Бакльеу, 2019 год

– Бабушка, о чем ты думаешь? – Нежный голосок заставил Кюинь вернуться в реальность. Она вспоминала дождливый вечер 1970 года, когда после гибели сестры она шла по сайгонским улицам. Кюинь содрогнулась, потянулась к Зьем и крепко обняла внучку. Ей бы очень хотелось запереть дверь в прошлое и выкинуть ключ. И одновременно хотелось поговорить с собой прежней, восемнадцатилетней девчонкой, и попросить не терять надежды, ведь, несмотря на ощущение, будто она умерла вместе со старшей сестрой, ей предстояло выжить и добиться уважения.

– Бабушка, можешь нам спеть? – спросил Тай, примостившись рядом, и Кюинь в очередной раз пожалела, что так поздно нашла Фонга. Ей очень нравилось быть бабкой его замечательным детям. Сейчас она лежала на их кровати в коконе белой противомоскитной сетки. Тай и Зьем были подростками и уже не нуждались в колыбельных, чтобы уснуть, но все равно просили Кюинь спеть или рассказать сказку на ночь каждый раз, когда она оставалась у них с ночевкой. Как будто нуждались в ней не меньше, чем она в них.

Кюинь одной рукой обнимала внучку, другой – внука. Тепло их тел успокаивало хаос в голове и в душе. Прошел уже год после их воссоединения с Фонгом, но по ощущениям это событие казалось совсем свежим, как ростки, только‐только появившиеся на рисовом поле.

– Баю-бай… – запела она, и ее голос заполнил темноту, становясь все громче, словно Кюинь хотела доказать, что уж его‐то никто не сможет у нее отнять. Она исполняла внукам песню о любви.

В тот день в кафе, когда она сообщила о родстве с Дэном, Фонг был ошеломлен. Он некоторое время молча моргал, а потом тряхнул головой и проговорил:

– Вы еще хуже, чем мне казалось. Вы разрушили не одну жизнь, а две. Что вы за тетя такая, если смогли избавиться от племянницы, когда ее мать только‐только погибла? – Он бросил на стол деньги и выскочил на улицу.

Кюинь была уверена, что потеряла его навсегда, но буквально через несколько минут к ней подбежала Зьем, крича:

– Бабушка! Бабушка!

Теперь, лежа в постели, Кюинь поцеловала девочку в щеку и вдохнула ее запах. До этого бабушка втирала внучке в волосы кокосовое масло, чтобы можно было их расчесать, и поражалась здоровому блеску и своеобразной красоте кожи Зьем. Как многие вьетнамские женщины, Кюинь много лет тратилась на отбеливающие кремы, а в солнечные дни не выходила из дому, не закутавшись от макушки до пяток. А теперь она видела, что Небеса благословили людей с кожей разных цветов и каждый оттенок по-своему красив, несмотря на различия.

– Бабушка, до чего романтичная песня, – хихикнула Зьем. – Наверное, ты думаешь о дедушке Тиме, когда ее поешь?

Слово «Тим» ножом вспороло мысли Кюинь. Она сглотнула.

– Да… конечно. Я пела ему колыбельные, и он всегда засыпал с улыбкой на лице. – Как часто говорила Чанг, когда бросишь копье, иди за ним следом.

– Бабушка, расскажи побольше про дедушку Тима, – попросил Тай.

Дверь спальни была открыта, и Кюинь видела алтарь, который Фонг сделал в память о своем отце. Оттуда на нее смотрели три красные точки, похожие на глаза парящего призрака. Хотя Фонг был католиком, он следовал вьетнамской традиции почитания предков. Вот и сегодня вечером он зажег благовония, прежде чем уйти с женой на кайлыонг. Сын часто поминал отца, шепча его имя, и от этого Кюинь всякий раз хотелось кричать.

– У дедушки Тима и правда не осталось никого из родственников, да, бабушка? – подтолкнула ее Зьем.

– Ну, он ведь был единственным ребенком, а его родители умерли молодыми. Он чувствовал себя таким одиноким, что пошел служить в армию. Хотел найти там себе товарищей. – Она погладила внуков по спинам. – А теперь, дорогие, закрывайте глаза и подумайте о чем‐нибудь хорошем. Вам завтра рано вставать в школу. – Чем больше она любила внуков, тем сильнее страшилась их вопросов.

– Не люблю школу, – заявила Зьем. – А некоторые учебники просто ненавижу. Там сказано, что американские военные были плохими, вроде машин для убийства. Когда в классе такое читают, я вижу, как ребята на меня смотрят.

– Ох, до чего же я тебе сочувствую! – Кюинь крепче обняла внучку. – Но ты, пожалуйста, не расстраивайся. Ты должна гордиться своим дедушкой, а не стыдиться его. Ты же помнишь, что он служил при штабе? И не участвовал в боях. На самом деле Тим занимался административными вопросами и помог многим вьетнамцам. Оформлял документы и проводил выплаты, которые шли на восстановление домов, медицинскую помощь и школы Контума.

Кюинь подумывала сходить в школу и поговорить с учителями Зьем. Во время войны действительно процветала жестокость, но зверства совершали не только американцы. Да и в любом случае, зачем учить детей ненависти? Зачем прославлять победу, не признавая, что человеческие жертвы были с обеих сторон?

– Как думаешь, дедушке Тиму хотелось бы, чтобы я училась в Америке? – спросила Зьем. – Там‐то школы наверняка лучше.

– Заткнись, – бросил Тай. – Зачем, взобравшись на гору, говорить, что соседняя гора красивее? В Америке тоже свои проблемы есть. Ты же знаешь, что и там расизма полно, так?

– Тай, давай без грубостей, мы же договорились, помнишь? – Кюинь похлопала внука по плечу. – В каждой стране действительно есть свои проблемы, а мы должны стараться прожить нашу жизнь наилучшим образом, где бы ни находились… А по поводу учебы за границей – если вы очень хотите, это можно организовать, но только когда придет время поступать в университет, не раньше.

Некоторые друзья Кюинь посылали своих детей и внуков школьного возраста в интернаты Великобритании и США, и у нее тоже хватило бы на это средств, но не хотелось отправлять Тая и Зьем так далеко. Теперь, когда удалось найти внуков, Кюинь хотела видеться с ними как можно чаще.

– С отцом что‐то странное происходит, – пожаловался Тай. – Он опять стал беспокойным. Думает сделать еще один тест ДНК и зарегистрировать результат в компании покрупнее, чтобы было больше шансов найти родню дедушки Тима. Говорит, у него должны быть какие‐нибудь дяди и тети, у которых наверняка есть дети. Теперь, когда ты нашлась, бабушка, папа считает, что удача на его стороне.

Потрясение как молнией пронзило тело Кюинь. В животе угнездилась тяжесть, которая будто пригвоздила ее к матрасу. Ей совсем недавно удалось обрести Фонга, Бинь, Тая и Зьем, и теперь она рискует снова их потерять. После знакомства с Дэном и Линдой ей потребовалось два очень непростых года, чтобы принять решение начать поиски старшего сына. Она сделала это по многим причинам: тут и укрепившаяся позиция Кхоя в университете, и авария, во время которой Кюинь чуть не погибла, и то, что она больше не занималась каждый день делами своей фирмы, и повторяющиеся кошмарные сны.

В тот день, когда такси, в котором она ехала, столкнулось с грузовиком-контейнеровозом – водителя изуродовало до неузнаваемости, а сама она потеряла сознание и пришла в себя лишь много часов спустя в отделении неотложной помощи, вся загипсованная, – Кюинь поняла, что получила шанс искупить свои грехи. Если бы ей удалось повернуть время вспять, она, возможно, предпочла бы сама растить Хоа и Фонга. Слухи о коммунистах не соответствовали действительности: на самом деле эти люди не сжигали живьем тех, кто сделал химическую завивку, и не отрубали наманикюренные пальцы. Кюинь не знала ни одной женщины, которую посадили бы в тюрьму за роман с американцем. Тиен, с которой она работала в баре, решила сама растить прижитого от американца ребенка, и никаких неприятностей у нее не было. Некоторых матерей в самом деле допрашивали и выдворяли в Новые экономические зоны, других обязывали докладываться местной полиции каждые несколько месяцев, но массовых казней не было и в помине.

После происшествия на дороге Кюинь связалась с Тхиеном, и тот немедленно организовал для нее ДНК-тест. Когда Фонг нашелся, она посчитала это чудом. После чего отправилась в Сайгон и пригласила Кхоя на ужин. В его любимом японском ресторане она рассказала младшему сыну ту же историю, что и старшему. Она как раз говорила о жене и детях Фонга, когда Кхой швырнул на стол салфетку, с грохотом отодвинул стул и вскочил.

– Как ты можешь? Получается, что и твоя жизнь, и моя основаны на лжи? – воскликнул он и ушел, оставив ее с двумя полными тарелками сашими и суши: ни один из них даже не прикоснулся к еде.

Кхой на много недель перестал общаться с матерью. А теперь снова стал время от времени приезжать в гости и привозить семью, но просил не упоминать при нем Фонга. И отказался встречаться с единоутробным братом даже на Новый год.

Несколько месяцев назад он прислал Кюинь сообщение: «Я много работал, помогал тебе с бизнесом. Все эти годы ты могла на меня положиться. Я ездил с тобой во многие деловые поездки и переводил для тебя, помнишь? Поэтому не забывай, что он не имеет ни малейшего права на наследство!»

Фонгу она ничего не сказала об этом сообщении. После смерти матери Кхой ожидал получить весь ее капитал, но Кюинь решила непременно выделить долю и для старшего сына. Тот несколько раз приезжал к ней в гости с женой и детьми. Кюинь отвела их в свой магазин, объяснила, чем занимается, и познакомила с подчиненными. А еще устроила ужин, на который пригласила родственников, друзей и соседей. Кажется, гостей поразила ее история о Тиме, но куда больше они заинтересовались жизнью Фонга, тем, каково ему приходилось в исправительном лагере. Все хотели знать, что значит быть ребенком американского военного.

– Про вашу жизнь нужно кино снять или книжку написать, – заявил кто‐то, и Кюинь могла только посмеяться над этим.

Она была благодарна старшему сыну, который вроде бы простил ее. И заплакала, услышав, как Фонг в первый раз назвал ее мамой. Это произошло во время их третьей встречи, когда Кюинь впервые приехала к нему в гости. Она привезла холсты, краски и кисти и полдня занималась с внуками. Они решили нарисовать Мун, но результат их трудов оказался подозрительно похож на медведя, а сама Мун принялась гавкать на картину. Тай и Зьем хохотали, сгибаясь пополам, а Фонг подошел и сказал:

– Cảm ơn Má [17].

Он поблагодарил ее не только словами, но и улыбкой.

Фонг просил ее дать Кхою время, поскольку не хотел становиться причиной напряженности между матерью и младшим братом, но шли месяцы, Кхой продолжал избегать его, и, наверное, Фонг был уязвлен и разочарован. Впрочем, он почти никогда не говорил об этом с Кюинь, видимо наученный терпению жизненными испытаниями. Но на сколько хватит его смирения?

– О чем задумалась, бабушка? Ты слышала мой вопрос про ДНК-тест? – подтолкнула ее Зьем.

Кюинь моргнула.

– Ой, да я просто… вспоминала последнее письмо мистера Дэна. Не помните, когда они с миссис Линдой собирались приехать? – Ей не хотелось говорить о ДНК-тесте. Во всяком случае, с внуками, которые слишком юны и пока неспособны понять, что результаты таких тестов не всегда помогают обрести родню.

– В сентябре, бабушка, – сообщила Зьем.

– Я бы не возражала еще раз послушать это письмо. Ты так отлично перевел его, молодой человек. – Кюинь похлопала Тая по руке.

Тай пошел на интенсивный курс английского и практиковался, переводя письма Дэна и Линды. Этот трудолюбивый и целеустремленный парнишка собирался окончить школу уже через год и планировал поступать в Международный университет Хошимина, чтобы изучать там информатику.

– Я рад, что ты попросила, бабушка, – обрадовался Тай, – потому что я улучшил перевод.

Он вынырнул из-под москитной сетки, а Зьем включила свет.

Когда Кюинь сидела между внуками на кровати, прислонившись спиной к изголовью, то думала о вехах в их жизни, которые она пропустила: о первых словах Тая и Зьем, первых шагах, первом школьном дне каждого из них. Она жалела, что была лишена возможности подхватывать их, когда они падали, осушать слезы обиды и заставлять смеяться в два раза громче. Ей бы очень хотелось украсить их детство радостными воспоминаниями, как она сделала для детей Кхоя. Нужно прилагать еще больше усилий, чтобы семьи ее сыновей сдружились. Пожалуй, через несколько дней она поедет в Сайгон, чтобы еще раз поговорить с младшим из них.

В тот день, работая вместе с Фонгом у него в саду, она поглядывала на бабочек, которые порхали над цветами тыквы. Розовые плоды сизигума и зеленые гуаявы давали повод для надежды на хороший урожай. У нее на глазах распускались цветы, наливались фрукты, и Кюинь подумала, что и Кхой сможет со временем измениться. Познакомившись с Фонгом, он будет гордиться братом, который вопреки всему сумел выжить и встать на ноги.

– Бабушка, сегодня я показал учителю новый вариант перевода. – Тай кивнул на свой блокнот. – Учитель сказал, что я сумел ничего не переврать в письме мистера Дэна, но при этом сделал так, чтобы оно естественно звучало по-вьетнамски.

– Твои учителя слишком к тебе снисходительны. – Зьем выхватила у Тая блокнот. – Давай я посмотрю, что там у тебя вышло. – И она начала читать вслух:

Дорогие Кюинь, Фонг, Бинь, Зьем и Тай!

Можете поверить, что я впервые пишу ваши имена с вьетнамскими диакритическими знаками? Оглядываясь назад, я поражаюсь, что всегда обходился без них, думал, так проще. Простите меня за то, что постоянно перевирал ваши имена! Мой преподаватель вьетнамского разъяснил, как важны тональные знаки. И указал, что я неправильно пишу имя Тая: в моей версии получается, что оно значит «ухо», а не «талантливый».

Зьем расхохоталась, схватившись за живот, а потом повернулась к Таю и сказала:

– Теперь буду звать тебя Брат Ухо.

– Не смей! – прищурился Тай.

Девочка хихикнула и снова склонилась над письмом.

Мы с Линдой много занимаемся вьетнамским, потому что собираемся вернуться в сентябре. Моя сестра приедет с семьей из Австралии и встретится с нами в Хошимине. Мы очень рады этому и ждем не дождемся, когда сможем познакомить вас с ней.

Перед поездкой нужно многое сделать. Вместе с нашим психологом, доктором Хох, мы работали над созданием благотворительной организации, чтобы помогать людям, пострадавшим от войны и от воздействия агента «оранж». Эту идею подал нам господин Тхиен, он же помог оформить документы и будет нашим представителем во Вьетнаме. Разве это не замечательно? Мы очень рады, что работа над проектом объединила нашу семью и многих наших друзей.

Всего три месяца, и мы снова увидимся! Мы считаем дни и не можем дождаться, когда приедем к вам в гости. Линда мечтает пойти на рыбалку с Таем и Зьем, попробовать вкусные овощи с огорода Фонга, побывать с Бинь на ее рисовом поле и послушать, как она поет, узнать новые рецепты от Кюинь. И конечно, мы попытаем счастья с музыкальными инструментами Фонга, а вот смелости принять ваше предложение прокатиться верхом на буйволе нам может и не хватить!

Тай и Зьем, ваш английский становится все лучше; надеюсь, я когда‐нибудь смогу писать вам по-вьетнамски не хуже, чем вы пишете нам по-английски.

Бинь, еще раз спасибо, что прислала Линде платье аозай. Она надевает его на все вечеринки. Подружки завидуют и тоже хотят сшитую портными одежду.

Кюинь и Фонг, это настоящее чудо, что вы нашли друг друга. Я улыбаюсь каждый раз, когда об этом думаю. Благодаря вашей встрече я снова обрел веру в Бога. Надеюсь, наша семья разрастется еще больше, когда мы найдем Хоа.

До скорой встречи!

Дэн (и Линда)

Кюинь слушала письмо во второй раз, но все равно в глазах у нее стояли слезы. Она не могла не заметить, какой оптимистичный, полный энтузиазма у Дэна тон.

– А по-английски у мистера Дэна тоже сказано «наша семья»? – поинтересовалась у Тая Зьем. – Или ты сам придумал?

– Сам придумал? – фыркнул Тай. – Мне же пришлось показать учителю и само письмо, и перевод, дубина ты такая.

– Тай, без грубостей! – снова одернула внука Кюинь. – Конечно, мистер Дэн и миссис Линда – наша родня, они же столько всего для нас сделали, а мы – для них. Больше того, у нас общая история, она связывает нас надежнее, чем узы крови. Когда будешь отвечать на письмо, – добавила она, обращаясь к Таю, – спроси, как сделать пожертвование на их благотворительный проект. – Никто из членов ее семьи этого не знал, однако Кюинь годами жертвовала на больницы, пагоды и детские дома. И надеялась, что психологи из группы Дэна смогут поговорить с Фонгом, который рассказал ей о своих панических атаках.

– Бабушка, можно я возьму к себе Мун? Пожалуйста! – попросила Зьем, когда они снова устроились на кровати.

– Нам не разрешено брать собаку в постель, но я уверен, что бабушка никому не скажет, – засмеялся Тай.

Кюинь тоже засмеялась.

– Ох, боюсь, у меня могут быть большие неприятности с вашими родителями, но, думаю, оно того стоит. – Баловать внуков было для нее не просто огромной радостью, она считала это своей работой. Мун уже дремала у себя в корзинке, когда Кюинь взяла ее на руки и принесла Зьем. Собаку днем искупали, поэтому от нее пахло розами.

Чувствуя исходящее от внуков тепло, Кюинь спела колыбельную, потом вторую, потом еще одну, пока из тел Тая и Зьем не ушло напряжение, а дыхание не стало размеренным.

Тогда Кюинь соскользнула с кровати и вышла во двор. Звезды над головой казались живыми. Они были похожи на глаза Чанг. Кюинь сложила ладони перед грудью и подняла взор. Мерцание звезд напомнило ей, что жизнь сестры продолжается. Чанг жила в сиянии небесных светил, которое придавало Кюинь сил даже в самые темные мгновения.

– Спасибо, что помогла мне найти сына, ти хай, – прошептала она. – Ты устроила так, чтобы Фонг встретил Дэна и чтобы Дэн нашел меня. Ты свела нас.

Она поклонилась звездному свету. Говорят, те, кто умер в молодости, обретают сверхъестественную власть над явлениями, и теперь Кюинь убедилась в этом. Она верила в благословение мертвых и в то, что все в жизни взаимосвязано. А еще верила, что имеющие отношение к войне истории так или иначе связаны между собой. Связаны кровью.

Глядя в небо, Кюинь видела лицо Чанг. Сестре по-прежнему было девятнадцать, она навсегда осталась молодой и красивой. Перед тем, как Чанг похоронили, Кюинь опустилась перед ней на колени. Она отерла кровь с лица сестры, прикрыла ее голову шарфом, сняла с нее разорванную одежду и надела свежую рубашку с брюками. «Ты теперь настоящий ангел», – шепнула она, стараясь не расплакаться, поскольку слышала, что слезы, коснувшись мертвеца, мешают ему мирно покинуть землю.

– Ти хай, я знаю, ты заботишься обо мне, поэтому, пожалуйста, помоги мне еще, – сказала Кюинь звездам. – Пожалуйста, убеди Кхоя принять Фонга. Пожалуйста, защити мою тайну. Пожалуйста, помоги нам найти Хоа.

Она часто молилась о племяннице. О том, чтобы та не знала тревог. Кюинь надеялась, что девочка любима приемной семьей и не страдает от отсутствия родителей. Ей хотелось однажды найти Хоа, чтобы рассказать, как беззаветно любила ее родная мама.

Сама Кюинь тоже любила Чанг, хотя не говорила об этом вслух. Она осознала силу своей любви лишь после смерти сестры, когда перед ней разверзлась бездна горя. С тоски Кюинь запила, и пьянство отвратило от нее клиентов «Парадиза». В ту дождливую ночь, когда хозяйка выгнала Кюинь из бара, она бродила по округе, намереваясь свести счеты с жизнью. Ее подобрала другая мадам, содержательница борделя, и пустила по рукам.

Звезды стали расплываться, когда слезы потекли из глаз Кюинь. Она беззвучно оплакивала себя, Чанг и бесчисленных молодых женщин, чьи жизни были всего лишь дровами в топке войны.

Потом слезы высохли, Кюинь встала и пошла в дом. Ноздрей достиг запах благовоний. Она всегда любила его как олицетворение уважения, чести и святости, но сейчас поморщилась, потому что он напомнил ей о лжи.

Да, она солгала Фонгу. Придумала историю о романе с Тимом, чтобы сын мог гордиться отцом и собой. А теперь видела, как эта история помогает и внукам тоже.

Фонг знал, что она работала в баре «Голливуд». Эту часть прошлого нельзя было утаить, потому что о ней знали также Дэн, Линда и Тхиен, но Кюинь соврала, будто ушла оттуда после гибели старшей сестры. Якобы ей не удалось найти приличную работу и пришлось торговать на улице чаем и прохладительными напитками. На самом деле в борделе она обслужила такое количество мужчин, что даже не успевала запоминать их лица. Ни один из них не назвал ей своего имени. Ни один не проявил ни капли нежности. Для них она была просто вещью.

И конечно, она не могла сказать Фонгу, что тот появился на свет как плод продажной, а не истинной любви и что ей неизвестно, кто на самом деле его отец. Им мог оказаться один из тех, кто брезговал ею, будто дохлой рыбой, кто насмехался над разрезом ее глаз и обзывал ужасными словами.

В темноте дома по-прежнему виднелись три красные точки тлеющих благовоний. Без единой мысли Кюинь протянула руки и схватила эти огоньки. Угли обожгли ладони. Она почувствовала запах паленой плоти, но лишь сильнее сжала кулаки. Сердце бешено колотилось в грудной клетке.

Она разжала пальцы только во дворе и стала топтать угольки, пока благовония не превратились в пыль. Кюинь снова и снова приносила клятву в том, что тьма ее прошлого никогда не коснется Фонга. Сын не должен узнать, что семена его жизни взошли из глубин материнского унижения. Она любит его, и во имя этой любви придумала и взрастила историю Тима, чтобы преподнести Фонгу сладкие плоды своего воображения. Ей уже доводилось слышать, с какой гордостью тот рассказывает людям об отце, поэтому у нее не возникало сомнений в том, что ее поступок не только верен, но и необходим.

Тим был ее тайной, ее фантазией. Она взяла это имя из какой‐то иностранной книги, потому что по-вьетнамски оно обозначало сердце.

Еще до рождения Фонга Кюинь пыталась убить его. Узнав о беременности, била себя кулаками по животу, плошку за плошкой глотала горькое абортивное снадобье. Но теперь была благодарна сыну за то, что он отказался покинуть ее утробу.

Она была тверда в решении и дальше лгать сыну, но порой начинала сомневаться. Получается, она отказывает Фонгу в шансе познакомиться с отцом, а Таю и Зьем – в возможности узнать деда и его семью?

– Нет! – снова твердо сказала себе Кюинь. Слишком уж сильную боль придется испытать Фонгу, если что‐то пойдет не так; оно того не стоит. Кюинь и сама прекрасно может дать сыну и его семье все, чего обычно ожидают от отца. Она способна заботиться и любить гораздо сильнее, чем любой американец. К тому же Фонг в некотором роде уже нашел американских родителей в лице Дэна и Линды, которые стали для его детей как дедушка с бабушкой.

Слишком многие, бывало, смотрели на Фонга свысока, называя его буй дой, дитя пыли, и теперь Кюинь должна всеми возможными способами демонстрировать ему, что он – дитя любви. Она с уважением отнеслась к решению сына искать родственников по отцовской линии. Если ему это удастся, что ж, ей придется иметь дело с последствиями, но пока она будет его оберегать.

С юности она старалась вести честную и достойную жизнь, но война не оставила ей такого шанса. Теперь Кюинь пришлось создать приемлемую для других версию самой себя. В каком‐то смысле истории, которые она придумывала и воплощала, служили основой ее выживания и успеха. В свое время ложь помогла их с сестрой родителям продолжить жить, а теперь защищает ее сыновей, их семьи, ее бизнес и ее саму.

В последний раз навещая родительский дом, Кюинь выкопала шкатулку, которую когда‐то тайно зарыла в саду. Там были многочисленные письма, которые они с Чанг годами писали отцу с матерью. В них едва ли содержалась хоть крупица правды, но перечитывать их было замечательно. Склоняясь над ними, Кюинь понимала: они помогали не только ей, но и ее близким забыть об ужасах войны, почувствовать вкус иной жизни. У нее возникло искушение сжечь письма, уничтожив все свидетельства собственного прошлого, но вместо этого она решила забрать их домой. Они были в безопасности тут, глубоко в земле под бананами, цветы которых свисали вниз, как красные фонарики, заполонявшие деревню ее детства во время Праздника середины осени. Под такими же цветами они с сестрой, преисполнившись отчаянной надежды, ждали, когда отец вернется с войны.

Кюинь прошла в кухню, развела в миске с теплой водой щепотку соли и продезинфицировала ожоги на руках. Тщательно вымела двор метлой, пока не уничтожила все улики, которые могли бы ее выдать. Проверила, как там внуки, получше укрыла их одеялами. Виляя хвостом, пришла Мун и ткнулась мокрым носом в руку, и Кюинь подхватила собаку, утешаясь исходящим от нее теплом. Потом подоткнула вокруг кровати внуков москитную сетку и со слезами на глазах долго смотрела на неподвижные силуэты Тая и Зьем. Она надеялась, что внукам снится прекрасный мир без войн, где люди добры друг к другу и никому не приходится жить с сожалениями и печалями.

Затем она вышла во двор и с Мун на руках села ждать Фонга под сияющими звездами и луной. Бывали дни, когда тучи и бури скрывали от нее звездный свет. Но Кюинь знала, что он горит всегда. Яркий и неугасимый.