. Подчиняясь приказу, бедняга передвинул камень, но злой дух наслал на него лихорадку. Безоговорочно подчиняться, даже настоятелю, всегда было чревато риском.

В XIX веке в Тульской губернии при падеже скота практиковали обряд обхода [17] вокруг священного камня. Там же местное население поклонялось двум большим валунам, которые именовало Башем и Башихой, считая их супругами.

Простой народ не любил, когда разрушали его святыни, и реагировал порой весьма жестко. Так, в середине XIX века проводились раскопки кургана, для чего потребовалось снести большую каменную бабу, стоявшую на вершине. Крестьяне пришли в сильное волнение, поскольку у них считалось, что баба исцеляет лихорадку. Они подняли бунт, в результате которого камень пришлось установить заново, уже в другом месте. Однако бунт поднялся снова, когда на следующее лето случилась засуха – ее приписывали перемещению каменной бабы. На месте, где она изначально стояла, были найдены монеты XVIII–XIX веков.

Камни могут жестоко мстить, если проявить к ним агрессию. Так, на севере России валун раздробили, чтобы использовать для фундамента нового хлева; он отомстил, вызвав падеж скота, который содержали в этом хлеву. Так продолжалось до тех пор, пока хозяин не собрал все обломки валуна на прежнем месте.

В христианском ключе некоторые морены, часто встречающиеся на севере России, связывали с легендарными святыми, например Александром Ошевенским, основателем монастыря близ Каргополя. Недалеко оттуда стоял священный валун. Две впадины на нем были похожи на следы босых ног. Поэтому считалось, что святой когда-то устроился там на ночлег. Еще в XIX веке туда ходили крестные ходы; под валун бросали монеты. Поблизости от валуна тек ручей, вода которого якобы обладала чудесными свойствами. Ручью приносили дары. Местность называлась «поле Велеса (Волоса)». Было это совпадением или отголоском языческой эпохи?

Твердость камня легла в основу многих аналогий, в том числе связанных с целительством: так, в Украине, чтобы предупредить или вылечить головную боль, рекомендовалось трижды стукнуться лбом о камень. Чтобы капуста лучше росла и кочаны были плотнее, на грядках раскладывали камни. Чтобы волки не нападали на домашний скот, надо было зарыть камни вокруг стада, приговаривая: «Чтоб волк себе зубы сломал!» и т. д.

ПОКЛОНЕНИЕ ВОДЕ

В древнерусских манускриптах нередко упоминаются молитвы, связанные с водой, пророчества, сделанные с ее помощью, и жертвоприношения, в том числе человеческие. С учетом географических особенностей территории, населенной славянами, речь идет о воде пресной – озерной и речной, родниковой и колодезной. Византийский историк Прокопий Кесарийский пишет, что славяне «поклоняются воде и нимфам, и другим божествам, приносят им жертвы и просят у них пророчеств». Другой византийский историк рассказывает о том, как дружинники языческого князя Святослава (отца Владимира), хороня своих товарищей, погибших в бою, «бросали петухов и новорожденных младенцев в воды Дуная». «Слово» Иоанна Златоуста в церковнославянском переводе повествует о жертвоприношениях воде, поклонении источникам, рекам, ручьям, берегиням, камням и лесам. В жизнеописании князя Константина Муромского (XVI век) читаем: «Предки наши, язычники, приносили жертвы рекам и озерам». Одной из целей таких жертвоприношений было вызвать дождь, необходимый для хорошего урожая [18].

Вода присутствует во всех жанрах фольклора. Она обладает множеством противоречивых свойств и часто разделяется на две противоположные составляющие.

В волшебных сказках вода играет особую роль: она исцеляет, возвращает жизнь и молодость, может приносить как силу, так и слабость, бывает живой или мертвой. Так, в сказке «Марья Моревна» [19] Кощей Бессмертный, подвешенный на двенадцати цепях, просит главного героя поднести ему три ведра воды: выпив третье, он снова обретает силу и разрывает цепи. В других сказках (например, «Три царства» [20]) вода волшебным образом разделяется на воду сильную и слабую: герой должен выпить первую сам, а противника заставить выпить вторую. Есть сказки, где вода разделяется на живую и мертвую. За такой водой отправляются на тот свет; обычно этим занимается ворон, связной между миром живых и миром мертвых. Он приносит два сосуда; мертвая вода заново соединяет части тела погибшего героя, но он остается мертвым, а живая вода его оживляет (сказка «Жар-птица и Серый волк» [21]). Опираясь на древнегреческие тексты, Пропп, который видит главный смысл сказки в посещении героем загробного мира, делает вывод, что обе воды имеют мифологические функции [22]: мертвая вода убивает героя, давая ему пропуск в загробный мир, а живая вода позволяет ему вернуться в мир живых. Наконец, есть вода, которая исцеляет и/или возвращает молодость; ее эквивалентом являются молодильные яблоки. Эта последняя разновидность воды обычно находится у царевны, на поиски которой отправляется главный герой: вода стекает у нее с рук или из подмышек [23].

В заговорах, которые часто произносят на заре, над ручьем или другим источником, вода играет особую роль. Эти заговоры могут быть обращены непосредственно к ней: «Водичка, матушка, унеси мою печаль, умой ее песочком, закопай под камешком» (по Афанасьеву). Колдунья с помощью соответствующих манипуляций может придать воде волшебные свойства для осуществления своей воли, злой или доброй.

В былине, уже из христианской традиции, тоже находим волшебную воду: богатырь Илья Муромец тридцать лет лежит парализованный, трое старцев дают ему волшебную воду – символ Бога, – и она возвращает Илье здоровье и силу.

Языческие ритуалы, связанные с водой, сохранились и после крещения, но уже в христианском преломлении: теперь к источнику ходят со священником, неся иконы. Официальная церковь заимствовала и обновила представление о целительной силе воды, используя ее для крещений, омовений, купаний и т. д. Однако дохристианский аспект этих действий по-прежнему ясен: больного купают, чтобы он исцелился, в воду бросают зерно, цветы, хлеб, монеты и даже… выливают щи.

Среди запретов, связанных с водой, первым идет запрет испражняться или мочиться в воду, клясться на воде, потому что она может отомстить и наслать болезни. Вода, набранная из источника до рассвета, обладает особенно ценными свойствами.

Поклонение волшебным источникам связывают с культом Прасковьи. Иконы Прасковьи (как и иконы Богоматери) устанавливали рядом с источниками и ручьями, на ближайшие деревья повязывали ленты и ставили под них дары. В Белоруссии еще в XIX веке рядом с родником ставили простую деревянную часовню с соломенной крышей; языческие кладбища (где вместо крестов стояли могильные камни) прилегали к часовне и роднику. Но, как понятно из сказок, вода отличалась двойственностью: она бывала и живой, и мертвой. Вода очищала, но несла с собой и то, что могло навредить человеку (болезни, несчастья, смерть). Она могла быть как чистой, так и нечистой. В ней обитали демоны, злые духи, смертельные испарения и т. д., так что стоило держаться от нее подальше. Церковь освящала воду, чтобы с ее помощью изгонять демонов.

В космогонических мифах славян и финно-угров вода играет важнейшую роль. В форме «мирового океана» и «мировых рек» она считается первичной стихией, предшествовавшей Творению и тесно связанной с ним [24].

У южных славян речная система считается «венами» земли. Вода течет на тот свет. Поэтому можно «накормить» мертвых, отправив им пищу по воде или оставив на берегу (у гуцулов). Река также считалась дорогой в загробный мир. Вода, таким образом, ассоциировалась с идеей смерти без воскресения. Нельзя не вспомнить реку забвения, в которую покойный погружается через сорок дней после смерти.

ПОКЛОНЕНИЕ ОГНЮ

В языческом пантеоне князя Владимира бог огня не присутствовал, но в некоторых древнерусских проповедях есть упоминания [25] о нем под именем Сварог: ему приносили в жертву живых петухов. Существовали и заговоры, адресованные огню, где его называют «Царь-Огонь». Здесь мы будем следовать анализу Левкиевской.

Многочисленные обряды и запреты, еще действовавшие в XIX веке, показывают, что огонь воспринимали как живое существо, способное на месть. Поэтому:

– нельзя трогать огонь ножом или топором;

– нельзя испражняться или мочиться в огонь;

– его зажигают, вознося молитву и воздерживаясь от ругани и ссор в этот момент;

– его можно раздувать только изо рта или ладонями;

– в лесу или в поле костру дают догореть самому, и не по небрежности, а чтобы не разозлить огонь;

– рядом с зажженным очагом оставляют сосуд с водой и полено (подношение?).

Огонь может отомстить, разбросав вокруг красные цветы.

В XIX веке в Украине праздновался день огня, когда нельзя было работать или запрещалось разжигать огонь. На Руси на каждое солнцестояние (включая зимнее) разжигали костер.

По степени сакральности огонь подразделяется на четыре категории:

– самый чистый, живой или новый огонь добывают архаичным способом – трением одной сухой палочки о другую. По свидетельствам этнографов, включая наиболее современных, это могли делать только мужчины. В XIX веке огонь использовался во многих обрядах целительства. В случае эпидемии в деревне гасили весь огонь и зажигали новый – в костре, через который должны были перепрыгнуть все жители (а порой и крупный домашний скот), чтобы очиститься от болезни. После этого в каждом доме от нового огня разжигали очаг;

– второй по степени сакральности: огонь от огнива. На нем готовят все обрядовые блюда, особенно для свадебного пира;

– третий, обычный, зажигали от спички. Им могли пользоваться все, включая колдунов; он не считался опасным;

– четвертый огонь, самый страшный, загорался в результате удара молнии. Он воплощал в себе гнев божий. В старину считали, что его насылает Перун, потом – Илья-пророк или Мария Огненная. В народных сказках встречаются упоминания о царе Огне и царице Молнии [26]. От воды этот огонь не гаснет, а наоборот, разгорается. Его можно потушить только молоком черной коровы, квасом [27], пивом или яйцами, которые надо бросать прямо в пламя. Если и это не помогает, его оставляют догорать самостоятельно. Естественно, такой огонь нельзя использовать в бытовых целях.

Неудивительно, что самый священный огонь возникал очень архаичным способом и был связан с впечатляющим и недоступным для понимания природным явлением, в то время как огонь, добываемый более современными методами, воспринимался как должное.

ПОКЛОНЕНИЕ ДЕРЕВЬЯМ

В XIX веке культ деревьев сохранялся у большинства народов. Практически такие же культы присутствовали у финно-угорских племен и у татар [28], соседних с Россией этносов. Со Средних веков они упоминаются в текстах и подтверждаются археологическими артефактами.

Особо почитались деревья очень старые или с раздвоенными стволами. В XVI веке в Ярославской губернии считалось, что, перешагнув через развилку дерева или перенеся через нее заболевшего младенца, можно выздороветь или вылечить его. Этот обряд обычно проводился в присутствии знахарки, которая произносила заклинания и молитвы. Вместе с больным она кланялась дереву и говорила: «Простите нас, Мать сыра земля и Священное дерево, и сохраните!» Затем под деревом оставляли в дар хлеб-соль.

В XVIII веке еще существовал обычай молиться под деревом. Церковь не вмешивалась, позволяя проведение таких обрядов. В XVIII и XIX веках вокруг священных деревьев ходили процессии. В церковном документе 1721 года говорится: «Поп проводил своих прихожан с молитвой под дубом, после чего раздавал им освященные дубовые ветви и <…>, делая се, <…> ввергал народ [христианский] в греховное <…> идолопоклонство». Люди даже верили в возможность любовной связи с лешим!

В 1783 году в деревне в окрестностях Пскова (на северо-западе России) люди поклонялись громадной сосне, упавшей рядом с церковью. В среду, на день Ильи-пророка, ей подносили зажженные свечи, мясо и сыры. По приказу попа солдаты уничтожили дерево.

Другие свидетельства можно найти в этнографических записках XIX – ХХ веков. В Киеве ночь 1 сентября называлась праздником Симеона, или свечи: на рыночной площади ставили елки, украшенные плодами, фруктами, тыквами и т. д. На украинских свадьбах часто сжигали дерево. Особенно поклонялись деревьям, находящимся вблизи источников. К ним обращались с просьбами о выздоровлении, купались в источниках, чтобы очиститься, и т. д. На ветвях завязывали ленточки, вышивки, пряжу. На развилке ветвей клали хлеб. В воду бросали монеты. Можно сказать, что источник и дерево являлись объектами общего культа.

Те же верования бытовали в Смоленской губернии. Там женщины ходили поклониться дереву и источнику. Автор свидетельства, Гальковский, не смог выяснить подробностей, потому что обряд проводили в тайне.

В белорусских легендах XIX века рассказывалось о бедствиях, которые может повлечь за собой срубание священного дерева (немедленная смерть; дерево, падая, давит всех присутствующих; неизлечимые болезни и т. п.). Также в Белоруссии существовали священные рощи, в которых нельзя было сломать ни единой ветки. Им приносили дары из ткани (вышитые салфетки, ленты и т. д.). Религиозные тексты осуждали такие практики, и это имело некоторый эффект: в рощах стали воздвигать небольшие часовни, кресты или вешать иконы.

В начале ХХ века писатель Пришвин рассказывал о молитве перед березой: на озере Светлояр, связанном с легендой о граде Китеже [29], он увидел девушек, молившихся перед березой. Удивленный, он обошел дерево в поисках иконы, но ее не было. Пришлось признать очевидное: молитва адресовалась самой березе. Поклонение озеру и дереву объединились между собой. Вокруг озера в 1960-х годах (при советском режиме) можно было найти предупреждающие таблички: «Молиться и вставать на колени запрещено».

Некоторые русские пословицы подтверждают поклонение непосредственно деревьям. Например, для описания совсем уж отсталого человека крестьяне, по Далю, еще в XIX веке говорили: «В лесу родился, пню молился». В варианте сказки «Иванко-Медведко» находим: «Вот он, который в лесу родился да пню молился [30]!»

Наиболее экстравагантные традиции (по сравнению с западноевропейскими) относятся к свадебному ритуалу; они наблюдались еще в XIX веке. В Воронежской губернии обычай требовал, чтобы после религиозной церемонии новобрачные по выходе из церкви отправлялись к ближайшему дубу и трижды обходили его по кругу. В других регионах жених после религиозной церемонии вместе с дружкой трижды обходили вокруг церкви, после чего жених бросал на паперть мелкую монету. Возможно, такой обход церкви (церковь обычно была небольшой, особенно деревенская) повторял старинный обход дерева?

Обычай трижды обходить священное дерево по кругу задокументирован в Средних веках; многие русские былины упоминают о нем. Так, в былине «Добрыня и Маринка» говорится: «Они в чистом поле женилися / Круг ракитова куста венчалися». Этот обряд, характерный для временных языческих союзов, противопоставлялся брачной православной церемонии и возник гораздо раньше нее. Доказательством является его разновидность у староверов [31], отрицающих церковную службу: новобрачные садились на одного коня и трижды объезжали на нем вокруг священного дерева.

Этот же обряд возвращался в обиход в периоды недовольства действующим правлением и оппозиции официальным православным властям. Бракосочетания Стеньки Разина [32] в XVII веке заключались в троекратном обходе ракиты. Такие браки без священника стали одним из главных обвинений, приведших к казни бунтовщика. В деревнях браки подобного типа встречались вплоть до 1917 года: некоторые молодые пары, отрицавшие официальный православный обряд (и вместе с ним, не афишируя этого, родительскую власть над собой), объявляли семьям, что едут венчаться в соседнюю деревню. На самом деле они отправлялись в лес и обходили по кругу елку, держа в руках зажженные свечи. В удаленных местностях о тех, кто не заключил религиозного брака, говорят: «Поженились вокруг елки, им черти пели» [33].

У южных славян встречаются такие же обряды. Некоторые деревья (особенно искривленные) считаются обиталищами духов, святых, предков и даже Бога. Это объясняет, почему на такие деревья вешали иконы, использовали их в целительских обрядах, почему ими, при определенных обстоятельствах, заменяли церкви для проведения брачной церемонии, когда вместо нее дерево трижды обходили по кругу. Такие священные деревья нельзя было срубать. Если это все-таки приходилось сделать, принимались следующие предосторожности, чтобы не рассердить обитающих на дереве духов: дерево рубили сообща, и каждый из участников по очереди ударял топором, после чего на свежем пне приносили в жертву петуха. Еще шире такой обряд был распространен у финно-угорских племен.

СЕМИК

Семик – неоднозначный праздник, связанный с почитанием берез и, следовательно, почитанием деревьев. Одновременно это праздник незамужних девушек, русалок и нечистых мертвецов. Мы уже упоминали о нем в главе о русалках, полуаграрных божествах и женских праздниках. Это одно из самых значимых весенних торжеств. Поэтому мы рассмотрим его подробнее.

Праздник Семик восходит к глубокой древности. Пропп описывает его, основываясь на челобитной новгородских священников 1636 года. Те возмущались, что девушки на нем поют сатанинские песни и «всяко бесятся» [34].

Также, по Проппу, праздником деревьев является Русальная неделя, предшествующая Троице или следующая за ней. Четверг этой недели называется Семик, то есть седьмой четверг после Пасхи. На этот день в домах ставят ветки березы; в лесу выбирают березу [35], которую украшают и с торжественным шествием вносят в деревню. Девушки собирались в лесу и «заплетали» ветки молоденькой березки, которую выбрали заранее: брались за ее ветки, перевязывали их лентами и притягивали к стволу – получалась живая зеленая корона, растущая как будто прямо из ствола. Дерево могли срубить и принести с процессией в деревню либо начать праздновать прямо на месте; песни подтверждали идентификацию юных девушек с березками:

Крону березы пригибали к земле и сплетали с высокими травами. По Проппу, в этом заключалась попытка передать земле растительную силу березы. Отсюда и песня:

Семик, праздник берез. Лубок XIX в.

В этот день девушки как бы отбирали у березы и у венков из нее живительную силу и передавали ее земле вместе со своей собственной нетронутой женской силой:

Участницы приносили с собой угощения для праздничного пира, включая огромную яичницу, обрядовое блюдо. Молодое деревце могли срубить и принести в деревню, поставить там и устроить пир.

Зачастую пиры устраивали близ ржаного поля. Девушки проходили через поле процессией, неся перед собой дерево, наряженное в женский сарафан, потом ставили его в поле или там, где срубили. Также его могли пустить по реке. Подойдя к реке, дерево бросали в воду, крича: «Тони, тони, Семик, злых мужей утащи за собой». Пропп, цитируя Зернову, сообщает, что береза, сброшенная в омут, гарантировала летом достаточное количество дождей. Та же береза должна была обеспечить полям плодородие благодаря влажности почвы. Все делалось для того, чтобы рожь уродилась густой, – таким образом крестьяне пытались влиять на плодородность земли.

У белорусов этот обряд заменяется «кустом»: раздетую девушку с ног до головы покрывают ветками и листьями и она становится во главе процессии молодых женщин. Процессия идет по домам, собирая угощение для пира. Затем все участницы собираются в доме у одной из них и пируют до утра. «Куст» символизирует растительную силу и обещает обильный урожай. У украинцев, по Соколовой, ему соответствует обряд «тополя».

Одновременно Семик считается праздником мертвецов – особенно умерших неестественной смертью. Об этом свидетельствует Зеленин. Однако, по Проппу, «хорошие умершие» на нем поминаются тоже.

Как уже говорилось, крестьяне не хотели хоронить жертв неестественной смерти в землю. Церковь требовала похорон, но без отпевания и поминальной службы; власти, со своей стороны, тоже настаивали на погребении. Народ не имел ничего против этих церемоний, но погребению сопротивлялся. Отсюда и борьба, периодически возникавшая между ними. Доходило до того, что после похорон крестьяне выкапывали тело и бросали его в болото или овраг (пусть даже за это приходилось отсидеть несколько дней в тюрьме).

Система «убогих домов» возникла в Средние века как компромисс: тела нечистых покойников сбрасывали в глубокие ямы, которые рыли подальше от жилья. Их не засыпали землей вплоть до Семика. В этот день священники служили по всем умершим, а крестьяне приносили в церковь дары. После службы трупы в «убогом доме» засыпали землей и вместо него копали новую яму. Мы уже видели, что первое упоминание об этой практике относится к 1215 году (Новгородская летопись). Официально она была отменена Екатериной II в 1771 году.

Другой обычай, описанный Зелениным, напрямую касается нечистых мертвецов и праздника Семик. Считалось, что нечистые мертвецы могут насылать порчу и болезни. Так, в Вятской губернии больные давали зарок в случае выздоровления почтить их память. На праздник Семик они приносили на кладбище сухари и клали там на рогожу.

Но это еще не все. В некоторых регионах Семик считался праздником русалок. С ними были связаны две традиции: на одной настаивает Зеленин, верный своей теории о русалках как женской версии нечистых мертвецов, другую описывает Пропп, для которого русалки являются неотъемлемой частью аграрных ритуалов. Обе эти теории почти не противоречат друг другу.

Зеленин утверждает, что русалки появлялись на земле и в полях на Троицу или на Русальную неделю и оставались до конца лета. В эту неделю они были особенно опасны, поскольку отмечался их главный праздник (четверг после Троицы называется «Русалочья Пасха»). Они следили за своими родными, чтобы убедиться, что те их поминают. Могли топить людей в реках, если тем хватало храбрости пойти купаться в постную неделю. Дети, умершие без крещения и ставшие русалками, выслеживали своих матерей и нападали на них, если те выходили в лес, сад или огород. В этот день и в следующую неделю работать запрещалось.

Однако, по версии Проппа, русалки были в первую очередь духами полей и заботились о будущем урожае. Несмотря на негативную коннотацию, автор включает их в аграрный цикл и относит к группе полубожеств, которые рождаются и умирают. На аграрных праздниках русалку могла изображать кукла или девушка; некоторые обряды встреч и проводов русалок напоминали другие обряды с куклами и чучелами. Параллель с полевыми духами у мордвинов подтверждает эту гипотезу.