Больничные записи за 1632 год свидетельствуют, что, за исключением многочисленных затемненных комнат, в которых содержались опасные заключенные, Бедлам был «открытым» и обитатели могли свободно перемещаться по его территории и, возможно, даже по окрестностям.

Описания здания в Мурфилдсе рисуют светлые, воздушные, хорошо освещенные просторные комнаты, широкие коридоры и прекрасные сады, где пациенты могли наслаждаться свежим воздухом. Но здание было холодным и сырым, особенно зимой, и «пациенты были чрезмерно подвержены воздействию стихии» [59]. После того как больница переехала в Сент-Джордж-Филдс в 1815 году, стало еще холоднее, так как все окна верхних этажей были незастекленными. Они оставались такими в течение года [60].

Холодно в Бедламе и подобных учреждениях на европейском континенте было по многим причинам: отчасти из-за строгих финансовых мер, но также из-за существующих медицинских традиций и теорий относительно воздействия экстремальных температур на душевнобольных (см. главу 3). Пациенты Бедлама были вынуждены испытывать минусовые температуры холодных северных зим – многие были полураздеты или не имели одежды вообще, а укрыться могли только простыней или соломой.

За сотни лет положение пациентов, которым приходилось переносить зимние морозы, обсуждалось несколько раз. «Еще в 1663 году огонь, по-видимому, поддерживался только на кухне или там, где собирались смотрители» [61]. В 1675 году в Бедламе было всего две «обогреваемые комнаты», где разводили огонь, с 1765 их число возросло [62], но большая часть здания все равно подвергалась пронизывающему зимнему холоду. Можно только представить себе последствия длительного пребывания в подобных условиях, особенно когда нормальное кровообращение затруднено из-за холодных железных кандалов и бездеятельности. Только в 1778 году были даны указания ежедневно осматривать и растирать ноги всех закованных в цепи и наручники – другой вопрос, соблюдались ли эти указания на самом деле.

В своих показаниях в ходе расследования Комитета по делам сумасшедших домов 1815 года Йоркширский магистрат Годфри Хиггинс был возмущен попытками медиков оправдать или объяснить то, что он считал откровенной жестокостью и вопиющим пренебрежением, как действенные медицинские практики для «лечения» безумия. Он презрительно заметил: «Среди множества глупостей, публикуемых врачами, заинтересованными в сокрытии халатности и злоупотреблений в своих учреждениях, было указано, что люди, страдающие безумием, более других подвержены гангрене [обморожению или буквально «омертвению» конечностей]. Если бы представителей Королевского колледжа врачей, предоставляя им лишь скудное питание, заковали в цепи или заперли, оставив голыми на соломе, пропитанной мочой и экскрементами, в камерах с незастекленными окнами в нашем северном климате, я не сомневаюсь, что и у них вскоре проявилась бы такая же сильная склонность к гангрене, как и у любого из их пациентов» [63].

Однако архивы Бедлама свидетельствуют, что управляющие время от времени предпринимали усилия по улучшению гигиены, смягчению холода и уменьшению сырости, столь характерных для камер и коридоров больницы, хотя усилия эти и оказались недостаточными.