О настоящих культах животных в древности документов сохранилось мало. Тем не менее недавние археологические раскопки позволяют предположить, что эти культы существовали на территории, ставшей русской, но с финно-угорскими корнями.
Этнографические и фольклорные данные XIX–XX веков также касаются верований относительно животных, и в некоторых из них прослеживаются пережитки древних культов.
Конь был одновременно атрибутом верховных языческих божеств (и святых) и хтонической сущностью, связанной с плодородием и со смертью, на которую он вез всадника. Зачастую обладающий даром речи (в сказках и былинах), он видит будущее и предупреждает хозяина об опасностях или трудностях (см. эпизод смерти Олега, эпизод с Добрыней, которого конь предупреждает о неверности жены, пророчества, сделанные при помощи священного белого коня Свентовита и т. д.). Ярилу часто изображали в виде юноши (девушки) на белом коне. На народных вышивках конь, наряду с птицей, встречается чаще всего. В христианской мифологии всадник на коне – как правило, белом – побеждает чудовище или дракона [37]. Обычно эта роль отводится святому Георгию. У русских Флор и Лавр были священными покровителями лошадей. У южных славян им покровительствовал Федор (Тодор) Тихон; суббота считалась днем лошади в календаре.
Связь лошади с обрядами плодородия просматривается в сезонных праздниках. На празднование конца года (и другие обряды) крестьяне часто переодевались в лошадь (точнее, в жеребца) – традиция, которую церковь провозглашала дьявольской; на Ивана Купалу сооружали чучело, на которое надевали конский череп. В конце праздника его сжигали или бросали в воду.
В древности коня хоронили вместе с хозяином, чтобы он сопроводил (точнее, доставил) его в загробный мир. Такая же роль отводится коню в волшебных сказках, где Баба-яга дарит герою крылатого коня, чтобы тот его отвез «в тридевятое царство».
Во всех славянских странах волки-оборотни назывались волкодлаками – по Фасмеру, название происходит от «волк» и «длак» («кожа»). Последнее слово до сих пор используется в сербохорватском. Верование это древнее, и у русских оно выражено меньше, чем у других славянских народов.
Вера в то, что человеческие существа могут превращаться в волков, была особенно сильна у белорусов [38]. Она связана с верой в колдовские чары; вот свидетельство Шейна, приведенное Токаревым в середине XIX века:
«В Белоруссии верят, что есть такие особые чаровники, которые могут обращаться в волка и производить опустошения. Такого волка нельзя ни убить, ни поймать. Перед обращением в волка чаровник вбивает в землю пять осиновых кольев в каком-нибудь уединенном месте, но так, что два колышка служат подобием передних ног, два – задних, а пятый – хвоста, и, прыгая вперед через все, начиная от заднего колышка, он становится волком. Когда же по возвращении с добычей он желает вновь обратиться в первобытный свой человеческий образ, так волк этот опять прыгает через те же пять колышков, но обратным порядком и притом задом вперед. Стоит только предупредить эти прыжки, вынув все колышки, и перевертень (оборотень) навсегда останется волком. Если же только не успеют вынуть все, а останется один или более колышков, то перевертень останется навсегда с волчьими членами».
Колдун мог обратить в волка любого человека. Некоторые сказки повествуют о проделках колдунов, обращавших целые свадьбы в волчьи стаи. В Беларуси говорили, что охотники, потроша внутренности волков, слышали человеческие крики, а под их шкурами, бывало, находили скрипку со смычком.
У белорусов ходили рассказы и о колдунах, способных превращаться в волков, и о людях, превращенных в волков колдунами помимо их воли. Считалось, что не все волки одного происхождения: некоторые – это люди, превращенные в волков временно; эти несчастные вынуждены подчиняться волчьей стае, для которой загоняют дичь, иначе их разорвут на части. Когда их рабство заканчивается, они снова становятся людьми, но всегда сохраняют какую-нибудь примету своего дикого волчьего состояния, например густые брови, сходящиеся на переносице, или красные глаза. Эти оборотни не опасны ни для людей, ни для скота, но они могут отомстить тому, кто их превратил.
Эти предрассудки, распространенные по всей Европе, восходили к анимистическим, то есть тотемным, концепциям. В XIX веке они опирались на веру в колдовские чары, с одной стороны, и на факт, что волк – животное опасное, которое стоит бояться и потому уважать, с другой. Так, в Болгарии если волк крал овцу, это считали хорошим знаком; «волчьи праздники» отмечали в ноябре или феврале (так же у гуцулов, славянского народа в Карпатах). У белорусов в последние дни года нельзя было вслух говорить о волках – это считалось табу, – чтобы те не вышли из леса; у русских в этот же период устраивали маскарады, на которых маска волка была в большой чести.
У восточных славян волк считался полезным животным (особенно у украинцев, где в нем видели защитника от зла и нечистой силы). Об этом свидетельствует старинная пословица, где про демонов (чертей) говорится: «Не было бы молний, чтоб их убивали, да волков, чтоб их поедали, нам бы от них света белого невзвидеть». Почти повсеместно царило убеждение, что волкам покровительствует святой – обычно Георгий или Николай (у сербов – святой Сава). Этот святой выделяет им долю добычи, на которую они имеют право, поэтому нельзя отнимать у волка дичь, которую тот уже поймал: «Что у волка в зубах, то Георгий ему послал».
У белорусов поверье гласит, что «встретить волка – к удаче». Наконец, во многих сказках и поверьях упоминается белый волк, царь волков. В русских сказках серый волк своей магией помогает герою.
Вероятно, суеверия, связанные с настоящими волками (а не с оборотнями), восходят к древнему культу волка.
Верования в медведя ходили в северных таежных землях. Ничто не позволяет утверждать, что у славян был подлинный культ медведя – по сравнению с населением Сибири. Можно лишь строить предположения о его существовании, основываясь на некоторых предрассудках и традициях. Археологические находки также отчасти указывают на него.
У белорусов подобные верования выражены наиболее заметно. Они с давних времен верили в очистительную силу медведя. Если в доме селилась нечистая сила, туда запускали медведя в сопровождении дрессировщика [39], который подводил его к красному углу с иконами, после чего медведя угощали медом, сыром и т. д.; затем медведь проходил по всему дому, чтобы изгнать нечистую силу, обитавшую там. Медведь также исцелял болезни: для этого его сажали на больного, лежащего ничком. Беременных медведь охранял от дурного глаза.
У белорусов в 1874 году также было зафиксировано описание праздника в честь медведя под названием «комоедица». Праздник проходил на Благовещение – примерно в тот же период, когда медведи пробуждаются от зимней спячки. В этот день готовили особые постные блюда – такие, чтобы медведь мог их съесть. После трапезы все участники ложились на землю и начинали ворочаться с боку на бок, чтобы «разбудить медведя». Так продолжалось два часа; считалось, что это поможет медведям проснуться.
На севере России отношение к медведю было неоднозначным. С одной стороны, он считался нечистым животным и врагом человека; якобы медведями становились те, кто убил своих родителей. С другой стороны, бытовало поверье, что медведи не нападают на женщин – за исключением тех, которые беременны мальчиком, будущим охотником. Некоторые верования, по Токареву, отражали страх (или уважение), который обычно испытывали к колдунам, имеющим дело с медведями. Медведя могли бояться, думая, что он заколдованный; про колдуна же полагали, что он защищает деревню от медведей (и других диких зверей).
Среди сибирских староверов ходили те же верования, что и у народов Сибири, с которыми они контактировали. По ним медведь обладал даром предвидения и заранее знал, на кого ему предстоит напасть, точно так же он отличал среди остальных человека, который имел неосторожность неуважительно отнестись к нему. Он был способен и на добрые поступки: мог, например, помочь заблудившемуся путнику выбраться из леса. Рекомендовалось обращаться с ним уважительно, и уж точно нельзя было смеяться, сдирая с медвежьей туши шкуру. Рекомендовалось, прежде чем освежевать животное, извиниться, сказав: «Не я тебя убил, тунгус убил» (тунгус, естественно, говорил: «Это не я тебя убил, русский убил»). Некоторые части медведя (в первую очередь лапы [40], но также кожа, желчь и т. д.) использовались в народной медицине или служили амулетами. Медвежью лапу подвешивали на скотном дворе или в курятнике, чтобы защититься от домового. Праздники волка и медведя, предположительно, восходили к их древним культам.