Кантхо, 2016 год

Стоя перед алтарем, Кюинь смотрела на Дэна. Тот упал на колени и, причитая, твердил имя, которое Чанг использовала в баре: «Ким! Ким!» – как будто и не знал ее в реальном мире. Мокрое от слез лицо американца исказилось. Он плакал, но было слишком поздно.

На алтаре с фотографии улыбалась Чанг, все такая же красивая и полная жизни. Если бы она не умерла, жизнь Кюинь была бы сейчас иной. Ей не пришлось бы ночь за ночью проводить без сна, думая о том, что она сама убила сестру, заставив поехать в Хокмон и поведя мотоцикл именно по той дороге.

Дэн склонился к полу и стал колотить в него кулаками. Кюинь прижала ладони к ушам, чтобы не слышать его криков. Она навидалась предостаточно горя и не могла больше нести на себе тяжесть чужих страданий. Особенно если речь идет о страданиях злейшего врага.

Наконец Эшленд поднялся, подошел ближе к алтарю.

– Чанг, Чанг! – воскликнул он.

Настоящее имя сестры нашло путь к затуманенному сознанию Кюинь. Ей вдруг показалось, будто Чанг погибла мгновение назад и ее окровавленное тело с пробитой головой лежит на дороге.

В тот день, упав на колени у обочины, Кюинь молилась, чтобы ее постигла та же судьба. Не стало ее опоры, ближайшей наперсницы, которая всегда верила в людскую доброту. Погибла ее единственная сестра, которая неизменно подбадривала Кюинь и помогала ей подняться, если она оступалась и падала. Она редко говорила Чанг, что любит ее, и теперь горько сожалела об этом.

Кюинь сквозь слезы посмотрела на Дэна. «Не будь ты таким трусом, моя сестра выжила бы», – мелькнула у нее мысль. Захотелось швырнуть эти жестокие слова в лицо американцу. Всю прошлую ночь Кюинь повторяла их, как мантру. Но сейчас видела горе в глазах Дэна и понимала, как сильно тот страдает.

– Это был минометный обстрел, – объяснила она американцу. – Мы ехали по дороге… Чанг держала твоего новорожденного ребенка.

– Нет!!! – простонал Дэн. Линда потянулась к нему, обняла и принялась всхлипывать мужу в плечо.

У Кюинь не хватило сил вынести зрелище содрогающейся в рыданиях пары.

– Мне нужно побыть одной, – пробормотала она Тхиену и поспешно удалилась.

В саду она прижалась лицом к шершавому стволу хлебного дерева и тоже заплакала.

Кюинь не знала, почему мина унесла жизнь Чанг, но пощадила ее саму. И до сих пор продолжала гадать, правильно или нет поступила после смерти сестры.

Ей и в голову не приходило, что американец вернется искать Чанг и дочь. Увидев в первый раз его объявление, она немедленно разорвала страницу в клочья, проклиная Дэна и крича:

– Как ты смеешь? Что тебе нужно от моей сестры?

В последующие дни она жгла благовония, спрашивая Чанг, как ей поступить. Если бы курящаяся палочка вспыхнула, это можно было бы посчитать знаком, а когда этого не случилось, Кюинь молила Чанг дать ей ответ порывом ветра или криком совы, но снова ничего не дождалась. Ночами бедная женщина вертелась с боку на бок. А потом пришел день, когда она развернула свежую газету, и взгляд опять наткнулся на объявление Дэна. Этот человек отказывался исчезать. Отказывался сдаваться. Кюинь скомкала объявление, но твердо решила встретиться с Дэном, бросить ему в лицо свои обвинения и объяснить, что именно он убил Чанг.

Она снова и снова репетировала жестокие слова, которые собиралась ему сказать. Пусть они станут ножами, искромсают его сердце и оставят истекать кровью. Но, оказавшись лицом к лицу с американцем, Кюинь дрогнула, ведь сердце говорило ей, что она тоже вместе с Дэном отвечает за смерть сестры.

– Toi xin loi [14], – произнес кто‐то у нее за спиной, и она обернулась.

К ней шел Дэн. Он взял Кюинь за руку, поднес к лицу ее ладонь. Его слезы были такими же горячими, как у нее. Женщина подняла другую руку и ударила его в грудь.

– Ненавижу тебя! Почему ты не уходишь?!

Он кивнул, будто понял ее. Кюинь сжала кулаки и обрушила их ему на грудь.

– Почему ты не бьешь меня? Ударь! Я ведь тоже виновата. Это я убила свою сестру.

Дэн положил руки ей на плечи, проговорил что‐то – мягкое, полное сочувствия, похожее на извинения. А потом прижал ее к себе.

Спрятав лицо у него на груди, Кюинь снова разрыдалась. Она оплакивала несбывшиеся мечты и надежды старшей сестры. Оплакивала родителей и себя. И ребенка Дэна и Чанг.

* * *

Сидя напротив хозяйки дома за мраморным столом, Эшленд хранил молчание. Плечи у него поникли, будто придавленные тяжким весом вины. Когда американец посмотрел на Кюинь, в глазах у него стояли слезы.

– Я очень-очень сожалею, – через переводчика сказал он. – Я вовсе не хотел навредить твоей семье или причинить ей боль.

Кюинь уставилась в свой стакан. Он был пуст, и она тоже чувствовала себя опустошенной. Ее пугали многочисленные вопросы, которые наверняка задаст ей Дэн. С тех пор, как женщине в последний раз пришлось говорить о своем прошлом, миновала целая жизнь. Кюинь старалась похоронить горькие воспоминания в недрах памяти, но они отказывались умирать. Линда наполнила стакан и протянула его Кюинь со словами:

– Даже представить не могу, через что вам пришлось пройти. Очень вам сочувствую.

Кюинь сделала глоток и перевела взгляд на банановые цветки. Здесь она попыталась воссоздать сад, который когда‐то любили ее родители и Чанг, а еще часто жгла благовония в память о родных, делала подношения у алтаря и приглашала дорогих сердцу мертвецов навестить ее. Впрочем, они никогда ее и не покидали: присутствие их душ постоянно ощущалось где‐то рядом. Кюинь надеялась, что двоюродный брат хорошо заботится о родительском доме. Хотя родная деревня и была частью ее жизни, после смерти отца и матери девушка решила уехать. Она перебралась в этот район, больше чем за сто километров от дома, где никто ее не знал. Ей требовалась новая личность, чтобы начать жизнь с чистого листа.

– На фотографиях в гостиной, – спросила Линда, – ваша родня?

Кюинь кивнула, разглядывая собеседницу, черты которой лучились добротой. У этой женщины большое сердце, раз она согласилась приехать сюда ради мужа. Был ли он на ней женат, когда закрутил роман с Чанг? Знала ли Чанг о ней хоть что‐то?

– Да, это семья моего сына, – кивнула Кюинь. – Он живет в Сайгоне с женой и двумя детьми. – Мысль о Кхое и внуках придала ей сил. Теперь они стали опорой ее жизни. Кхой звонил накануне, сказал, что скоро приедет с семьей погостить. Они собирались провести с Кюинь все выходные, и она не могла дождаться, когда дом наполнится смехом детей и шагами молодых. Можно будет вместе готовить разные блюда и собираться за трапезой за одним большим столом, играть в карты, карабкаться на деревья, собирать урожай фруктов и овощей, запускать воздушных змеев. Хотя у горничной, Фук, было много дел по дому, сегодня Кюинь велела ей взять выходной на полдня. Никто не должен узнать про визит Дэна и Линды. Она была готова на что угодно, лишь бы ее прошлое не причинило боль сыну.

– Ваш сын выглядит замечательным молодым человеком, – продолжала Линда, словно пытаясь утешить Кюинь своими словами, – а дети – просто очаровашки.

Кюинь кивнула. Она гордилась Кхоем, который вел курс бизнеса и экономики в Государственном университете Хошимина. Он часто приезжал к матери готовиться к лекциям: в ее обществе ему лучше работалось. Его дети, четырехлетний мальчик и шестилетняя девочка, вдохнули в бабушку новую жизнь.

Многие годы упорного труда ушли у Кюинь на то, чтобы создать свой бизнес, но она справилась. Ей приходилось снова и снова доказывать свою состоятельность, борясь против сексизма, глубоко укоренившегося в обществе. Взять хоть поговорку о том, что женщина не может пустить струю выше верхушек травы. Или другую: «Наивный мужчина все равно глубок, будто колодец, а вдумчивая женщина все равно не глубже плошки из листьев бетеля».

В Кантхо все звали ее Ко Ба – Тетушка Номер Три. Никто не знал ни настоящего имени Кюинь, ни прошлого. В глазах местных она была успешной деловой женщиной, ключевым поставщиком для портновских мастерских всей провинции. Люди завидовали ее частым поездкам в Индию, Бангладеш и Китай. Восхищались изысканными тканями, которые она привозила. Недавно ей названивали розничные торговцы из разных областей дельты Меконга, желая купить батик, который она импортировала из Индонезии. Два года назад Кюинь стояла на рынке Майестик в Джакарте, очарованная прелестным дизайном и низкими ценами на батик. Она понимала, что длинные отрезы с продуманными узорами идеально подойдут для вьетнамских аозаев. Работа с тамошними художниками была сплошным удовольствием, и Кюинь наслаждалась, внося в свои заказы типично вьетнамские элементы.

– Страшно спрашивать, – проговорил Дэн, в голосе которого до сих пор слышались слезы, – но, пожалуйста, скажи, что случилось с моей дочерью?

Кюинь склонила голову. Казалось, только вчера Чанг стояла перед ней, прижимая к груди новорожденную племянницу Кюинь. «Я отвезу ребенка в Сайгон, – сказала тогда сестра. – Я не могу бросить мою девочку. И не брошу».

Женщина набрала побольше воздуха в грудь.

– Ты должен знать, что моя сестра очень любила твою дочь, – обратилась она к Дэну. – Мы собирались отдать Тху Хоа в приют, но после рождения малышки Чанг отказалась от этого плана.

Тхиен перевел, и Дэн кивнул:

– Да, это очень на нее похоже.

Превозмогая душевную боль, Кюинь описала поездку на мотоцикле в Хокмон, роды Чанг, ссоры с сестрой, обратный путь в Сайгон, инцидент на посту охраны и, наконец, взрыв.

– Боже, это я во всем виноват! – Дэн прижал ладонь ко рту. – Только не говори мне, что и моя дочка тоже… – Он не сумел закончить фразу.

Кюинь закрыла глаза ладонями, словно пытаясь помешать внутреннему взору снова увидеть распростертую на дороге Чанг, ее окровавленное лицо и безжизненное тело, свернувшееся клубком вокруг плачущего ребенка. Даже в смерти сестра продолжала защищать Хоа.

– Чанг умерла, спасая дочку, – проговорила Кюинь. – Настоящее чудо, что на Хоа ни царапинки не было.

Кюинь вспомнила, как громко кричала малышка, когда ее маму зарыли в землю люди, жившие неподалеку от места взрыва. Коричневая грязь покрыла сперва ноги Чанг, потом туловище, потом лицо. Девочка успокоилась только после того, как какая‐то кормящая мать дала ей грудь.

– Очень добрая была женщина. Ее звали Фыонг. Мы познакомились в больнице, где мне лечили сломанные ребра. – Кюинь уставилась на тыльную сторону собственных ладоней, на их синие жилки. К сердцу словно прилила кровь, и в памяти встал образ Фыонг, усталой с виду матери, которая лежала на бамбуковой кровати, обнимая одной рукой новорожденного сына, а другой придерживая под спинку Хоа, пока та жадно сосала ее грудь. – Она сама потеряла мать во время войны и потому немедленно привязалась к моей племяннице. Фыонг говорила, что нет ничего страшнее, чем потерять кого‐то из родителей.

Кюинь никогда не забудет, как Фыонг мурлыкала Хоа колыбельную, и нежность в ее голосе заглушила все остальное – и душевную смуту Кюинь, и пронзительную боль в переломанных ребрах, и рев самолетов в небе, и далекие взрывы. В этой священной тишине, которая так редко случается, Кюинь увидела будущее племянницы.

– Фыонг сказала, что у нее двое сыновей, – продолжила женщина свой рассказ, – а она мечтает о дочери, и я предложила… – Она помолчала. – Она оставила у себя Ноа.

Дэн вздрогнул, глаза у него распахнулись от потрясения.

– Извини, но у меня не было выбора. – Кюинь встретилась с ним взглядом. – У меня не было средств, чтобы растить твою дочку. А так Хоа обрела шанс на настоящую семью: любящую мать, двух братьев…

– А ты… уверена, что эта женщина действительно взяла Хоа к себе? – запинаясь, спросил Эшленд.

– Да. Я отдала ей все доллары, которые ты оставил Чанг, и приемная мать пообещала хорошо заботиться о Хоа. Ее муж Тхинь тоже при этом присутствовал. Сперва он ворчал, что не сможет прокормить столько ртов, но я стала умолять его спасти Хоа. Рассказала ему про Чанг, про наших родителей, про работу, на которую уходит много времени. Он согласился… при одном условии.

Дэн, не мигая, смотрел на Кюинь. Раньше она ненавидела этого человека и собиралась насладиться видом его страданий, утешиться его горем. Но теперь она понимала, что чужие муки не могут радовать, а месть, даже самая грандиозная, не вернет мертвых к жизни.

– Что за условие? – Дэн всем телом подался вперед, будто от ее ответа зависела его жизнь.

– Тхинь сказал, что ради жены готов забрать Хоа, но только если они получат право называться родителями девочки. Я должна была пообещать, что никогда не попытаюсь забрать ее и не стану искать с ней встречи. Тхинь не желал видеть, как жена привяжется к Хоа только для того, чтобы потом ее потерять.

Дэн закрыл лицо руками, словно пряча от Кюинь свои чувства. Та не удивилась бы, если бы американец обиделся или даже возненавидел ее. Но ведь он первый бросил Хоа.

Кюинь легко согласилась на условие Тхиня. Она винила племянницу в смерти Чанг и хотела, чтобы девочка исчезла. Оглядываясь назад, Кюинь понимала, что приняла хорошее решение. Она почтила память Чанг, найдя для ее дочери не только любящую мать, но и целую семью.

– Я дала приемному отцу это обещание, – сказала Кюинь. – Но когда война кончилась, мне захотелось проведать Хоа, убедиться, что у нее все в порядке. К сожалению, я не знала ни адреса, ни фамилии ее новой семьи. Я навела справки в больнице, где мы с Фыонг познакомились, но оказалось, что архивы утрачены. Тогда я походила по окрестностям и поспрашивала про Хоа, однако никто ничего не знал.

Слезы прочертили дорожки на щеках Дэна.

– Это я во всем виноват. Как мне теперь найти дочь?

Линда обняла его.

– Тебе надо сделать ДНК-тест, – заявила она. – Возможно, Хоа до сих пор гадает, кто ее родители, ведь внешне она отличается от братьев. Может, она тебя ищет.

– Да, Хоа не выглядела чистокровной вьетнамкой, – подтвердила Кюинь. – У нее отцовские черты. Точно не уверена, но глаза вроде бы карие, как у Чанг. И каштановые волосы.

– А у вас, случайно, нет ее снимка? – спросила Линда.

Кюинь покачала головой:

– У нас не было возможности сфотографироваться.

– Сестра, пожалуйста, помогите нам как-то найти Хоа, – попросил Тхиен, открывая свой блокнот. Дэн тоже начал делать заметки. – Расскажите всё, что помните.

– Хорошо, но сначала договоримся. – Кюинь окинула взглядом всех сидящих за столом. – Вы не раскроете мою личность. Я не разрешаю публиковать мою фотографию, адрес, имя… и рассказывать кому бы то ни было обо мне и о нашей встрече.

– Конечно, сестра. Мы с уважением относимся к вашей конфиденциальности, – заверил Тхиен.

– От этого зависит не только моя конфиденциальность, но и вся жизнь, – отрезала Кюинь.

Она заново создала мир вокруг себя, и в нем уважение решало всё. Ткани, поставкой которых занималась Кюинь, постепенно стали считаться престижными; из них шили одежду, олицетворяющую элегантность, удачу, красоту и высокий класс. Ее материя шла не на повседневную одежду, из нее создавали наряды для свадеб и других торжественных случаев. Если станет известно, что деловая дама когда‐то была проституткой и отказалась от родной племянницы, это уничтожит ее бизнес-империю.

Но больше всего она беспокоилась о Кхое. Как и все остальные, сын не знал о ее прошлом, и это сослужило ему хорошую службу. Чтобы получить нынешнюю работу, молодому человеку пришлось подать заявление в Коммунистическую партию, после чего биографию кандидата вместе с семейной историей подвергли тщательной проверке. Сын много трудился, идя к своим целям, и нельзя было допустить, чтобы прошлое матери омрачило его перспективы.

– Пожалуйста, не волнуйся, – попросил Дэн. – Если мы дадим объявление, то упомянем в нем только меня в качестве отца и господина Тхиена как друга, который мне помогает. И будем очень осторожны, чтобы не повредить Хоа и ее семье.

Кюинь кивнула.

– Можете опубликовать полное имя моей сестры: Нгуен Тхи Киеу Чанг. И полное имя Хоа: Нгуен Тхи Тху Хоа. – Прежде чем продолжить, она дождалась, пока Дэн и Линда запишут данные. – Я передала Хоа приемным родителям двадцать восьмого августа семидесятого года.

– А как насчет даты ее рождения и особых примет? – спросил Тхиен.

– Она родилась за три дня до этого, двадцать пятого августа. А особые приметы… – Кюинь закрыла глаза. Она ведь толком и не смотрела на Хоа. Ей не хотелось привязываться к девочке. – Извините, не помню.

Тхиен взял свой телефон, что‐то набрал в нем.

– Давайте посмотрим, не публиковала ли Тху Хоа каких‐нибудь объявлений о розыске.

Кюинь знала ответ на этот вопрос. Она много раз вводила в поисковики имя племянницы. Линда тоже начала гуглить. Через некоторое время и она, и гид покачали головами.

Дэн повернулся к Кюинь.

– Можно спросить еще кое-что? Твои родители знали о Хоа? И как они перенесли смерть Чанг?

– Нет, они ничего не знали. А про Чанг я соврала, будто она уехала в Америку.

– И вам удалось убедить их в этом? – изумилась Линда.

– Надеюсь… Я сказала, что Чанг нашла себе хорошего американского парня, но его отправили обратно на родину и он в последнюю минуту сумел устроить так, чтобы забрать ее с собой. А потом подделывала почерк сестры и отсылала якобы ее письма вместе со своими. Объяснила, что Чанг пишет на мой сайгонский адрес, чтобы ее послания не затерялись по пути в деревню. В этих письмах я расписывала, как Чанг счастлива, как любят и уважают ее родственники мужа. Если у родителей и были какие‐то подозрения, они ничего не говорили. А несколько лет спустя умерли. Вначале не стало мамы; врач потом сказал, что у нее, скорее всего, была сердечная недостаточность. Отец ушел следом за ней: подозреваю, просто не захотел без нее жить.

– Что ж, ты хотя бы дала родителям какую‐то надежду, пока они еще были живы, – пробормотал Дэн. – Очень тебе сочувствую.

Кюинь отвела взгляд. Она не могла сказать Дэну о том, что именно его вывела в поддельных письмах в качестве кавалера. Дэн якобы забрал Чанг в Сиэтл и женился на ней. Первое письмо далось невероятно тяжело, но постепенно возможность убежать в воображаемую жизнь, которую Кюинь придумала для сестры, стала доставлять ей удовольствие. В этой жизни Чанг не ведала тревог, выучилась в хорошем университете и стала врачом. Эти письма давали надежду и самой Кюинь. Надежду на жизнь без войн. На жизнь, где женщин уважают за ум и относятся к ним как к равным.

– Я видела у вас в гостиной прекрасные ткани, – заметила Линда. – Наверное, они как‐то связаны с работой вашего мужа или вашей?

Кюинь кивнула и рассказала американке о своем бизнесе, которым по случайности начала заниматься через пять лет после окончания войны, когда служила горничной в семье, владевшей швейной мастерской. Там она обратила внимание, что клиенты часто хотят купить материал, но в мастерской почти не из чего выбрать. Когда Кюинь сказала хозяевам, что могла бы ездить в Сайгон на рынок Тёлон и возить оттуда образцы, те не пришли в восторг. Но все, что закупала девушка, продавалось отлично, и не успела она опомниться, как к ней стали обращаться другие портные. В самом начале у нее практически не было конкурентов. Все это происходило в времена дотационной экономики, когда свободная торговля запрещалась. Контрабандистов вроде нее могли арестовать, а весь товар – конфисковать, но она не зря долго жила в Сайгоне: это позволяло ей выходить из сложных ситуаций и договариваться с чиновниками. Знание черного рынка тоже помогло делу.

Она рассказала вкратце о бывшем муже, о тридцати годах совместной жизни, не упоминая причин, по которым тот ушел к любовнице. А дело было в панических атаках Кюинь и в том, что она боялась секса. Эти прелести подарил ее образ жизни в военные годы. Потом Кюинь долго говорила о сыне Кхое: как тот любит американские фильмы и музыку, как часто навещает мать, привозя с собой всю семью. Его жена была архитектором, она спроектировала и помогла выстроить дом, где теперь обитала Кюинь. В последнее время родные часто звали ее переехать к ним, говорили, что бизнес отлично смогут вести подчиненные, но она знала, что никогда больше не сможет жить в Сайгоне, где каждый перекресток, каждое дерево, каждый дом напоминали о Чанг и о тех многочисленных секретах, которые Кюинь так старалась забыть.

* * *

Когда они прощались, солнце уже опускалось за горизонт. У Кюинь даже возникло искушение спросить Дэна и Линду, не хотят ли те остаться на ужин. Вроде бы обычное дело – оказать гостеприимство тем, кто приехал издалека, но она не была готова усадить Дэна за стол внутри дома как давнего друга. Тогда Кюинь предала бы Чанг, с которой американец так ужасно поступил.

– Береги себя хорошенько, пожалуйста. – Дэн обеими руками взял ее руку. – Господин Тхиен позвонит тебе сразу же, как только появятся какие‐то новости про Хоа. И можешь связываться с нами в любое время без всяких колебаний.

Он оставил ей не только номера их телефонов, но и домашний адрес.

В слезах Дэна Кюинь увидела мольбу о прощении, но простить было выше ее сил. Во всяком случае, до тех пор, пока она не простит саму себя. Говорят, время лечит, но прошло больше сорока лет, а боли Кюинь и ее чувству вины не было ни конца ни края.

Она потянулась к Линде. Женщины обнялись. Потом, отстранившись, Кюинь сказала:

– Если найдете Хоа, пожалуйста, станьте ей матерью вместо моей сестры. – Странно, но она ощущала какую‐то связь с этой иностранкой, хотя даже не знала ее языка. Впрочем, возможно, их общим языком стало горе.

Слезы покатились по щекам Линды.

– Обещаю, – проговорила она и снова крепко обняла Кюинь.

– Спасибо, брат, – обратилась та к Тхиену, – что переводили и что помогаете Дэну найти мою племянницу.

Кюинь надеялась поближе узнать этого человека, шрам и печальное выражение лица которого говорили, что его тоже преследуют порожденные насилием чудовища и он ведет с ними борьбу. Тхиен дал ей свою визитку.

– Мне бы хотелось сделать для вас больше, сестра. Звоните, если вам придет в голову, чем еще я могу помочь.