К концу XIX века неврастения диагностировалась по обе стороны Атлантики. В Европе история неврастении началась в 1881 году с перевода на немецкий язык работы Бирда «Практический трактат о нервном истощении (неврастении), его симптомах, природе, последствиях, лечении». В течение следующих трех десятилетий это привело к потоку выступлений с докладами, а также шквалу статей и учебников, публикуемых на территории всей Западной Европы.

Хотя Бирд утверждал, что неврастения присуща только Америке – отсюда и название «американская нервозность», – он тем не менее допускал возможность, что функциональные нервные расстройства могут существовать и в европейских странах. Однако он полагал, что в Европе они были «настолько редки, что даже специалисты по заболеваниям нервной системы редко с ними встречаются, а если и встречаются, то, за очень немногими исключениями, не распознают и не лечат их» [28]. Естественно, тот факт, что это состояние описывалось как «болезнь цивилизации», характерная лишь для Америки, задел европейцев, породив шквал литературы и жаркие дебаты в медицинской и популярной прессе по всей Европе. Все обсуждали предполагаемый рост нервных заболеваний среди многих слоев населения. В конце концов, в Европе был такой же капиталистический рынок, те же новые изобретения, рост урбанизации и лихорадочный темп развития, предположительно вызывающие это расстройство в Америке.

Несмотря на то что единого мнения о конкретных причинах, симптомах или методах лечения этого расстройства не существовало, не было и никаких сомнений в том, что нервозность и, в частности, неврастения широко распространены в европейских странах. Выдающийся немецкий психиатр Рихард фон Крафт-Эбинг (1840–1902) точно выразил европейские настроения, заявив, что «неврастения действительно является наиболее частым и распространенным нервным заболеванием в современных центрах культуры» [29].

В Британии неврастения, как и истерия, быстро стала исключительно женской болезнью, но, хотя она разделяла многие симптомы истерии, едва различимые даже для медицинских специалистов, это была гораздо более престижная форма женской нервозности. Подобно истерии, неврастения у женщин включала в себя широкий спектр симптомов, среди которых были невралгия, головокружение, головные боли, покраснение кожи, бессонница, депрессия и заболевания матки.

В отличие от американской интерпретации неврастении, европейская версия была «гораздо менее самовосхваляющей, [и] гораздо более тревожной» [30]. Бирд описал неврастению как «дверь в довольно большое количество заболеваний нервной системы» [31], таких как безумие (меланхолия), истерия и истероэпилепсия, общая невралгия и алкоголизм [32]. Он также признал, что неврастения может быть наследственной. При этом ни одно из этих серьезных последствий не казалось ключевым для этого состояния у американцев. Однако в Европе особенно заметно выделялся и особенно подчеркивался потенциально опасный аспект неврастении, а именно наследственность.

Ассоциация мужественности с давлением карьерных амбиций и желанием добиться успеха в конце XIX века привела к тому, что мужчины стали «бояться импотенции, вызванной умственным или физическим переутомлением» [33]. Английский философ, биолог и социальный дарвинист Герберт Спенсер разъяснил это тревожное представление, утверждая, что «интенсивная умственная работа, включающая серьезную трату нервной ткани и соответствующее потребление нервного вещества для восстановления, сопровождается прекращением производства сперматозоидов» и что «неправильное производство сперматозоидов влечет за собой мозговую бездеятельность», начинающуюся с «головной боли», за которой следуют «тупость», «имбецильность» и иногда «безумие» [34]. В сочетании с концепцией наследственности и дебатами о теории вырождения, распространенными в то время, это предвещало серьезные последствия для будущего наций.

Неврастения и большое количество заболеваний, связанных с ней, упомянутых в предыдущем абзаце этой главы, были обозначены как функциональные заболевания, связанные понятием проблемных генов, полученных от родителей, – другими словами, наследственности, и, таким образом, воспринимались как индикаторы упадка нации. Согласно одному из определений, функциональное заболевание включает в себя «определенные явления, которые являются результатом какого-либо нарушения или изменения функций органа без определенного органического поражения, способного указать на конкретную болезнь» [35] – мягко говоря, неоднозначная классификация. Что касается наследственности, Бирд писал следующее: «Вся наша цивилизация висит на волоске; деятельность и сила очень немногих делают нас тем, чем мы являемся как целая нация; и, если в результате вырождения потомки этих немногих вернутся к состоянию своих не очень далеких предков, вся наша заносчивая цивилизация окажется стерта с лица Земли» [36]. С развитием евгеники на рубеже веков это означало, что любые возможные претензии неврастении на роль символа статусности были омрачены страхами, что она сигнализирует о начале биологического и, следовательно, социального и политического упадка.