Из-за отсутствия влияния «здравомыслия» в лечебнице проблемы многих пациентов усугублялись, в результате чего они «подпитывались» вымыслами и заблуждениями других пациентов. В 1859 году в своей работе «О состоянии невменяемости и юридическом обеспечении душевнобольных» Джон Т. Арлидж описал огромные лечебницы как «гигантское зло и, образно говоря, фабрики по изготовлению хронического безумия. Медицинский работник так занят своими многочисленными обязанностями, что страдалец <…> не может претендовать на большее внимание, чем его хронически больные соседи» [126]. Уважаемый лондонский медицинский писатель Джон Рид (1776–1822) писал, что многие лечебницы были «складами для умственно отсталых» и функционировали «как рассадники и фабрики безумия» [127].

Точно так же в 1830 году Джон Конолли (1794–1866), профессор медицины в Университетском колледже Лондона и один из «героев» английской психиатрии, решительно заявил, что сумасшедшие дома, хотя и необходимы, являются вредными и разрушительными местами, где следует содержать только небольшую часть безумных. Для большинства «заключение полностью противоположно пользе» [128]. По опыту, полученному им в качестве медицинского инспектора сумасшедших домов в Уорикшире, «продолжительное пребывание» в лечебнице постепенно разрушало «тело и разум» [129]. Он не сомневался, что «компания сумасшедших, их бессвязные разговоры, крики, стоны, их неописуемые высказывания всех фантазий или неуправляемое буйство и шум» [130] не могли иметь никакого полезного эффекта, скорее даже наоборот.

Хотя эти и подобные опасения по поводу специальных учреждений и привлекли внимание ко внутренним дефектам системы, она осталась глуха к ним и социальные принципы и процедуры не изменились. Во многом это было связано со значительным вкладом в создание специальных учреждений и отсутствием альтернативных решений. В конце концов, психиатрические лечебницы были предпочтительнее грязи, болезней и нищеты, от которых страдали здравомыслящие представители низших классов, вынужденные в то время терпеть столь отвратительные условия жизни [131]. В этой связи социальный историк Эндрю Скалл лаконично заметил, что это были времена, когда «миллионы английских мужчин, женщин и детей фактически жили в фекалиях <…> в подвалах, по сути находясь под землей и ниже ватерлинии» [132].

По мере того как лечебницы переполнялись хронически безумными, «беспризорниками и бродягами, слабыми и блаженными представителями нашей расы» [133], викторианская психиатрия постепенно пришла к мрачному решению – к мнению, что безумие было необратимым результатом процесса психического разложения и упадка. Безумец, как выразился выдающийся психиатр Генри Модсли, «является органическим следствием определенных органических предпосылок; и невозможно, чтобы человек избежал издевательства над своим организмом [физическим телом]» [134] (см. главу 8).

Решая проблемы, связанные с сумасшедшими, власти в течение нескольких десятилетий продолжали полагаться на постоянно растущую систему разделения общества. В 1891 году в лечебницах для душевнобольных графства Лондон содержались 15 293 пациента (в 1909 г. это число возросло до 25 924 пациентов) [135]. Следовательно, ввиду роста числа пациентов в 1898 году Комиссия по безумию купила участок площадью в 400 гектаров недалеко от Эпсома, на котором было построено пять отдельных лечебниц барачного типа, что всего за 20 лет удвоило количество мест для душевнобольных. «Лечебницы стали настолько большими, что даже изображать лечение стало стыдно» [136].