Сайгон – Хокмон, 1970 год
Чанг, обхватив руками огромный живот, расхаживала туда-сюда по комнате, которую делила с Кюинь и еще двумя девушками. Девятый месяц беременности подходил к концу. На кровати стояла коричневая сумка с одеждой. Чанг не упаковала ни одной из своих книг, и они громоздились рядом с ее подушкой. Столько денег на них потрачено, и все зря. Это по их вине Чанг позволила себе мечтать, поверила в существование любви и в то, что женщина сможет преодолеть все трудности, которые судьба бросает ей в лицо. Это из-за них жизнь казалась разноцветной, хотя с самого начала нужно было видеть ее в черно-белых тонах.
Какой же дурой была Чанг, когда влюбилась в Дэна! Если бы не он, сестры уже выплатили бы родительский долг и даже скопили бы достаточно на будущее. Дэн и этот ребенок – худшие ошибки в ее жизни. Нужно было послушаться Кюинь и сразу избавиться от плода. Будда понял бы и простил.
Две ее соседки, Донг и Нгует, сидели на другой кровати и играли в карты. Обе работали в «Парадизе» – баре, куда Чанг и Кюинь тоже устроились, после того как «Голливуд» закрылся во время одной из правительственных кампаний по искоренению проституции. Чанг больше нравилось в «Парадизе», хотя платили там не так много, как в прежнем месте, а все из-за отсутствия задней комнаты.
Кюинь отправилась взять на время мотоцикл, чтобы отвезти Чанг в Хокмон, где жила кузина Донг. Туда было минут сорок пути, и Чанг предстояло родить там, а потом отдать ребенка в ближайший приют.
Чанг посмотрела в сторону окна. Комната, где они жили, находилась на третьем этаже, деревянные ставни были закрыты, но звуки Сайгона все равно проникали сквозь них. Мать бранила дочку, раздавались звонки велорикш, разносчик кричал: «А вот кому маниоки на пару?»
Сиплый, гнусавый голос певицы Кхань Ли четко выводил по радио песню композитора Чинь Конг Шона «Cát Bụi» – «Прах». Она пела: «Все мы вышли из праха и однажды снова в него возвратимся». Как ни крути, а жизнь скоротечна. Чанг так и подмывало возвратиться во прах. Это же так просто: достаточно войти в воды реки Сайгон, и течение унесет ее прочь, в бездну бесконечного забвения без сновидений. Но если она так поступит, что будет с родителями и с сестрой?
После ухода Дэна квартира стала Чанг не по карману, и она снова переехала к Кюинь. А когда беременность стала заметна, бросила работать. Сидела дома, прячась от любопытных глаз. Но сейчас ей предстояло выйти на улицу. Она посмотрела на свой живот – точь-в‐точь как у беременной буйволицы. Уж конечно, кто‐нибудь на улице обратит на нее внимание, и новость докатится до родителей. Чанг подумала о маме, как та склоняется над постелью отца, моет его, переодевает. Папе снова стало хуже. Врачи ошиблись: он не начал ходить, и ему назначили очередную операцию.
Что сделают родители, если им станет известно о ребенке? От одной мысли об этом Чанг передернуло. Несколько лет назад в деревне, где они жили, одна женщина совершила самоубийство, когда ее дочка умерла в родах. Дочка была не замужем, что служило предметом злобных пересудов соседей. Как можно такое вынести? Если родители Чанг узнают, что она беременна, наверняка станут винить в этом себя и, возможно, не переживут такого потрясения.
По шее у Чанг струился пот. Она наслушалась страшных историй о родах и ненавидела этого ребенка. Вот бы он исчез! Чанг подумывала пойти рожать в больницу, но там пришлось бы показывать документы, а в них значится место жительства. К тому же это лишний риск встретиться с теми, кто знаком с ее родителями или родственниками.
Чанг почувствовала, как ее потянули за рукав, подняла взгляд и увидела Донг, соседку по комнате.
– Поговори с нами, – попросила та и взяла беременную за руку.
Чанг послушно опустилась на кровать. Донг вручила ей стакан с водой.
– Вот, выпей, а то тут жарко.
– Эта акушерка точно опытная? – спросила Чанг.
Донг кивнула.
– Даже очень. Она работала в роддоме Хокмона и недавно вышла на пенсию. Она принимала роды у моей старшей сестры. И мама хочет, чтобы именно госпожа Йен помогла появиться на свет моему ребенку, когда я буду рожать.
– Ты правда считаешь, что это хорошая идея?
– Решать‐то все равно только тебе, Чанг, – покачала головой Донг. – Если ты так боишься, как бы родители чего не узнали, тогда госпожа Йен – лучший вариант. Дом кузины Нган прямо напротив дома акушерки, да вдобавок там и приют неподалеку.
Чанг кивнула. Кюинь побывала у Нган и сообщила, что там без изысков, но вполне удобно. Еще она познакомилась с акушеркой и поговорила с монахинями из приюта, которые рады были помочь. Справляясь со слезами, Чанг думала о женщинах, протягивающих ей руку помощи, когда ни один мужчина даже пальцем для нее не шевельнул.
Донг и Нгует в очередной раз проверили содержимое ее сумки: несколько смен одежды, полотенце, кипа темного нижнего белья, десять кусков мягкой белой ткани для подгузников, зубная щетка и два комплекта вещей для новорожденного – голубой и розовый. Младенческую одежду принесли Донг и Нгует. Никто не знал, кто родится у Чанг, мальчик или девочка, а самой ей было все равно.
Донг спустилась по лестнице и быстро вернулась, тяжело дыша.
– Кюинь приехала. Идем.
Чанг надела защищающую от солнца курточку и матерчатую шляпу. Донг с коричневой сумкой пошла вперед, Чанг последовала за ней. Она спускалась по задней лестнице, не видя ступенек из-за выпирающего живота, и поэтому Нгует держала ее под руку. Чанг очень быстро запыхалась и сделала знак подруге, чтобы сбавить темп. На первом этаже она попыталась отдышаться, украдкой оглянулась по сторонам и увидела спину хозяйки квартиры, которая сдавала им жилье. Пришлось пригнуться и натянуть поглубже шляпу. Вдобавок работало радио, передавая новости: вьетконговцы напали на Тхудык, округ на окраине Сайгона. Чанг вздрогнула, подумав, куда повезет ее Кюинь. Эта деревня, как ей было известно, находилась в Хокмоне. Вдруг это в том же направлении, что и Тхудык?
Она протиснулась через узкую дверь в переулочек. Из-под полей шляпы удалось разглядеть старенький мотоцикл «хонда». Кюинь расположилась за рулем, на сиденье перед ней была прикреплена корзинка с продуктами. Донг пристроила сумку с пожитками Чанг сзади и зафиксировала резиновыми шнурами.
Чанг села на мотоцикл (живот уперся в спину сестры), поставила ступни на подножки и обхватила Кюинь за талию. Штаны так натянулись, что Чанг опасалась потерять сознание. От этого ребенка одни неприятности. Когда он появится, Чанг даже не станет давать ему имя. И в лицо ему не посмотрит. Отдаст Кюинь и попросит немедленно отнести монахиням.
– Тху Хоа, эй, Тху Хоа! – произнесла Чанг имя дочери. Она обеими руками поднесла ребенка к лицу. Хоа спала. Солнечный свет пробивался сквозь закрытое окно, освещая светлую кожу малышки, каштановые волосики, высокую переносицу. – Зачем же ты такая американочка, зачем так похожа на отца? – сказала Чанг девочке, которая всего два дня жила на белом свете. Хоа лежала на руках у матери в слишком большой голубой распашонке, и матерчатый подгузник свободно болтался вокруг попки.
Над головой загрохотало, и Чанг съежилась, глядя наверх. Вьетконговцы вполне могут охотиться на женщин вроде нее. Ей представилось, как слой кокосовых листьев на крыше разрывают изрыгающие огонь черные оружейные дула.
Чанг крепко прижала дочку к груди. Ей казалось, что колотящееся сердце вот-вот проломит грудную клетку, когда она тихо поднялась с бамбуковой кровати и встала в углу возле ротангового шкафа для одежды. В руке она сжимала свое оружие – найденную во дворе дома мотыгу. Жаль, что Нан нет дома, та ушла к родителям ухаживать за больной матерью.
Снаружи не было видно ничего, кроме голых полей. Нган говорила, что американцы распылили с самолетов какие‐то химикаты и с тех пор посевы засыхают и гибнут.
– Отец говорит, – объяснила она, – это специально, чтобы листья опадали с деревьев и американцам проще было искать вьетконговцев. – Нган вздохнула. – Эта война не только убивает людей, она крадет у нас средства существования и уничтожает природу.
Стало тихо, потом запищали крысы. Чанг с облегчением вздохнула. Вернулась на кровать и осторожно положила дочку на соломенную циновку. До чего же она обожает Тху Хоа! Ее согнутые пальчики, крошечные ручки, на которых уже появились точки комариных укусов. Ее пухленькие ножки с малюсенькими ступнями. И каждая часть этого младенца еще недавно таилась внутри ее тела. Просто чудо, что из тела Чанг появилось такое совершенное человеческое существо (конечно, комариные укусы не в счет). Чанг стала дуть на эти красные точки, коря себя за то, что не уследила, не уберегла.
Хоа завозилась, повернула личико к матери, открыла ищущий ротик. Чанг расстегнула рубашку. Грудь заболела от прилива молока. Ручка Хоа потянулась вверх и встретилась с ладонью Чанг. Та поймала маленькие пальчики, поднесла к носу. От них пахло цветами. К глазам подступили слезы.
Раньше у нее не было сомнений, что от ребенка нужно отказаться. Она попросила Кюинь переговорить с монашками в приюте, пусть будут готовы принять новорожденную. Но с каждой минутой связь между ней и Хоа крепла, словно дочка опять стала частью ее тела.
Хоа старательно сосала; она проголодалась, и Чанг тоже. На кухне еще оставался вареный рис, но к нему ничего не было. Чанг надеялась, что Кюинь скоро приедет и привезет какой‐нибудь еды. Да, но ведь Кюинь захочет забрать ребенка… От одной мысли об этом на сердце стало тяжело. Жара, угол, под которым падали солнечные лучи, и пение цикад сказали Чанг, что сейчас, должно быть, немного за полдень.
Хоа отпустила грудь, снова открыла ротик и закряхтела.
– Не плачь, не плачь, – прошептала Чанг, перекладывая дочку к другой груди.
Малютка снова принялась жадно сосать. На лбу у нее выступили капельки пота, и Чанг наклонилась, сцеловывая их. Потом погладила дочкину голову. До чего же красивые у нее волосы! Совсем как у Дэна. Интересно, где он сейчас? Сожалеет ли о чем‐то? Что он почувствовал бы, узнав, до чего хороша его дочь?
Несколько недель назад Чанг снова ходила к Таншоннят искать Дэна, но вооруженные охранники с холодными глазами велели ей убраться. Проболтавшись возле базы несколько часов, она встретила одного из друзей Дэна и бросилась к нему с вопросом.
– Эшленд собрал вещички и улетел домой. Везучий засранец, – буркнул военный, не сводя глаз с ее выступающего живота. А потом, не обращая внимания на вопросы, подозвал такси и уехал.
Губы Хоа шевелились все медленнее, потом замерли, задвигались снова. Чанг перевела взгляд на входную дверь, которую было видно из спальни.
Два дня назад Чанг мучилась от боли на циновке, а потом услышала первый плач ребенка.
– Чанг, покорми ее. – Госпожа Йен подложила к правому боку молодой матери младенца, девочку, – скользкую, как рыбка, не больше кота размером, с морщинистой кожей. Но все же, оказавшись на руках у Чанг, малютка перестала плакать и потянулась ротиком к груди. Акушерка помогла ей взять сосок, девочка начала сосать, и Чанг ощутила, как рядом с ней бьется малюсенькое сердечко. Какое‐то странное чувство охватило все ее существо, а на глаза вдруг навернулись слезы. Боль отступила, на смену ей пришло спокойствие. У Чанг появился ребенок. Дочь!
Пока девочка активно сосала, госпожа Йен вытерла ее насухо. А Кюинь даже не коснулась ребенка, только бросила на кровать розовое платьице и отступила.
Акушерка научила Чанг, как обращаться с тряпочными подгузниками, просовывая их между ножек ребенка и оборачивая бедра.
– Будешь брать ее на руки, обязательно придерживай спину и голову, они пока совсем слабенькие. Да, и пока я не забыла: как только сможешь, вставай и начинай ходить по чуть-чуть. И пей много воды, а то получишь такой запор, что родовые боли ерундой покажутся.
Чанг погладила щечку дочери. Кожа оказалась мягкой, как рисовая мука. Госпожа Йен отерла бедра роженицы полотенцем.
– Такой крупный ребенок, а ты ни слезинки не проронила. Молодец, отлично справилась.
Чанг улыбнулась. Давненько никто не хвалил ее, не называл молодцом. Хорошо бы Кюинь тоже это услышала, но сестра стояла в дверях, прислушиваясь к звукам за пределами дома.
Акушерка собрала с кровати пропитавшиеся кровью полотенца, сунула их в мешок. Потом оторвала часть подгузника, сложила в несколько раз и сунула роженице в трусы.
– Несколько дней кровить будет, это нормально. – Она приподняла таз молодой матери, натянула на нее трусы.
Чанг с благодарностью проговорила:
– Cảm ơn dì. Спасибо вам.
Госпожа Йен кивнула и добавила:
– Мне пора.
Кюинь проводила ее за порог. А Чанг все смотрела и смотрела на маленькое создание, которое держала в объятиях. Как замечательно, что малышка перестает плакать, если ее покормить! И чувствуется, что она знает, кто ее мама. Смотрите-ка, заснула у груди, только длинные реснички подрагивают.
Кюинь села рядом.
– Есть хочешь, ти хай? Я клейкий рис приготовила.
Чанг помотала головой и попросила:
– Дай воды, пожалуйста.
– У меня есть кое-что получше.
Сестра порылась в сумке и достала маленький пакет молока. Чанг пила, улыбаясь Кюинь. Как удачно, что младшая сестра успела вовремя! Боли начались рано утром, когда было еще темно, а когда рассвело, стали почти невыносимыми, но Чанг не смела идти за акушеркой, боясь встретить на дороге вьетконговцев. Она корчилась на полу, впившись ногтями в ладони и надеясь, что госпожа Йен, как обещала, придет ее проведать, и тут кто‐то коснулся плеча. Сквозь слезы роженица разглядела сестру. Из-за боли Чанг не слышала ни голоса Кюинь, ни грохота ее мотоцикла. Та велела не волноваться и побежала за акушеркой.
Хотелось поблагодарить сестру, но веки стали тяжелыми, как кирпичи.
– Пожалуй, посплю немного. – Чанг по-прежнему была полуголой, ну да какая разница.
– Конечно. Ты, наверное, совсем вымоталась.
Прежде чем погрузиться в сон, Чанг еще раз посмотрела на дочку.
Когда Чанг проснулась, комнату пересекали солнечные лучи. Наверняка уже и до вечера недалеко. Хоа по-прежнему безмятежно спала, ее головка лежала на руке матери.
– Как ты себя чувствуешь? – раздался голос Кюинь.
Чанг подняла глаза и увидела, что младшая сестра сидит рядом.
– Гораздо лучше.
– Хорошо. Готова идти?
– Куда?
– В приют.
Чанг повернулась к дочери и увидела, что уголки ее губ приподняты, словно в улыбке. В своем розовом платьице Хоа была похожа на цветок лотоса. Чанг с удивлением услышала собственные слова:
– Она слишком мала. Дай мне, пожалуйста, еще денек. Тогда малышка окрепнет. Просто хочу, чтобы она точно выжила.
– Да выживет она. Я же говорила, монахини в приюте постоянно возятся с новорожденными. А я не могу ждать еще день.
– Тогда приезжай завтра… пожалуйста.
– Сестра, не откладывала бы ты! Чем дольше младенец пробудет с тобой, тем труднее его отдать.
Чанг снова посмотрела на ребенка. Сейчас, когда она отдохнула, голова работала четко. Молодая мать знала, чего хочет.
– Пожалуйста, эм, только один день.
– Ребенок будет плакать, его услышат соседи.
До чего неприятно слышать слова «ребенок» и «он»! Сестра будто не замечает, что у Чанг дочка…
– Не услышат, если я буду ее кормить. Разве не чудо, что у меня есть для нее молоко? А оно и правда есть.
Кюинь встала и топнула ногой, явно пытаясь выместить свой гнев. А потом заметалась по комнате. Чанг осмотрелась и не увидела сумок с одеждой и с едой.
– Ти хай, заканчивай скорее, ладно? – тряхнула головой Кюинь. – Я больше не могу. Зверски устала. Сил нет с тобой возиться. Это ведь ты старшая сестра и должна заботиться обо мне, а не наоборот.
– Знаю, прости меня, пожалуйста. – Чанг успела заметить, как исхудала Кюинь. Наверное, долгие поездки на мотоцикле изнуряют. – Я по гроб жизни буду тебе благодарна, эм. Я понимаю, что поступаю эгоистично, но прошу один день, всего один, последний…
– Если бы тебе было до меня дело, ты бы так себя не вела. Из-за тебя мы и так потеряли слишком много времени. – По пыльному лицу Кюинь катились слезы. – С тех пор, как ты перестала работать, в город без конца приезжают всё новые и новые девки. Ты даже не представляешь, как трудно теперь подцепить клиента. В баре мы сражаемся за каждого, как псы за кость.
– Скоро я вернусь и помогу тебе сражаться, – улыбнулась Чанг. – После родов женщины обычно толстеют, но я‐то стройная, видишь? Только титьки налились. Американцам понравится. – Она приподняла груди ладонями, качнула их вверх-вниз.
– Я тебе про другое! – Кюинь потянулась к своей сумке. – Если ты меня любишь, то позволишь унести ребенка в приют. Немедленно.
– Пожалуйста, эм… Я уже умоляла тебя и умоляю снова. Еще один день. Просто хочу убедиться, что Хоа выживет.
– Дурацкое имя, ненавижу. И этого твоего тоже ненавижу. За то, что разрушил нам жизнь.
– Сестричка, пожалуйста…
Кюинь протянула руки:
– Давай сюда ребенка. Монашки как следует о нем позаботятся. Ты так не сможешь.
Чанг крепко прижала к себе малышку.
– Нет! Всего день, умоляю!
Кюинь сжала кулаки и стала колотить в пол. Потом вышла и принесла обратно вещи Чанг. И уехала в Сайгон, не сказав больше ни слова.
В ту ночь Чанг то засыпала, то просыпалась. Она кормила дочку, стоило той издать хоть звук. А еще в эти темные часы она то и дело трогала грудь и носик Хоа, проверяя, дышит ли та.
Следующий день с малышкой пролетел точно один миг. Ничего общего с предыдущей неделей, когда дни казались годами. Чанг выяснила, что, если дочка поворачивает к ней головку, открыв рот, как птичка клюв, значит, голодна. Если дрыгает ножками, значит, рада. Когда девочка смотрела на Чанг карими невинными глазами, весь мир будто замирал и ничего больше не имело значения.
Впервые рядом с Чанг было человеческое существо, которое всецело от нее зависело. Хоа нуждалась лишь в ней одной, больше ни в ком и ни в чем. Весь день Чанг кормила малышку, укладывала спать, меняла подгузники и мурлыкала колыбельные. Она вдруг обнаружила, что пересказывает ребенку некогда прочитанные истории. Теперь она не сомневалась, что жизнь без воображения – это лишь существование, а остаться без книг все равно что жестоко наказать себя.
Хоа крепко уснула. Чанг слегка покачала ее и положила на кровать. Потом встала, потянулась так, что суставы захрустели, и собралась в туалет, но за входной дверью раздался какой‐то шум. Это точно не могла быть Кюинь, ведь мотоцикл не подъезжал. Чанг бросилась к дочери, подхватила ту на руки и спряталась за ротанговым шкафом, сжимая в одной руке мотыгу.
Раздался скрежет поворачиваемого в замке ключа. Дверь распахнулась, и в комнату ворвался свет. Чанг моргнула, пытаясь понять, кто стоит перед ней. Дверь быстро закрылась.
– Ты еще здесь? – тихо спросил женский голос.
Чанг испустила вздох облегчения и бросила мотыгу.
– Зи Йен! Тетушка!
– Ну как она? – Акушерка протянула руки, чтобы взять Хоа.
– Много ест и много спит, – улыбнулась Чанг.
– Чудесная девочка, – заворковала госпожа Йен. Малютка открыла глаза, и акушерка цокнула языком. – Ах ты милая моя, такая красавица… Всем нам, вьетнамцам, хотелось бы иметь твой прямой носик и твою светлую кожу. Поделишься со мной немножко, а? Поделишься?
Чанг заулыбалась, придя в восторг. Еще бы, акушерка ведь согласна, что такого красивого младенца до сих пор свет не видел.
– Очень славная малышка. – Госпожа Йен передала Хоа матери и вытащила из кармана юбки крошечный фонарик. – Еще болит? – Она осмотрела нижнюю губу Чанг. – Никогда не видела девчонки храбрее тебя. Рожать без единого звука! Но ты так кусала губу, что я боялась, как бы тебе без нее не остаться.
Чанг поморщилась.
– Выглядит скверно. Если не хочешь инфекции, скажи сестре, пусть привезет лекарство.
Чанг кивнула, хоть и надеялась, что губа заживет сама по себе. У Кюинь и так предостаточно хлопот со старшей сестрой.
Акушерка подняла распашонку и осмотрела малышку.
– Девочка вполне здоровая. Ты отлично справилась.
– Правда, тетушка? Поначалу я сомневалась.
– Доверяй себе. Смотри, пуповина подсохла, так что все в порядке. Просто не трогай корочку, она сама отвалится. – Акушерка убрала фонарик. – Все идет хорошо. Вряд ли я тебе еще понадоблюсь, к тому же мне все равно через несколько дней уезжать на Нуй Ба Дэн, гору Черной Девы. Каждый год вожу туда мать молиться.
– Тетушка, эта малышка… я… я не знаю, как поступить.
– Попытайся найти ее отца.
– Мы с сестрой пытались, тетушка. Его друг сообщил, что он вернулся в Америку.
– А тебе не сказал? Вот подлец.
Слезы жгли глаза Чанг. Она ненавидела Дэна за трусость. Он исчез из ее жизни, едва только узнал о беременности. И сердце девушки было разбито, хоть ей и не хотелось признавать это. Чанг поняла, что с самого начала была обманута. Должно быть, в Сиэтле у Дэна есть жена или подруга. Как‐то раз он напился и заблевал всю одежду. Чанг тогда помогала ему переодеться и, пока он спал, стала стирать джинсы, в кармане которых оказалась фотография красивой блондинки с надписью на обратной стороне: «Я тебя люблю. Возвращайся скорее». Как только Дэн проснулся, Чанг спросила про блондинку, и он пробормотал, что это его сестра. Девушка удивилась, что сестра признается брату в любви, но Дэн раздраженно буркнул, что в Америке это обычное дело. И, конечно, солгал.
– К сожалению, я больше ничем не могу тебе помочь, Чанг, – вздохнула акушерка. – Но ты, пожалуйста, подумай про приют или найди какое‐то место, где более безопасно. – Она склонила голову набок и прислушалась к доносящимся снаружи звукам. – Мне пора. Извини.
Чанг сунула ей в руку свернутую трубочкой купюру:
– Спасибо за все, тетушка.
Акушерка запихала деньги обратно в карман Чанг, а потом полезла в свой. Когда она расстегнула пуговицу, в воздухе разлился приятный аромат. Госпожа Йен протянула Чанг два золотистых банана.
– Никогда не забуду, как вы мне помогли. – Чанг взяла плоды, позволив себе воспользоваться добротой акушерки. – Если передумаете и решите зайти, я буду тут…
Избегая ее взгляда, госпожа Йен повернулась к девочке:
– Удачи тебе, ангелочек.
Женщина направилась к двери, открыла ее и вышла. Чанг услышала, как защелкнулся замок, и ощутила на губах соленый вкус слез.
Хоа выпустила сосок и широко открыла невинные радостные глазенки. Когда Чанг смотрела в них, все ее горести становились легче, а то и вовсе исчезали. Ничто не имело значения, когда она держала на руках свое бесценное дитя. Снаружи загудел ветер. Чирикнула птица, словно заявляя, что жизнь прекрасна и стоит ей порадоваться.
Чанг положила дочку на кровать. Казалось, девочка смотрит на нее, приподняв уголки губ.
– Хочешь, чтобы я с тобой поговорила? – Чанг прищелкнула языком.
Малышка задрыгала ножками, и даже глазки у нее вроде бы повеселели.
Чанг низко склонилась к малютке, вдыхая ее запах, пощекотала носом щечку.
– Как насчет помыться? Думаю, тебе понравится, ведь правда?
Возле кровати стояли кувшин с водой и ведро для мытья. Чанг намочила свою мочалку и стала аккуратно обтирать девочку, ведя от личика к шее, от груди к спинке. Помыла и ладошки, и пятки, а Хоа размахивала ручонками и брыкалась. Вид у нее становился все оживленнее. Чанг обмыла каждый пальчик, повернула дочь на бочок и занялась спиной. Кто бы мог подумать, что ухаживать за маленьким человечком так приятно! Потом Чанг одела Хоа, взяла на руки, покормила, и девочка быстро уснула.
А Чанг снова полезла в свою сумку. На самом дне, под одеждой, лежал конверт, а в нем – их с Дэном снимок, сделанный в зоопарке. Она вгляделась в лицо американца. Когда‐то она ждала, что любимый вернется и спасет ее, но теперь понимала, что надеяться на это не приходится. Никто, кроме нее самой, не спасет их с дочерью.
Входная дверь открылась, пропустила скользнувшую в комнату Кюинь и закрылась снова. На руке у сестры болтался тряпочный мешочек. От запаха еды у Чанг забурлило в животе.
– Как у тебя дела? – Кюинь мельком взглянула на ребенка.
– Чудесно, эм. Спасибо, что приехала. – Чанг улыбнулась, хотя губы у нее дрожали.
Кюинь вручила сестре контейнер.
– Лапша во фритюре. Прости, больше ничего не смогла привезти.
– Все отлично. – Чанг поставила контейнер. – Кюинь, я приняла решение.
– Ты о чем?
– Я отвезу ребенка в Сайгон.
– Чокнулась совсем? – Глаза у Кюинь расширились.
– Никогда в жизни не была так уверена в своей правоте. – Чанг прижала Хоа к груди. – Я не могу бросить мою девочку. И не брошу.
В Сайгоне она придумает дочери какое‐нибудь дурацкое имя, чтобы защитить от злых духов. Пока что было трудно решиться на это: слишком уж хорошенькой и славной выглядела Хоа.
– А наши родители? Ты о них подумала?
– Я знаю, для них это будет потрясением… но они справятся, – заверила Чанг. – Я все объясню, и они поймут. Папа с мамой любят меня и наверняка поддержат.
Если оставить Хоа в приюте, она превратится в одного из тех детей-полукровок, которые роются в мусоре на рынках.
Нет никаких гарантий, что богадельня будет существовать вечно, особенно сейчас, когда в коррумпированном правительстве южан воцарился хаос, а коммунисты набираются сил, побеждают в боях и заставляют многих поверить, что они более организованны и смогут избавить Вьетнам от иностранного господства.
– От вьетконговцев добра не жди, – покачала головой Кюинь.
– Война скоро кончится, эм. Пока этого не случится, мне незачем везти Хоа в нашу деревню. Я, конечно, волнуюсь за родителей, но должна подумать и о себе. Это мой ребенок, и никто не сможет его у меня отнять.
– Ты точно сошла с ума, – заявила Кюинь. – Как ты ее растить собираешься, а?
– Когда Небеса родят слонов, они родят и траву, – ответила Чанг поговоркой. – Что‐нибудь подвернется. Я не хочу жить в разлуке с дочерью. – Эти слова наполнили молодую мать гордостью. Не верится, что она так долго шла к правильному решению. Конечно, кому, как не ей, растить Хоа! Придется много и тяжело трудиться, но ведь материнство – лучшее, что она испытала в жизни.
– Да ты окончательно рехнулась! – вспыхнула Кюинь. – Этот ребенок разрушит твою жизнь, да и мою тоже.
Чанг молча встала и, держа Хоа на одной руке, принялась собирать вещи.
Солнце пряталось за пеленой туч, когда Чанг садилась на мотоцикл. Одной рукой она прижала к груди дочь, а другой обхватила Кюинь. Та злилась, но, похоже, была уверена, что сестра передумает, когда доберется до Сайгона. Мотоцикл тронулся, и Чанг крепче обхватила малышку, стараясь смягчить для нее тряску.
Кюинь ехала все быстрее и быстрее, а Хоа крепко спала в материнских объятиях.
По пути Чанг делала в голове подсчеты. Они с сестрой выплатили почти весь долг родителей. Через неделю можно будет снова выйти на работу в бар и с вырученных денег оплачивать няньку. В первые месяцы Хоа не понадобится почти ничего, кроме материнского молока. В родной деревне женщины безо всякой помощи выращивали целые выводки детей, так что это вряд ли очень сложно. И Чанг никогда больше не допустит, чтобы какой‐нибудь мужчина отвлек ее от главного.
Поднялся ветер. Чанг глубоко вдохнула, наполняя легкие прохладным воздухом, потом чуть пригнулась, коснувшись носом крохотного дочкиного личика. Такое чудо, что она дала жизнь такому прекрасному созданию! И пахнет Хоа так хорошо, совсем как лотос. Дар Будды.
Кюинь остановила мотоцикл на контрольно-пропускном пункте.
Двое из военной полиции обыскали их вещи, проверили поклажу на мотоцикле. Должно быть, искали взрывчатку, потому что на дороге не так давно произошли нападения.
Третий солдат кивнул в сторону Чанг, которая остановилась у обочины со спящей дочкой.
– Ребенку сколько? Куда везете? – спросил он.
– Три недели, брат, – соблазнительно улыбнулась Кюинь молодому военному. – Бедная девочка, у нее жуткий понос. Вот к врачу едем. Пожалуйста, пропустите нас, пока она не проснулась и не расплакалась…
– К врачу или нет, но вас надо обыскать.
– Конечно, – подмигнула Кюинь и сняла футболку, демонстрируя лифчик. – Видишь, на мне ничего нет. – Она крутанулась на месте и снова надела футболку. – Только, пожалуйста, не надо осматривать сестру. А то ее маленькое чудовище проснется, а я не выношу детского плача.
Солдат покосился на товарищей, которые шарили под сиденьями мотоцикла.
– Сними-ка еще разок футболку, – осклабился он.
– Видишь, что мне приходится делать ради тебя и твоего мелкого отродья? Довольна теперь? – спросила Кюинь, едва только взревел мотоцикл.
– Я тебя ни о чем таком не просила. Это было опасно. И пожалуйста, не называй так мою малышку.
– Из-за нее все наши неприятности! – Кюинь газанула, и мотоцикл рванул вперед. – Ты хотя бы поблагодари меня для начала, что я помогла нам вырваться с заставы. Патруль мог продержать нас гораздо дольше. Ты что, не знаешь, как опасно ездить в темноте?
Чанг опустила взгляд на дочку, которая по-прежнему мирно спала у нее на руках. Хорошо, что Чанг родила в доме Нган, ведь благодаря этому удалось какое‐то время побыть наедине с Хоа. В тиши новообретенного материнства все страхи утихли, она смогла прислушаться к себе и ощутить четко и ясно отвагу, которую ей довелось унаследовать от многих поколений женщин своего рода. Еще недавно казалось, что она потеряла свои мечты, свою любовь, но Хоа возродила былые надежды. Чанг улыбнулась дочке и перевела взгляд на противоположную сторону дороги, за которой росла бамбуковая роща. Грациозные деревья застыли, как в медитации, и казалось, что никакая беда не в силах их коснуться. Высоко в небе летела стая аистов, чьи колышущиеся крылья будто выводили среди туч строки стихов.
Они въехали в Сайгон и приближались к военному городку. Чанг подалась вперед.
– У меня слов не хватает, эм, чтобы выразить, как я тебе благодарна. И обещаю, что…
Ее прервал нарастающий вой, похожий на свист великана. Чанг пригнулась, прикрывая Хоа.
– Берегись! – закричала она младшей сестре.
Ослепительная вспышка заставила Кюинь обернуться. Сестра открыла рот, как будто хотела что‐то сказать, но тут взрывная волна подбросила мотоцикл в воздух. Чанг закричала и подобралась, стараясь со всех сторон прикрыть своим телом дочку. Небеса обрушились на содрогнувшуюся землю, все существо Чанг пронзила боль, а потом мир почернел.