Бакльеу, 2018 год

Сидя на веранде своего дома со спящей в ногах собакой по кличке Мун, Фонг потянулся к гитаре и стал играть на ней «Chiếc Khăn Piêu» [15], песню композитора Зоан Ньо, вдохновленную живописной жизнью малых народов Северного Вьетнама. Это была история любви, развернувшаяся на фоне величественной природы района Тэйбак, и Фонга бодрил ее текст. А еще он испытывал радостное волнение от возможности играть на разных музыкальных инструментах. На дан сене Фонг аккомпанировал жене, когда та пела, а гитара и флейта манили к нему детей, которые тоже начинали петь, а иногда даже вскакивали и пускались в пляс.

Два года назад Фонг решил оставить идею с американской визой и поиском родителей, и это решение сделало его свободным. Как выпущенная из клетки птица, которая получила возможность наконец подняться в бескрайнее небо, он пересмотрел реальность и увидел, что стал полноценной личностью и без отца с матерью. Он сам был в ответе за свою судьбу, и жизнь ему суждено было строить здесь, в Бакльеу. Пословица гласит: «Пока не пустишь корни, не преуспеешь», и это чистая правда. Теперь, когда Фонг определился с местом жительства, дела пошли в гору. Ему по-прежнему приходилось гнуть спину на рисовом поле, но столярный бизнес тоже постепенно развивался. Фонг побывал на нескольких мастер-классах и сумел подогнать свои серванты, шкафы, кровати, стулья и столы под запросы покупателей. Мистер Дэн с женой протянули ему руку помощи, прислав две с половиной тысячи долларов. «Это не только от нас, но и от наших друзей и моей сестры», – говорилось в письме мистера Дэна. Фонг использовал часть денег, чтобы построить рядом с домом простой сарайчик с жестяной крышей, который стал мастерской. Магазина у него не было, но покупатели рассказывали своим знакомым о его хороших товарах по невысокой цене.

Тай и Зьем написали мистеру Дэну и миссис Линде по благодарственному письму, присовокупив к ним семейное фото: Мун с высунутым языком рядом с недавно купленным подержанным компьютером, Бинь, улыбающаяся возле мотоцикла, и сияющий Фонг с набором столярных инструментов. В последних письмах дети сообщали, что их отец учит своему делу кхмерскую молодежь и отпрысков других полукровок. Даже находясь за океаном, мистер Дэн и миссис Линда участвовали в жизни новых друзей видеозвонками. Так Фонг смог увидеть их дом с садом, а еще – показать свое жилище после ремонта (теперь там были кирпичный пол и новая крыша) и овощи, которые выращивали они с Бинь.

Результат ДНК-теста давным-давно пришел. В Фонге смешались азиатская, африканская и европеоидная кровь. На 47,66 процентов он был азиатом, на 39,58 – африканцем, на 12,76 – белым. Уставившись на цифры, он представлял себе многочисленные тайны, разбитые сердца и предательства, которые за ними стояли. Копать глубже Фонг не захотел. Больше года назад навестивший их в очередной раз господин Тхиен привез с собой набор для ДНК-теста, чтобы еще раз взять анализ и послать другой американской компании, но Фонг только головой мотнул. Он был доволен своей жизнью.

Господин Тхиен оказался вполне добрым и отзывчивым. Он помог довольно многим полуамериканцам и связал Фонга с группой anh chị em lai – вьетнамо-американских братьев и сестер, как называл их Фонг, – которые жили в Сайгоне или были разбросаны по дельте Меконга. Фонг побывал на нескольких собраниях группы и узнал, что он, оказывается, один из везунчиков: у него были работа, здоровые дети и преданная, трудолюбивая жена. Большинству остальных пришлось столкнуться с проблемами похуже. Они жили в маленьких съемных комнатушках, не могли платить по счетам и с трудом находили постоянную работу, поскольку были неграмотными. Некоторые умышленно наносили себе повреждения, и Фонг с болью видел на их конечностях сигаретные ожоги или порезы бритвенными лезвиями. Двое в пьяном угаре отрезали себе по пальцу.

– Членовредительство – наш способ сказать миру, что мы страдаем, но на помощь так никто и не пришел, – поведал ему один из этих людей.

Большинство участников сообщества, с которыми познакомился Фонг, жили будущим в ожидании дня, когда уедут в Америку. Они верили, что их настоящая жизнь не здесь и сейчас, а где‐то там, впереди, и рассказывали Фонгу истории о тех, кто перебрался в Штаты и преуспел. Среди этих полуамериканцев встречались известные певцы, бизнесмены, рестораторы, писатели. Понимая, какие препятствия пришлось преодолеть этим людям, Фонг восхищался ими. А еще он встретился с тремя полукровками, которых депортировали обратно во Вьетнам из-за неприятностей с законом. Им пришлось посидеть в тюрьмах.

Рассказы че лаев звучали настолько невероятно, что их можно было бы принять за выдумку, сюжет романа из тех, которыми зачитывались Зьем и Тай, если бы не дрожащие голоса рассказчиков и тоска в их глазах. Одна история особенно запала Фонгу в душу. Она произошла с женщиной по имени Хонг, полукровкой с белыми корнями. Она была младенцем, когда мать оставила ее своей подруге. Несколько лет назад мать приехала и отдала Хонг солдатский жетон ее отца; та обрадовалась, разволновалась и взялась за поиски, которые с помощью группы американских ветеранов увенчались успехом.

– Когда отец приехал в Сайгон встретиться со мной, я рыдала и не могла остановиться, – поведала Хонг. – Отец тоже плакал. Он сказал, что даже не знал о моем существовании. Его отношения с моей матерью были недолгими. Отец уверял, что любит меня и хочет помочь деньгами, чтобы мы с мужем и детьми перебрались в Штаты. В американском консульстве нам велели сделать ДНК-тест. И знаешь, что произошло, когда мы получили результаты? Они не совпали! Мать выдумала всю эту историю с жетоном. И вдобавок потребовала оплатить ее переезд в Америку, когда я найду отца! – Хонг кипела от ярости. – Если твои родители отыщутся, Фонг, будь осторожен. Не верь сразу их словам, которые могут оказаться самой опасной на свете ловушкой. Если родители начали искать тебя только сейчас, обязательно спроси, почему так получилось. Может, им понадобилась сиделка, потому что они состарились и чувствуют себя одиноко.

Фонг отлично знал, что значит стать жертвой махинации.

Он допел песню. Мун встала, виляя хвостом.

– Проголодалась?

Фонг опустился на корточки, погладил собаку по белой шерстке и засмеялся, когда питомица лизнула ему лицо теплым шершавым языком. Держа Мун на руках, он направился в кухню, окно которой выходило на поле за домом, смешал остатки риса с тушеной рыбой, положил в собачью миску и стал с улыбкой наблюдать, как песик поглощает угощение. Он не хотел заводить собаку, опасаясь, что она будет слишком дорого обходиться, но дети притащили Мун в подарок на день рождения матери. Имя «Мун», которое тоже придумали Зьем и Тай, означало «черная как бархат»: замечательная кличка для белого пуделя.

Фонг налил собачке воды и отправился в мастерскую. Хоть он и устроил себе обеденный перерыв, ему хотелось как можно скорее продолжить работу над столами для местной школы. Недавний ураган обрушил школьное здание, и Фонг спешил выполнить заказ, чтобы ребята могли начать учебу во временном классе.

Стоило ему зайти в мастерскую, как он почувствовал жар, исходящий от жестяной крыши. Два законченных стола выглядели отлично, как и полка, на которой был аккуратно разложен столярный инструмент: молотки, рубанки, пилы, сверла, киянки. Фонга порадовало, что его ученики выполняют его указания и поддерживают порядок в мастерской.

Он подошел к верстаку и принялся остругивать будущую столешницу. Глядя, как сворачивается завитками стружка, Фонг думал о мистере Дэне. В тот вечер два года назад в вестибюле гостиницы господин Тхиен рассказал ошеломленному Фонгу, что дочку мистера Дэна отдали чужим людям через три дня после рождения. Еще в результате поисков стало известно, что мать девочки погибла, и Фонг понимал, что и сам мог узнать нечто подобное, если бы не отступился от мысли найти родителей.

Тут его внимание привлек рокот двигателя. Выглянув в открытую дверь мастерской, Фонг увидел, что во двор на мотоцикле въехала Бинь. На заднем сиденье громоздились два больших холщовых мешка с удобрениями для риса. В последнее время Бинь не только трудилась на их поле, но и взяла на себя всю бумажную работу его мастерской. Фонг поспешил помочь жене с мешками.

– Звонил господин Тхиен, – сказала запыхавшаяся Бинь. – Говорит, не может тебя найти, и просит сразу же перезвонить. – Она сунула мужу свой мобильник. – Наш друг нашел твою мать. Она недавно сделала ДНК-тест, и там есть совпадения с твоими результатами.

– Что? – засмеялся Фонг. Кто‐то, наверное, решил над ним подшутить: то ли Бинь, то ли господин Тхиен, то ли сама судьба.

– Похоже, твоя мать вся на нервах. Она едет сюда, чтобы с тобой познакомиться. Сегодня днем будет здесь.

* * *

Фонг сидел в кафе «Теу Мэ», всего в двух улицах от собственного дома. Из-за истории про мать-обманщицу, которую рассказала Хонг, попросившая его об осторожности, он не стал приглашать к себе предполагаемую родительницу. Кафе служило популярным местом встреч, и Фонг понимал почему. Над головой колыхался пеленой желтый тонкинский жасмин, тихая музыка плыла по воздуху. Электрический вентилятор гнал легкий ветерок к столику, по другую сторону которого сидела женщина. Светлокожая, с безупречным макияжем, в брюках и шелковой блузе с узорами, напоминавшими об одежде императорской семьи времен династии Тэйшон [16].

Женщина приехала на дорогом мотоцикле, защитив руки высокими матерчатыми перчатками, а лицо – маской. Как типичная вьетнамка, она принимала меры против загара, и Фонг, глядя на цвет ее кожи, не сомневался, что она использует отбеливающие кремы. Небось, именно поэтому она и отказалась от сына: зачем ей такой черномазый.

Господин Тхиен уверял, что, судя по результатам теста, эта женщина – действительно мать Фонга.

– Я переслал письменный отчет на электронную почту твоего сына, – сообщил он в телефонном разговоре.

Но Тай ушел в поход, который организовала школа, и собирался вернуться лишь через три дня. А мамаше, видать, так не терпелось увидеться с Фонгом, что она не поленилась два часа трястись на мотоцикле до города, где он живет.

Раньше Фонг представлял, что этот момент станет счастливейшим в его жизни, но сейчас терзался сомнениями. Женщина перед ним совсем не походила на маму, которую он себе навоображал. Она не плакала и вроде бы совсем не страдала и не мучилась оттого, что когда‐то бросила сына. Даже наоборот: вид у нее был такой, словно она вовсю наслаждается благополучной жизнью. Фонг почувствовал, как от негодования к горлу подступил комок.

– Как поживает Бинь? А Тай и Зьем? – Вопросы о жене и детях были заданы таким тоном, будто женщина была знакома с ними всю жизнь, а сейчас просто уезжала ненадолго. Она говорила с сильным акцентом дельты Меконга. Господин Тхиен сообщил, что ее дом находится не слишком далеко, но отказался добавить подробности: мол, она сама все расскажет.

– У них все в порядке. – Избегая взгляда собеседницы, Фонг уткнулся в меню, хоть и заранее знал, что закажет. В кафе ничего не происходило, лишь солнечный свет сочился сквозь листву. Рядом с ними никто не сел, все сгрудились на другой стороне, в тени больших деревьев.

Подошел официант. Женщина заказала холодный кофе со льдом и сгущенкой, и Фонг поступил так же. Стоило только официанту удалиться, женщина откашлялась.

– Сынок, маме очень жаль, что на твои поиски ушло столько времени… – Она назвала его кон чай, что значит «сын», а себя ма, то есть «мама», будто это самая естественная вещь на свете.

Фонг вскинул руки.

– Стоп! Как мы можем быть уверены?

Он избегал слов «ты» или «вы», потому что иначе потребовалось бы обращение: «мама», «тетушка» или «мадам». Назвать собеседницу тетушкой или мадам казалось неловко, однако он уже однажды совершил ошибку, посчитав матерью чужую женщину.

– Ты имеешь в виду, что результат ДНК-теста мог оказаться неправильным? – Женщина носовым платком промокнула вспотевший лоб. – Да, такое иногда случается. Давай тогда сверим факты. Можешь сказать мне, где ты рос и в каком году родился?

– Раннее детство я провел в приюте Фу Лонг. Когда родился, не знаю, но у приюта меня бросили в феврале семьдесят второго года.

Он выделил голосом слово «бросили», и женщина поморщилась, поднеся к лицу руку. От вида розового маникюра Фонг почувствовал, как комок в горле увеличился. Вспомнились натруженные, мозолистые руки жены с пожелтевшими от тяжелой работы пальцами. Бинь накрасила ногти единственный раз, в день их свадьбы. Ей так хотелось, чтобы все получилось безупречно, но ее родители не пришли. Не пришли именно из-за этой женщины, которая бросила Фонга, чтобы больше чем сорок лет спустя заявиться как ни в чем не бывало, делая вид, что все в порядке.

– Ма очень жаль. – И опять это «мама». – Ты помнишь имена кого‐нибудь из приютских монахинь?

– Конечно. Меня растила сестра Ня. Она любила меня как мать, но умерла рано. Мне было всего двенадцать.

– Да, знаю, она спасла тебя, – кивнула женщина. – Я благодарна ей за это. Сестра Ня говорила тебе, как ты попал в Фу Лонг?

– Это я должен задавать вопросы, – отрезал Фонг. На этот раз он не даст себя обмануть. – Так как же я попал в приют?

Женщина отпрянула, услышав столь резкую отповедь, но быстро взяла себя в руки.

– Тебя завернули в одеяло и положили в сумку.

– Да, в сумку! Вообразить сложно! – громче, чем собирался, выпалил Фонг. – И где оставили сумку?

– Ее… ее повесили на дерево бодхи перед калиткой приюта.

– Какая жестокость, – горько проговорил Фонг. – Какой‐нибудь хищник мог добраться до меня раньше монахинь. Я мог лишиться руки, ноги, глаза…

– Ни один хищник не смог бы добраться до тебя, сынок. Я была рядом. Следила за тобой, пока не вышла сестра Ня. А знаешь, почему я оставила тебя под защитой ветвей дерева бодхи? Говорят, у него есть способность отгонять горе и неудачи. Вот я и доверила тебя, своего малыша, дереву, надеясь, что Будда, который достиг просветления под таким деревом, защитит тебя.

Женщина замолчала, потому что к их столику подошел официант с подносом. Он поставил на стол две чашки колотого льда и два высоких бокала с металлическими фильтрами, через которые кофе капал в сладкую сгущенку. Последними были два стаканчика trà đá, некрепкого зеленого чая, перемешанного с ледяными кубиками. Фонг стал наблюдать, как медленно падают кофейные капли. Вот и его жизнь такова: каждое серьезное событие происходило постепенно, неспешно.

– Фонг, мне жаль, что ты расстроился. Но я заслужила такое отношение, – пробормотала женщина. Фонг поднял глаза и увидел, что по щеке у нее катится слеза. – Я практически уверена, что ты мой сын. Все сходится: тест ДНК, приют Фу Лонг, февраль семьдесят второго года, сестра Ня.

– «Практически уверена» – это все же не сто процентов. Есть какие‐то доказательства? Фото?

Женщина покачала головой.

– У меня не было возможности тебя сфотографировать. Но мне известно кое-что, чего не может знать никто, кроме матери.

Фонг посмотрел на толстый слой кофе, просочившегося через фильтр поверх слоя сгущенки. Черное и белое. Горькое и сладкое. Может быть, эта женщина все‐таки говорит правду. Он ждал.

– Я сказала, что практически уверена. А для абсолютной уверенности мне нужно подтвердить одну деталь. – Женщина сглотнула. – У тебя, случайно, нет большого родимого пятна на груди справа?

Не сводя глаз с женщины, Фонг медленно поднял рубашку так, что на правой стороне груди стало видно родимое пятно с ладонь размером.

Сидящая перед Фонгом женщина начала всхлипывать, и у него самого вдруг защипало глаза. Он моргнул и занялся приготовлением напитка: извлек фильтр, смешал в бокале кофе со сгущенным молоком, добавил льда. Затем подвинул бокал собеседнице и проделал то же самое со своим кофе, страстно желая глотнуть ароматной жидкости, но чувствуя себя недостойным этого. Он не знал, почему не может потянуться к матери и утешить ее. Все эти годы он мечтал увидеть ее слезы, убедиться, что она тоже тосковала по нему, и вот его желание сбылось.

Только сестра Ня и Бинь видели его родимое пятно. Он никогда не появлялся больше ни перед кем, включая собственных детей, с голым торсом, считая, что его родимого пятна следует стыдиться, и воображая, что мать почувствовала отвращение, когда впервые увидела отметину.

– Я очень-очень сожалею, – на миг женщина будто подавилась словами, – что не смогла тебя растить.

– А какие были причины? И зачем понадобилось искать меня сейчас? Почему не раньше? – Он понимал, что вопросы звучит невежливо, но пока не мог называть ее матерью. Женщина заслуживает этого титула не одним только актом рождения. Нет: чтобы считаться матерью, нужно годами растить ребенка, не спать ночами, когда он болен, вести с ним бесконечные беседы, разделить множество трапез. К матери идут со своими радостями, чтобы стало радостнее вдвойне, и с бедами – ведь рядом с ней они кажутся не такими страшными.

Женщина перемешала содержимое бокала Фонга, хоть он уже сам с этим справился. Казалось, ей отчаянно хочется хоть что‐нибудь для него сделать.

– Сынок, – сказала она, протягивая ему бокал, – можно вместо ответа я расскажу тебе одну историю?

Фонг нахмурился. Сейчас не время для историй, это ведь реальная жизнь. Сестра Ня говорила, что истории могут спасти его, но ничего подобного не произошло. Ему доводилось видеть, как историями манипулируют, превращая их в орудие пропаганды. Как‐то раз он слышал по радио, как один вьетнамский писатель заявил, что авторучки некоторых его коллег обагрены кровью, поскольку, начитавшись книг, прославляющих войну, немало людей отправились в пекло боев. Слишком много молодых мужчин и женщин погибло, поверив в писательский вымысел.

Ему хотелось ответить отказом на просьбу матери, но он сдержался. Она, без всякого сомнения, готовилась к их встрече. Возможно, в ее истории найдутся ответы на все его вопросы.

– Надеюсь, это не слишком надолго. – Он сделал глоток кофе. – Мне нужно вернуться на работу. – Фонг не сказал, что в другой части кафе его ждут жена и дочь, которые настояли на том, чтобы прийти.

Женщина кивнула, прокашлялась.

– Давным-давно, во время войны, жила-была в Сайгоне одна девушка. У нее был парень-американец, который разбил ей сердце. Чтобы подбодрить девушку, подружки потащили ее на танцы, и в клубе она познакомилась с другим американцем. Они танцевали весь вечер напролет. Этот американец служил при штабе и не участвовал в боях. Его звали Тим. Он провел во Вьетнаме уже несколько месяцев. Местом его службы был Контум, а в Сайгон он приехал на время отпуска.

Фонг смотрел на мать, глаза которой загорелись при одном только упоминании имени Тима.

– Девушка поражалась тому, как весело ей с Тимом на танцполе; казалось, ее тоска улетучилась. – Женщина улыбнулась. – Она никогда раньше не думала, что сможет подружиться с чернокожим парнем, но Тим изменил ее мнение. Он показал себя настоящим джентльменом, в сравнении с которым ее бывший кавалер выглядел просто… дерьмом. – Женщина издала короткий смешок. – На следующий вечер Тим пригласил девушку в роскошный французский ресторан в центре Сайгона. Их очень вкусно накормили. И, несмотря на языковой барьер, они понимали друг друга. Они говорили обо всем на свете. Тим провел в Сайгоне несколько дней, и все это время они были вместе. Они совпали, словно две половинки одного целого. Перед возвращением в Контум Тим поднес руку девушки к губам и попросил ждать его.

Женщина смотрела не на Фонга, а на собственную ладонь, будто там была написана ее судьба.

– Девушка пыталась не давать волю своим чувствам, зная, что Тим не останется во Вьетнаме надолго и вернется в Америку, что в любой момент его могут убить. Но ее сердце оказалось упрямым. Девушка все равно влюбилась в Тима, как и Тим в нее. Он приезжал в Сайгон при каждой возможности. Он любил ее страстно, безумно. Когда девушка забеременела, – рассказчица сделала паузу, – когда она забеременела, то испугалась, что Тим уйдет навсегда и даже не оглянется. Большинство американцев именно так и поступали. Но Тим… он оказался не таким. Узнав о беременности, он обрадовался, подхватил девушку на руки и закружил так, что у нее даже дух захватило. И признался, что у него никого нет: в семье он был единственным ребенком, его родители умерли. Он пообещал по окончании службы жениться на любимой и увезти ее в Америку. Девушка поцеловала Тима и сказала, что любит его. Она могла смело верить его словам, ведь он всегда держал обещания.

Фонг покачал головой. Слишком уж похоже на сказку; слишком хорошо, чтобы быть правдой.

– Тим страстно мечтал о семье и любил их будущего ребенка. Он прижимался ухом к животу девушки, надеясь услышать, как тот шевелится, и пел малышу всякие глупые песенки. На сроке беременности в шесть месяцев Тим должен был приехать, чтобы отвезти подругу к доктору. Они решили, что она будет рожать в лучшем роддоме города. Девушка волновалась и радовалась. Она представляла прекрасного младенца, их общее будущее в Лос-Анджелесе, родном городе Тима. Она ждала любимого… но тот так и не приехал. А через несколько недель пришло письмо от друга Тима из части, где они оба служили. Тим рассказал другу о своей возлюбленной, и теперь тот писал… чтобы сообщить… что Тим погиб во время нападения врагов, работая в своем кабинете, оформляя платежные ведомости. Друг закончил письмо фразой: «Мне очень жаль».

Женщина пыталась сдержать рыдания. В ее глазах стояла такая глубокая печаль, что Фонг вынужден был отвести взгляд, чтобы не утонуть в ней. Эта печаль казалась настолько подлинной, что у него не было иного выхода, кроме как поверить в только что услышанную историю. По телу пробежала дрожь. Мог ли этот Тим быть его отцом? Если да, значит, его отец мертв. О Небеса и земля!

Женщина с трудом сглотнула.

– Девушка была раздавлена. Обнимая свой большой живот, она прорыдала три дня и три ночи. А когда немного пришла в себя, написала другу Тима, моля его о помощи, и стала ждать, но не получила ответа. Она написала еще несколько писем с тем же результатом. Ей не хотелось верить, что Тима не стало. Она собрала все свои деньги и поехала на военную базу в Контум. Там ей сообщили, что Тим действительно погиб, а его тело отправили в США. В отчаянии девушка вернулась в Сайгон. Тогда она жила с подругами, но ни одна из них толком не могла ее поддержать. Все они работали, противостояли трудностям, боролись за выживание. Когда надежда совсем оставила девушку, она получила почтовое извещение: кто‐то прислал ей сто долларов. Графа «отправитель» осталась незаполненной. Должно быть, деньги отправил друг Тима. Девушка заплакала. Этих денег и близко не хватало, чтобы поднять ребенка. Родители девушки жили в глубинке и даже не догадывались о ее беременности. К тому же родную деревню контролировали вьетконговцы, и привезти туда ребенка от чернокожего американского военного было нельзя.

Женщина зажала рот ладонью, пытаясь сдержать рвущиеся наружу рыдания. Плечи у нее содрогались, тушь текла по лицу, оставляя черные полосы на щеках. Фонг же словно прирос к креслу. Ему следовало бы сказать какие‐то слова утешения или предложить салфетку, но он не мог пошевелиться. Собеседница закрыла глаза.

– Девушка хотела, чтобы младенец вечно оставался у нее в животе, тогда она могла бы защитить его от жестокости этого мира, но ребенок родился ровно через девять месяцев. Это был красивый мальчик, очень похожий на отца. У него были блестящие глаза, очень темные брови, вьющиеся волосы и большое родимое пятно на груди. Да, и еще маленькая родинка на левом бедре.

Мир перестал вращаться. У Фонга перехватило дыхание. Когда ему снова удалось вдохнуть и легкие наполнились воздухом, боль пронзила все его существо. Женщина всхлипнула.

– Девушка не хотела никому отдавать своего малыша, но весь свет был против нее. У нее не хватало средств растить сына, и защитить его она тоже не могла. И тогда ей пришлось принять самое тяжелое решение в своей жизни… Она завернула мальчика в синее одеяло и, держа в одной руке сына, а в другой – сумку из осоки, отправилась в приют Фу Лонг. Ей было известно, что монахини там добрые и ее сына будут кормить вволю. А еще она знала, что там ему не грозят налеты американцев и вьетконговцев.

Девушка никогда не забудет ту ночь, темную-темную ночь. Не было ни луны, ни звезд. Держа сына на руках, она села перед входом в приют. Она кормила ребенка, пока тот не насытился хорошенько. Потом спела ему колыбельную. И прошептала, как сильно его любит. Когда малыш крепко уснул, она потуже запеленала его в одеяло и осторожно положила в сумку из осоки, а сумку повесила на ветвь дерева бодхи как можно выше. Девушка не хотела, чтобы какой‐нибудь зверь добрался до мальчика раньше монахинь.

Фонг так сильно закусил губу, что почувствовал на языке солоноватый привкус крови.

– Девушка ждала в темноте, пронизанной мерцанием светлячков, пока ее сын не заплакал. Когда сестра Ня вышла и наклонила ветку, девушке захотелось броситься к ней и забрать своего ребенка, который был последним напоминанием о Тиме. Она любила Тима и мечтала растить его сына, но у нее не было ни малейшей возможности это сделать. Поэтому она молча смотрела, как сестра Ня унесла ребенка и закрыла за собой калитку в воротах.

Фонг вцепился в столешницу. Ему нужно было за что‐то ухватиться. Это была та самая история, которую сестра Ня просила его выучить наизусть. И она помогла ему найти мать, но в то же время нанесла сокрушительный удар.

Женщина плакала в платок, но спустя краткий миг взяла себя в руки.

– В отсутствие ребенка девушка почувствовала себя опустошенной. Она вернулась в Сайгон, много трудилась и посылала заработанные деньги своим родителям, которые нуждались в помощи. Девушка все время тосковала по сыну, каждый день думала о нем, но знала, что ей не удастся обеспечить ему достойное будущее. Она много раз приезжала к приюту, останавливалась у ограды и заглядывала во двор. Оттуда она видела, как ее сын научился ползать, как он рос, как играл с друзьями, прыгал, смеялся. Ребенок был замечательным и выглядел здоровым. Ему хорошо жилось. Она не смогла бы дать ему те блага, которые были у него в приюте. Ближе к концу каждого визита девушка начинала плакать и рыдала до тех пор, пока не заканчивались слезы. Она возвращалась в Сайгон, даже не поздоровавшись с сыном, потому что стыдилась себя и думала, что не заслуживает такого чудесного малыша.

Кулаки Фонга сами собой сжались. Ну и чушь! Для матери, бросившей ребенка на попечение сиротского приюта, не существует извинений. Женщина вздохнула.

– Сложнее всего на свете держаться в стороне от собственного ребенка, это тебе любая мать скажет. Но девушку утешала мысль, что ее любовь к Тиму жива. У ее сына все было замечательно, а значит, ее жертва оказалась не напрасна, ведь она никогда не смогла бы обеспечить ему такую хорошую жизнь.

Жертва? Как можно считать жертвой такой ужасный поступок? Знает ли мать, сколько он выстрадал? Это из-за нее он стал пылью жизни. И ничего хорошего и правильного тут не было.

– К апрелю семьдесят пятого года девушка перевидала столько смертей, что решила: на всем свете для нее нет ничего важнее сына. Она должна сама растить его. Продав все, что у нее было, она поехала в приют, собираясь отвезти ребенка туда, где коммунисты не причинят им неприятностей. Однако ей несколько недель не удавалось добраться до места: дороги были перекрыты, транспорт не ходил. Когда она все‐таки достигла своей цели, война уже закончилась. По двору приюта разгуливала солдатня. Девушка поспрашивала у местных про своего сына и монахинь, но никто ничего не знал.

Фонг покачал головой. Слова женщины, что она якобы собралась сама растить его, – ложь. Он провел в приюте три года, а ее все это время и близко не было. Она ни разу к нему не подошла. И почему она не встретилась с сестрой Ня, чтобы хоть поблагодарить за заботу о сыне?

– Девушка ушла из приюта, не зная, куда податься, – рассказывала между тем женщина. – Она продолжала поиски, узнала о программе эвакуации сирот и понадеялась, что сыну удалось в нее попасть.

И про операцию «Бэбилифт» она какой‐то бред несет, подумал Фонг. Его сын с дочерью нашли в Сети информацию об этой программе и рассказали отцу. Тогда было эвакуировано около двух с половиной тысяч детей, ничтожная часть сирот Южного Вьетнама, ведь без родителей тогда остались десятки тысяч малышей. Выходит, эта женщина разрушила его жизнь и теперь явилась не запылилась, только чтобы сообщить, что его отец мертв?

– Девушка проклинала себя за то, что сделала. – Женщина явно старалась справиться со слезами. – Теперь она уже старуха, но каждый день тоскует по сыну. И надеется, что он сможет ее понять. Она боится, как бы сын не подумал, что она его не любит. Но она любит… и всегда любила его всем сердцем. Она не хотела отдавать свое дитя, зачатое в любви и рожденное от ее плоти и крови. – Мать Фонга подалась вперед, потянулась к его руке. – Сынок, мне очень жаль… надеюсь, ты сможешь простить меня. То, как я поступила с тобой, просто ужасно. Но, пожалуйста, пойми: у меня не было выбора.

Фонг вздрогнул от ее прикосновения и отдернул руку. Потом закрыл глаза, покачал головой и отчетливо выговорил:

– Я вам не верю, тетушка. – Он обратился к ней на «вы», как к чужой, и назвал тетушкой. – Каждое ваше слово – ложь! Я не поверю, что отец погиб, пока вы не предъявите мне доказательства.

– Фонг… – Женщина снова потянулась к нему, но он вместе со стулом отодвинулся от стола.

– Тогда покажите мне снимок отца. На котором вы с ним вместе.

– Прости, Фонг, но мы никогда не фотографировались.

– Ха, я знал, что вы так скажете. А как насчет писем? Вы говорили, его друг писал вам из Контума.

– Да, писал, и сам Тим писал тоже, пока был жив. Но я все сожгла, когда война кончилась… так глупо! Но, как и многие в то время, я боялась пострадать за связь с американцем.

– Надо же, как кстати! – горько усмехнулся Фонг, хоть и знал, что люди действительно уничтожали тогда компрометирующие бумаги.

– Я вижу твои сомнения, сынок, и рада, что ты осторожен. Но ты ведь понимаешь, что только мать могла знать про твои родимые пятна. И про сумку из осоки, про приют…

Фонг зло посмотрел на женщину. Ему и в голову не приходило, что он будет так сердит на мать, когда найдет ее.

– Вы говорили, что много раз возвращались в приют? Вранье это! Иначе вас увидела бы сестра Ня. А она сказала, что меня никто не искал.

– Но, Фонг, она же не знала, что я твоя мать. Я разговаривала с ней два раза еще до того, как забеременела. Тогда я приходила в приют по делу другого человека. Потому‐то мне и было известно, что о тебе там как следует позаботятся.

– Если вы знали сестру Ня, почему не отдали ей ребенка лично в руки? Зачем было бросать меня вот так? Вдруг сумку нашел бы какой‐нибудь хищник?

– Я уже сказала, что была неподалеку, сынок… охраняла тебя, пока сестра Ня не ушла вместе с тобой в приют. А почему я прямо не попросила ее тебя забрать… даже не знаю. Я не могла тогда ясно мыслить. Тим умер, я едва пережила его смерть…

– Да не интересуют меня ваши идиотские причины!

– Фонг, прости! Маме очень жаль!

– Ах, вам жаль, говорите? Если так, почему вы не искали меня? С тех пор, как я по вашей милости оказался в приюте, прошла целая жизнь. Меня били, издевались надо мной, презирали, даже посадили в тюрьму!

– Сыночек, поверь, я тосковала по тебе все эти годы. Но была уверена, что тебя увезли в Америку. Я думала, тебе без меня лучше.

Фонг мотнул головой.

– Я искал вас, потому что слышал от злых людей, будто вы бросили меня, сочтя уродливым. Хотел доказать, что обидчики неправы. И еще потому, что у моих друзей были матери, а у меня нет!

– Твои обидчики действительно неправы, сынок. Ты красивый, и то, что мне пришлось сделать, разбило мне сердце. – Она снова попыталась взять его за руку, но он откинулся на спинку стула. Женщина вздохнула. – Сыночек, я понимаю, что ты чувствуешь. Надеюсь, ты сможешь мне поверить, но если нет… у тебя есть возможность спросить кое-кого об этом. Этот человек знает, в каких тяжелых обстоятельствах я находилась во время войны.

– Вы про господина Тхиена?

Его мать с трудом сглотнула и покачала головой.

– Нет, я про американца. Про мистера Дэна. Тхиен сказал, вы с ним дружите.

– А он‐то откуда может вас знать?

Мать спрятала лицо в ладонях. Пока она молчала, Фонг слышал рев мотоциклов на дороге возле кафе, громкий, как крики человека, который только что потерял отца. Когда его собеседница убрала руки, в глазах у нее стояли слезы.

– Мистер Дэн… у него был роман с моей сестрой в шестьдесят девятом году. Мою сестру звали Чанг.