Хошимин – дельта Меконга, 2016 год

Дэн натянул одеяло до груди. Было утро. Линда сидела на другой стороне кровати. Она не спала уже целую вечность: писала открытки друзьям, читала путеводитель. Должно быть, виновата разница часовых поясов. Дэн с Линдой не разговаривали с тех пор, как накануне вечером оставили Фонга в вестибюле гостиницы и вернулись в номер. Эшленду было полегче оттого, что жена больше не обвиняла Фонга в мошеннической попытке заставить их поучаствовать в его отъезде в Америку. И не угрожала тем, что сама туда улетит. Вчера, когда она бросила Дэна на почте, он поспешил за женой, но не удостоился даже взгляда. И в лифте она с ним не разговаривала. Однако, стоило им зайти в номер, закричала:

– Ты расспрашивал Тхиена о детях войны, и что же? Один такой немедленно нарисовался и давай рассказывать про свою тяжелую жизнь! С виду такой бедняк и мечтает в Америку уехать. Это мошенничество! Тебя хотят использовать!

Дэн попытался убедить ее, что Фонг производит впечатление искреннего человека, но Линда спросила, достаточно ли хорошо муж знает вьетнамский, чтобы понимать, о чем шла речь в действительности. Приплела Ким, обвинив в отсутствии честности и правдивости. Пока она плакала, Дэн сунул ей в руки визитку Эдит Хох.

– Твоя доктор Э велела звонить в кризисных ситуациях, помнишь? Если это не кризис, то я уж и не знаю, какие они вообще бывают.

Линда тут же бросилась набирать номер. В Сиэтле было пятнадцать минут одиннадцатого вечера, но доктор Хох проявила терпение и готовность помочь. Она выслушала их обоих и посоветовала продолжить разговаривать друг с другом. Сказала Линде, что для ветеранов обычное дело скрывать свое прошлое; например, одна из клиенток доктора узнала о вьетнамском ребенке своего супруга лишь после того, как овдовела. Дэну пришлось пообещать, что отныне он будет честен с женой и станет согласовывать с ней свои поиски Ким.

Они говорили больше часа, и Линда постепенно успокоилась настолько, что согласилась продолжить во второй половине дня экскурсию по городу, а вечером встретиться с их новым знакомым.

Дэн свернулся под одеялом в позе эмбриона. Ему хотелось бы поскорее поговорить с Фонгом, но он пообещал Линде, что все общение будет происходить лишь в ее присутствии. До чего же ужасная жизнь была у этого вьетнамца! Дэн лишь надеялся, что Ким не оставила своего ребенка под воротами приюта.

Когда Фонг признался, что тоскует по отцу, Дэну захотелось схватить его в объятия. Он боялся проклятий со стороны своего ребенка, но тоска, надежда и решимость Фонга были явно сильнее желания обвинять.

Нужно снова поговорить с ним, посмотреть, что можно для него сделать. Вероятно, есть смысл рассказать историю полукровки друзьям-ветеранам, поскольку многие из них поддерживают по Сети связь с другими парнями, воевавшими когда‐то во Вьетнаме. Какая жалость, что Фонг не оставил номера своего телефона и нельзя попросить кого‐нибудь из служащих отеля организовать новую встречу и выступить в роли переводчика! Тхиен переводил дерьмово, показал себя полным козлом и явно опускал важные фрагменты того, что говорил Фонг, не зря у того стал настолько расстроенный вид.

Часы на прикроватной тумбочке показывали теперь 7:18 утра. Линда принялась набирать сообщения на телефоне. Не иначе как рассказывала подружкам об их ссоре. А эти кумушки, небось, проклинают его за то, что испортил поездку. Дэн закрыл глаза и повернулся к жене спиной. Он намеревался продолжить поиски, несмотря на Линдины предостережения. Не будет она контролировать его жизнь, вот уж дудки. Если ей кажется опасным давать объявление в газеты и на телевидение, он сделает тест ДНК, это более конфиденциально.

Хорошо бы ночь еще не кончилась и можно было хоть чуть-чуть подремать. Все тело ныло, и Дэн чувствовал, как подкрадывается головная боль. На прикроватной тумбочке стояла бутылка воды, и он потянулся к ней.

– Я все время считала его мошенником, а он даже денег не взял, – внезапно заявила Линда.

Дэн подавился водой и закашлялся. Потом повернулся к жене:

– Ты про Фонга?

Она кивнула.

– Я рассказала про него Дженне, и она сбросила несколько ссылок на статьи о детях тех, кто служил во Вьетнаме. Тогда я покопалась в Сети…

– Что ты нашла? – Дэн сел.

Линда дала ему свой телефон. На экране была статья из «Вашингтон пост», озаглавленная «Наследие войны». Эшленд читал, и на глаза наворачивались слезы от истории Во Хыу Няна, нашедшего американскую родню спустя сорок шесть лет. Дэн узнал о борьбе, которую вели вьетнамские потомки американцев, а в конце статьи прочел слова одного из них, Нгуен Тхань Чунга. Тот сказал, что, найдя отца, задаст всего один вопрос: «Почему ты бросил меня?»

Дэн уставился на этот вопрос. Если он скажет своему ребенку, что просто чертовски перепугался тогда, в свои двадцать лет, простит ли тот его?

Линда придвинулась ближе, и они вместе прочли в Сети другие, весьма многочисленные истории. О полуамериканцах, отчаянно искавших своих отцов, об отцах, отвергших детей-полукровок, о ветеранах, которые возвращались во Вьетнам на поиски своих потомков, о счастливых воссоединениях и разбитых сердцах.

Во время чтения Дэн все надеялся наткнуться на какой‐нибудь след Ким и ее ребенка, но не нашел ничего ни о баре «Голливуд», ни о двух сестрах, которые там работали. С экрана телефона на него смотрели незнакомые люди, которые могли быть его семьей.

Эшленду не верилось, что он мог так долго не думать на эту тему. Когда появился интернет, Дэну периодически приходило в голову поискать там что‐то о Вьетнамской войне, но он гнал эту мысль. Похоронив прошлое, лучше не раскапывать его снова, думал он, чтобы не стало еще больнее. Он пытался убедить себя, что Ким без него лучше, а ребенок, может, и не его даже.

– Все так сложно. – Линда вывела на экран очередную статью. – Вот посмотри, эта женщина не хотела, чтобы ее нашли. У нее семья развалилась, потому что ветеран, отец ее ребенка, приехал ее искать. А она вышла замуж и не сказала ни слова о своем прошлом.

До сих пор Дэн представлял, какая семья может быть у Ким, какие дети, но не думал о возможных последствиях своих поисков. А вдруг Ким не захочет иметь с ним ничего общего? Вдруг, найдя ее, он разрушит жизнь, которую она с таким трудом отстроила заново?

Телефон у них в руках звякнул.

– Наверное, это Дженна пишет. – Линда забрала у мужа мобильный, прочла сообщение и подняла взгляд: – Хочет прислать денег, чтобы мы купили книг и одежды для детей Фонга.

Тут зазвонил стационарный телефон, и Дэн снял трубку.

– Доброе утро, сэр, это администратор беспокоит, – проговорил мужской голос. – Пришел мистер Тхиен. Он хочет поговорить с вами наедине, без мадам, и спрашивает, не могли бы вы спуститься.

– Сейчас подойду. – Дэн повесил трубку.

Вчера утром, когда Тхиен заявил, что увольняется, Эшленд только хмыкнул: уж больно не нравился ему этот тип, век бы его не видеть. Но днем во время экскурсии Дэн обратил внимание, как Тхиен полезен Линде. Гид любезно выполнял ее просьбы, помог выгодно закупиться на рынке, у портнихи и в художественных галереях. Дэн думал, что, может, Тхиен изменил свое решение и продолжит на них работать. В конце концов, ему платили хорошие чаевые и, возможно, комиссионные от продаж. Но раз он явился в такую рань, значит, явно не с добрыми вестями.

Дэн натянул джинсы.

– Это Тхиен.

– Экскурсия начинается через час, – посмотрела на часы Линда. – Или я ошибаюсь?

– Он хочет поговорить со мной наедине, – застегивая ширинку, объяснил Дэн.

– Что? Вы, ребята, решили еще что‐то от меня утаить? Очередной секрет?

– Больше никаких секретов, обещаю. Потом расскажу тебе все.

– Что‐то странное происходит, – нахмурилась Линда. – Вчера вы были как кошка с собакой. Помнишь, мне даже пришлось умолять Тхиена, чтобы он переводил твою беседу с Фонгом? Я решила, что он разозлился, когда ты наорал на него возле почты.

– Давай я сам с этим разберусь, хорошо?

Линда широко открыла занавески. На мужа она не смотрела.

* * *

Тхиен шлепнул конвертом по стойке регистрации.

– Ваш аванс. – И он сунул в конверт стодолларовую купюру. – Удачи в поисках бывшей девушки.

Дэну хотелось забрать деньги и послать Тхиена куда подальше, но нельзя было допустить, чтобы Линда расстроилась еще сильнее. Если он позволит гиду уйти, жена взорвется. Тхиен забронировал все отели, организовал транспорт и развлечения на две недели. Дэн вздохнул.

– Давайте сядем и поговорим, не возражаете, господин Тхиен? Вы помогали многим ветеранам и знаете, как тяжело мне пришлось.

– Таких грубиянов, как вы, среди ветеранов до сих пор не было. Вы говорили со мной свысока и вообще обращались как с дерьмом. Я уже сказал Зюи и Ньы, что ничем не могу вам помочь. Хоть ваша жена и дружит с ними, это не имеет для меня значения. Если вам нужен гид, обратитесь лучше к администратору.

– Я считал вас профессионалом, а вы бросаете клиентов посреди тура? Не забывайте, из-за вас все и началось. Вы напились и проговорились Линде.

– Да, знаю, я выдал ей ваш секрет… невольно. Но я рад, что ваша жена злится на вас. Из-за таких, как вы, мы проиграли войну. Я рвал задницу в боях, а вы тем временем развлекались со своей проституткой и заделали ей ребенка. – Тхиен прищелкнул языком. – Все эти годы люди говорят, будто Южный Вьетнам проиграл войну, потому что наши солдаты проявили трусость, да только трусы – это вы. Вы трахали наших женщин и не осмеливались брать на себя ответственность.

Слова Тхиена ударили Дэна наотмашь. Американца настолько ослепил гнев, что он не мог увидеть в них крупицы истины.

– Да ладно, – процедил он, – можно подумать, вы были ангелами. Я своими глазами видел, что творили некоторые из ваших. А насчет поражения в войне спросите лучше своих коррумпированных и никуда не годных лидеров. Если кого и винить, то их.

– Ха, они хотя бы остались и сражались, – парировал Тхиен. – Мы были тут и вели бои, а вы смотались домой к мамочке, помните? Оставили нас тут развлекаться с коммунистами. Они‐то уж точно развлеклись, согнали нас в исправительные лагеря. Я пять лет в этой тюрьме провел. Пять лет, а меня до сих пор называют нуи, что значит ненадежный. Это, по-вашему, справедливо? Справедливо, что со мной по-прежнему обращаются как с врагом, а вас принимают с распростертыми объятиями? Вы для них теперь богатые туристы. Друзья. Я служил вам во время этой проклятой войны и теперь тоже служу.

Эшленд подумал о своих мертвых друзьях. Как можно винить самого Дэна и его товарищей в том кошмаре, который устроили друг другу вьетнамцы? Это была их гражданская война. Тхиен пострадал, но ведь и миллионы американцев тоже. Однако Дэн слишком устал, да и времени продолжать спор у него не было: в любую минуту сюда могла спуститься Линда.

– Да-да, я понял, – сказал он. – Мы можем просто сесть и поговорить как цивилизованные люди?

Ему очень хотелось бы, чтобы администратор перестал пялиться на них с противоположной стороны вестибюля. Тхиен мотнул головой, но шлепнулся в одно из кресел.

– Господин Тхиен, – Дэн наклонился к нему над столом, – я здесь, чтобы загладить свою вину, и мне нужна ваша помощь. Пожалуйста… Линда так предвкушала эту поездку. Вы сильно ей помогли, и я очень ценю это. Признаю, я несколько раз психанул, но обещаю отныне держать эмоции в узде.

– Да неужели? Я как‐то не уверен, что ваша нервотрепка закончилась. Что вы собираетесь делать теперь, когда ваша жена узнала про Ким? Думаете, она в восторге от вашей интрижки?

– Линда – человек сострадательный. Она передумает. Поймет, что мне необходимо попытаться найти Ким и своего ребенка. – Произнося эти слова, Дэн вдруг усомнился, правильно ли поступает, даже если Линда не станет возражать.

– Хотите мой совет? Не обращайте на Линду внимания. Женщины не могут пускать струю выше верхушек травы.

– Не понял. Чего не могут женщины?

– Высоко пускать струю, когда мочатся. Это наша поговорка. Женщины не могут мыслить широко. Ну так что: вы мужчина, который будет искать своего ребенка, или так боитесь жены, что готовы прятаться у нее под юбкой?

– Конечно, я хочу найти моего ребенка…

– Да, это правильно, так и надо. – Тхиен выпрямился. – Отец нужен каждому. Ребенок без отца как дом без крыши. Это тоже наша поговорка. Я помогу вам, потому что вы собираетесь искать сына или дочку. Но если еще раз начнете на меня орать, нашей сделке конец, ясно?

– Ладно, но мне нужно, чтобы вы запомнили одну вещь. – И Дэн посмотрел Тхиену прямо в глаза. – Я тут служил, был офицером. Вы можете мне советовать, но не давать указания. Получать от вас приказы я ни за что не соглашусь.

Эти слова еще только слетали с губ Дэна, а он уже гадал, зачем ему понадобилось устраивать демонстрацию власти человеку, помощь которого ему так нужна. И это притом, что Эшленд десятилетиями избегал упоминать о своем офицерстве.

– Да, я знаю, вы были тут большим человеком, – хмыкнул Тхиен. – Только не ждите, что я вам честь отдавать стану. Я четыре года служил капитаном морской пехоты.

Дэн моргнул. До сих пор он думал о Тхиене в основном как об организаторе поездки, не заостряя внимания на сражениях, в которых тот участвовал, на людях, которыми он руководил, на жертвах, которые вьетнамцу, возможно, пришлось принести ради своих подчиненных.

– Где вы воевали? – спросил Дэн. – С вашим званием, наверное, при желании могли бы после войны перебраться в Штаты.

– Я был в Хюэ и в Куангчи. – Тхиен уставился в разделявшую их столешницу.

Дэн вздрогнул. Эти места, зажатые между Севером и Югом, когда‐то насквозь пропитались кровью. Несмотря на их удаленность от Сайгона, Эшленду периодически приходилось туда летать. Он вспомнил, как собирал тела в окрестностях Хюэ. Вспомнил вывалившиеся из вспоротых животов внутренности, кровавое месиво лиц, искромсанные конечности. Когда он пытался поднять вертолет в воздух, смертельная тяжесть словно пригвоздила машину к земле. Сколько он потом ни мылся, его преследовал запах крови. А перед глазами стояла багровая пелена.

– Через несколько лет меня выпустили из лагеря, – пояснил Тхиен, – и я получил право на участие в программе организованного отъезда, но мать не захотела уезжать. Сказала, что здесь родилась, здесь и умереть должна. А я ее единственный сын, как я мог ее бросить?

Дэн вгляделся в Тхиена, в его седину и многочисленные морщины. Вьетнамцам довелось много выстрадать, им пришлось принимать тяжелые решения. Эшленду вспомнились прочитанные истории, где говорилось, что семьи, покидая Вьетнам, рассаживались по разным лодкам, чтобы хоть кто‐то мог выжить.

– Знаете, мне ведь до сих пор кошмары снятся про те времена. – Тхиен потер лоб. – Про Куангчи и Хюэ, про лагеря, про годы после освобождения, когда у меня не было гражданских прав… И все же мне повезло больше, чем моим погибшим товарищам. Им тут памятников не ставят. Могилы некоторых моих друзей просто уничтожили, сровняли с землей. – Шрам у него на лице дернулся. – У вас, американских ветеранов, льготы, правительственные выплаты. А у нас – ничего. У вас есть мемориальная стена в Вашингтоне, но мы на ней не упомянуты. Мы сражались рядом с вами, но вы делаете вид, будто нас не существует.

Дэн сидел и молчал. Его подсознание всегда отметало истории ветеранов армии Южного Вьетнама вроде Тхиена. И на полках у него не стояло написанных ими книг. Гид взглянул на часы.

– Так, мне пора внучку в школу вести. – Он встал.

Дэн взял деньги, сунул их Тхиену.

– Пожалуйста, не увольняйтесь сейчас…

Вьетнамец вздохнул, сунул деньги в рюкзак и вскинул его на плечи.

– Погодите, – окликнул Дэн, – я все еще вам должен. За нашу вечернюю поездку на мотоцикле и ваше дополнительное время. – Он дал гиду еще пятьдесят долларов и проводил к выходу. – Давайте попозже сходим в магазин вашей жены? Думаю, Линда будет рада познакомиться и с ней тоже.

* * *

Магазин Нян располагался в гостиной дома, который принадлежал им с Тхиеном. Это крохотное, затерявшееся в лабиринте извилистых переулков здание, однако, выглядело опрятным, а на крыше и балконах во множестве стояли горшки с крепким, здоровым на вид лимонным сорго. Вблизи это растение выглядело просто как колючая трава, зато его можно было по-разному использовать. Нян рассказала, а Тхиен перевел, что сорго лечит простуду, боли в животе, кашель и диарею, а еще улучшает пищеварение. По ее словам, вьетнамцы часто сажают эту траву по краям садов и огородов, чтобы отпугивать комаров и других насекомых.

Вместе с семьей Тхиена Дэн и Линда пообедали в ресторанчике, где курятину, говядину, кальмаров, креветки, бамию и баклажаны мариновали в смеси имбиря, чили и сорго, а потом жарили на углях прямо на глазах посетителей. Сидя в окружении местных и слушая, как те переговариваются на своем языке, Эшленд вновь заметил некоторые свойства коренных вьетнамцев, которые не исчезли после войны: обаяние, кипучую энергию, смекалку. В кошмарах Дэна этот город был раздираем войной и зазорен насилием, как в тот день, когда он покинул Сайгон. Теперь же столица процветала, и поэтому душа наполнялась умиротворением. Дэн начинал понимать, почему другие ветераны говорили, что им стало легче после поездки сюда.

* * *

Линда опустила окно со своей стороны автомобиля и снимала изумрудные рисовые поля вдоль дороги, которая вела в дельту Меконга. Ветер играл волосами американки и приносил в салон освежающий запах лимонного сорго: Линда помыла голову шампунем, который сделала Нян, и заявила, что его следовало бы прикупить побольше.

На поле стояли друг напротив друга два крестьянина, они забрасывали в ручей ведра на длинных веревках и поливали рис. На другом поле верхом на буйволе ехал мальчик, казавшийся точкой на спине громадного животного. Когда Линда помахала ему и стала фотографировать, мальчик, просияв, вскинул обе руки в воздух.

Дэн сказал себе, что снимки из этой поездки нужно будет распечатать и развесить по всему дому. Возможно, образ улыбающегося ребенка вытеснит из снов разорванных на части детей и буйволов.

Вчера, когда Линда легла вздремнуть после утренних поездок и перед посещением дома Тхиена, Дэн отправился в бизнес-зал отеля. Ему нужно было получить больше информации, чтобы решить, искать или нет Ким и ребенка. Запрос о баре «Голливуд» в Сайгон 1969 года не дал результатов. Эшленд написал «Бары Сайгон 1969» и получил кучу ссылок, но «Голливуд» не упоминался нигде. Все, что он нашел, касалось детей американских военных. Прочитать и узнать предстояло еще очень многое.

Теперь взор ласкали пышные сады и поля. Дэну не верилось, что он снова едет в самое сердце дельты Меконга. Во время первого вылета его восхитили разнообразные оттенки зеленого, когда он смотрел на реки, озера, поля и леса внизу. И лишь позднее молодой пилот позволил себе разглядеть среди этой зелени черное и коричневое: выжженные деревья и леса, заброшенные поля, воронки снарядов, тела людей и животных.

Сейчас он разглядывал домишки под соломенными крышами, окруженные прудами, садиками и огородами, среди которых бродили куры и свиньи. Ким с ребенком могли жить в одном из таких домиков.

На подъезде к маленькому городку скорость потока транспорта упала.

– Мистер Тхиен, ваш телефон включен? Не хотелось бы пропустить звонок Фонга, – сказала Линда. – Моя подруга Дженна все время спрашивает, поговорили мы с ним или нет.

Тхиен показал свою трубку:

– Стоит на максимальной громкости, мадам. Вчера вечером я попросил Фонга позвонить сегодня, но он что‐то не звонит.

– Жаль, что у нас нет его адреса, – заметил Дэн.

– Мы будем проезжать неподалеку от его города. Если он позвонит, можно будет к нему заглянуть.

Дэн кивнул. Он был благодарен Тхиену за помощь и думал о многочисленных проблемах гида. Его единственный сын был разведен. Как и многие, он работал на стройке в Саудовской Аравии, оставив единственную дочку на попечении своих отца с матерью. Дэн поразился, узнав от Тхиена, что сотни тысяч вьетнамцев уезжают за границу в качестве чернорабочих. Бывшая сноха Тхиена ухаживала за престарелым тайваньцем у него на родине. Она не видела дочь уже несколько лет.

Однако жизнь Тхиена и его семьи могла быть совсем другой, если бы победивший режим проводил иную политику. Гид поведал, что в конце восьмидесятых его сын успешно сдал экзамены в университет, но юношу не допустили до учебы. Многие дети тех, кто служил в АРВ, так или иначе подвергались дискриминации, а некоторые страдают и до сих пор. Странно, ведь американским ветеранам тут, похоже, все рады.

Линда склонила голову набок.

– Там что, рынок? Можем заехать?

Справа от них на прилегающей грунтовой дороге собрались торговцы и покупатели.

– Отличная идея! – поддержал жену Дэн. После вчерашнего погружения в будни квартала Тхиена ему не терпелось продолжить знакомство с местной жизнью.

Тхиен припарковался. Линда вручила Дэну его бейсболку и надела свою шляпу от солнца.

Жизнь на рынке била ключом. Торговцы сидели на корточках возле бамбуковых корзин, доверху наполненных овощами, металлических подносов c грудами мяса, корзин с грудами трепещущей рыбы, извивающихся угрей или копошащихся крабов. Неподалеку стояли женщины с зелеными растениями в горшках или красными и желтыми цветами.

Линда направила телефон на мужа и с улыбкой сказала:

– Поздоровайся с нашими друзьями.

Дэн смущенно помахал рукой, понимая, что она начала стрим в какой‐то соцсети: Тхиен добыл ей местную сим-карту с интернетом.

Когда Линда навела телефон на гида, который торговался с продавцом батата, Дэн пошел по грунтовке дальше. Счастливые лица людей, звуки их языка напомнили ему, в каком восторге он был сперва от здешнего образа жизни. Если бы не война, он бы, выйдя на пенсию, регулярно приезжал сюда с Линдой. Славно было бы сбежать от влажной холодной зимы в Сиэтле и погреться тут на солнышке, поселившись неподалеку от пляжа. В Южном Вьетнаме круглый год тепло, и такой климат полезен для Линдиного артрита.

Эшленд прошел еще немного в глубь рынка и оказался среди толпы. Все вокруг громко тараторили, кое-кто даже кричал. Ветерок, который порадовал Дэна вначале, прекратился, оставив его изнывать на солнцепеке. По лбу и шее побежали струйки пота. К горлу подступила тошнота, когда Дэн проходил мимо торговцев мясом. Он решил, что надо вернуться к машине, поискал взглядом Линду, но не нашел. Несмотря на зной, по телу пробежал холодок: представилось вдруг, как с рисовых полей являются вьетконговцы с выпачканными в грязи лицами и тащат жену неизвестно куда.

Зазвенели звонки. Дэн оглянулся. Подъехали три велосипеда с высокими пирамидами бамбуковых клеток. Там сидели куры с черными глазками и раскрытыми клювами. Некоторые из птиц кудахтали, расталкивая теснящихся вокруг товарок, и в воздух взлетали перья. Велосипедисты продолжали звонить в звонки.

– Tránh ra! С дороги! – крикнул один из них женщине, чьи корзины стояли у него на пути.

Этот крик отозвался сверлящей болью в висках Дэна. Он уставился на велосипедистов и вдруг обнаружил, что видит их из кабины своего вертолета.

– Эти уроды, – проорал в интерком Раппа, – везут боеприпасы!

По петляющей через лес тропе ехала вереница узкоглазых на велосипедах. Когда вертолет приблизился, вьетнамцы подняли головы и посмотрели прямо на Дэна. Потом побросали свои велосипеды и бросились на поиски укрытия, но деревья вокруг были выжжены напалмом, и в небо тянулись лишь голые обугленные ветки.

Так-так-так-так-так. Так-так-так-так-так. Это закашлял огнем их пулемет М60. Когда вертолет снизился, Дэн моргнул. Убитые выглядели молодо, слишком молодо. Они без движения лежали на земле, тела были изрешечены пулями. Кровь пропитала белые рубашки, казавшиеся в свете яркого солнца еще белее.

Взгляд Дэна отчаянно заметался в поисках оружия, но ничего не обнаружил. Регги Макнейр рядом с ним смотрел сквозь плексиглас наружу, беззвучно шевеля губами и вцепившись побелевшими пальцами в рукоятку управления.

– Твою мать! На них школьная форма. Твою же мать! – запричитал Раппа, стоя в дверях вертолета у своего М60.

– Сами виноваты. Нечего было убегать от нас. Они сами, блин, виноваты, – пробормотал Хардести.

– Нет!!! – взвыл Дэн, и трупы внезапно сели, превратившись в ряд болтающих между собой, улыбающихся, торгующихся продавцов.

Дэн отшатнулся к дереву и стукнулся головой о ствол.

Вокруг шумели. Торговцы нахваливали свои товары. Смеялся ребенок.

Кто‐то потянул его за рукав – старая беззубая женщина. Когда она улыбнулась, ее рот стал похожим на пещеру. Старуха изобразила жестами, что пьет, и обеими руками протянула ему чашку с водой. Дэн мотнул головой и пошел прочь. Он не заслуживает, чтобы к нему были добры. Уж вьетнамцы‐то точно. Нужно сосредоточиться на дыхании. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Когда же это кончится?

– С вами все в порядке, сэр?

Перед ним стоял молодой парень в квадратных очках на озабоченном лице.

– Да, спасибо. – Дэн повернулся к машине, и тут появилась Линда, держа перед собой телефон.

– Улыбочку! – Она сфотографировала Дэна вместе с парнем.

– Ой, вы застали меня врасплох! – засмеялся молодой вьетнамец. – Спорим, я выгляжу ужасно? – добавил он, и его белая рубашка пошла красными пятнами крови, когда он коснулся своих вывалившихся кишок.

Дэн зажмурился, потряс головой и отвернулся. Он снова попытался дышать ровно. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Когда Эшленда перестало трясти, он надвинул бейсболку ниже. В тот день много лет назад командир их экипажа рапортовал по возвращении о десяти убитых врагах и пяти под вопросом. Дэн ничего не сказал о том, что в качестве врагов выступали дети, бездыханно лежащие на лесной подстилке. Поднимая в воздух вертолет, он мельком заметил школьные портфели, привязанные сзади к велосипедам. Что теперь будет с родителями этих ребят? Как человеку справиться с болью потери ребенка?

Напротив него на коленях стоял мальчишка, который вместе с матерью раскладывал на циновке початки кукурузы. С виду мальчишка был примерно того же возраста, что и школьники, в убийстве которых он поучаствовал.

Дэну захотелось опуститься на колени перед этим мальчиком, взять его за плечо, заглянуть в глаза и попросить прощения.

Линда все еще беседовала с юношей в очках.

Появился Тхиен. Он, сияя, поднял высоко в воздух несколько пакетов:

– Жена любит деревенские продукты. Так… вот этот рис с виду хороший. Пожалуйста, дайте мне еще минутку.

Тхиен присел на корточки перед бамбуковой корзиной, доверху наполненной белым рисом. До чего же повезло этому мужику, подумал Дэн: так радуется простым повседневным вещам.

Дэн ждал, его палило солнце. В горле пересохло, рубашка на спине пропиталась потом. Он подошел поближе к Линде в надежде, что та заметит его желание уйти.

– А теперь расскажите мне, как вы выучили английский, – тем временем попросила Линда юношу. – По-моему, вы говорите по-английски лучше меня.

– Ничего подобного, – рассмеялся молодой человек. – Я учил ваш язык в университете и очень надеюсь, что вам нетрудно меня понимать, ведь я преподаю английский детям.

– Вы учитель? Это замечательно.

– У меня сейчас перерыв между уроками. Я работаю в местной начальной школе. – И парень похлопал по своему черному кейсу.

Дэн дотянулся до руки жены:

– Пожалуйста, давай пойдем уже.

Она обернулась и ахнула:

– Что с тобой?

– Тепловой удар может быть опасен, сэр, – забеспокоился молодой человек. – Думаю, вам лучше посидеть. Пойдемте ко мне? Выпьем чего‐нибудь холодненького. – И он показал на низенький дом за рисовым полем. Тот приютился в саду, среди высоких деревьев.

– Спасибо, но мне бы лучше пораньше добраться до отеля, – пробормотал Дэн. Путь все еще предстоял неблизкий, а ехать в сумерках и тем более в темноте очень не хотелось. Только не по дельте Меконга.

– Мне совсем нетрудно, сэр. Правда.

Линда сжала руку Дэна.

– Соглашайся. Ты же сам говорил, что мы должны увидеть аутентичный Вьетнам, помнишь?

Когда американцы вместе с Тхиеном уходили с рынка, Дэн смотрел на рисовые поля. Снова задул ветерок, и его порывы заставляли бескрайнюю зелень идти рябью. Дэн не сводил глаз с зеленых волн, и его дыхание постепенно замедлялось.

* * *

Молодой человек назвался Тханем. Его дом с покатой крышей из красной черепицы и деревянными колоннами с виду напоминал святилище. Тхань отпер дверь. Когда все разулись и вошли, Дэна окутал умиротворяющий аромат благовоний. Глазам предстал семейный алтарь: высокий стол, уставленный тарелками с разноцветными фруктами, две вазы с лучистыми белыми и желтыми хризантемами, ряд портретов, которые выглядели старинными, и синяя керамическая подставка, в которой тлели палочки благовоний, наполняя помещение волшебным, таинственным запахом.

– Сегодня шестая годовщина смерти моей бабушки, – пояснил Тхань. – Мама ушла за покупками. Вы бы видели, сколько блюд она приготовит… Нам понадобится много еды: сегодня мы ждем в гости родственников.

Дэну вспомнилось, как Ким готовила еду и молилась в годовщины смерти своих дедушек и бабушек. Она верила, что мертвые могут вернуться, чтобы насладиться пищей, а дым благовоний помогает живым поддерживать связь с ушедшими. Дэну тоже хотелось бы в это верить.

– Познакомьтесь с моим отцом. – Тхань подвел их к пожилому мужчине, сидящему в кресле в гостиной. Молодой человек наклонился к нему и сказал что‐то по-вьетнамски.

Старик поднял голову. Глаза у него были пустыми. Во время рукопожатия Дэн вглядывался в лицо отца Тханя. Может, беднягу терзает боль? Пожилой вьетнамец сидел сгорбившись, подобрав ноги и прижав колени к груди.

– Как поживаете? – спросил Дэн. Тхань перевел, мужчина поднял глаза и улыбнулся застенчиво, как ребенок.

– Приятно познакомиться, – сказала Линда и получила в ответ такое же выражение лица.

– Что с ним случилось? – шепнул Тхиен, когда гости расселись на низких стульчиках вокруг такого же низкого столика в другом конце гостиной возле алтаря. Тхань открыл окно, и в комнату ворвался хор цикад вперемешку с птичьим щебетом.

– Отец потерял память несколько лет назад, дядюшка. Кажется, по-английски это называется Альцгеймер. – Тхань включил электрический вентилятор, и Дэн почувствовал, как легкий ветерок облегчил жару, которая липла к нему, будто тесная рубашка.

– Да, болезнь Альцгеймера… – подтвердила Линда. – Очень сочувствую всем вам.

– Он не узнаёт ни меня, ни мою маму, – вздохнул Тхань, и боль в его голосе отозвалась у Дэна внутри. Он уже сталкивался с подобной болью, когда вместе с Биллом и Дугом навещал мать Билла, которая жила в доме престарелых и тоже страдала болезнью Альцгеймера. Каждый раз, когда Билл к ней приезжал, он приносил альбом семейных фотографий, чтобы, глядя на них, мать вспоминала свою жизнь, детей и мужа, который ее любил.

Дэн повернулся и засмотрелся на отца Тханя: тот сидел в своем кресле неподвижно, словно застыв во времени. Эшленду хотелось рассказать этому человеку, какой у него прекрасный сын, готовый проявить доброту к незнакомым людям и пригласить их к себе в дом.

На столе стоял бамбуковый поднос с сине-белым чайным сервизом. Тхань сыпанул в чайник щепотку заварки.

– Отец не помнит ничего из прошлого, кроме одного, – Тхань вздохнул, – как он шел через джунгли Аннамских гор во время войны.

– Вы имеете в виду, что он воевал на стороне коммунистов? – спросил Тхиен.

– Да, дядюшка. И участвовал в нескольких важнейших сражениях. В Куангчи, например.

Дэн переглянулся с гидом. В залитой кровью провинции Куангчи Тхиен командовал своими подразделениями, а товарищи Дэна бесчисленными пулями, ракетами и бомбами расчищали путь его вертолету, чтобы тот мог забрать убитых и раненых. Как повел бы себя этот человек, узнав, что бывшие враги пришли к нему в дом?

– Как зовут вашего отца? – спросил Дэн у Тханя. Его обуревало желание увидеть в этом старике личность.

– Нгуен Ван Хоа.

Тхиен наполнил стакан водой и понес старику. Опустившись на колени, чтобы их лица были на одной высоте, он заговорил с Ван Хоа тихим мягким голосом, будто обращаясь к близкому другу.

– Жаль, что вашему отцу пришлось через это пройти. Очень ему сочувствую, – сказала Линда Тханю. – Сколько времени он провел в армии?

– Восемь лет. – Тхань ополоснул чашки горячей водой, и в воздух поднялись тонкие струйки белого пара. – Бабушка уже и алтарь в его память сделала, убивалась каждый день по сгинувшему сыну. А потом мой отец вернулся.

– Ваша бабушка считала его погибшим? Почему? – спросила Линда.

Дэн посмотрел на алтарь, где стоял снимок пожилой женщины в черном аозае и со спокойной улыбкой. Дэн подумал об ужасных воспоминаниях, которые прятались за этой безмятежной внешностью. А еще он подумал о своей матери.

– Это на самом деле было страшно. – Тхань разлил чай по чашкам. – Бабушкины соседи тайно слушали радио южан, и там часто зачитывали списки убитых солдат с Севера. Однажды прозвучало имя отца, его родная деревня и дата рождения. У бабушки долго не было от сына вестей, поэтому она поверила. А отец, когда вернулся, сказал, что этот список, должно быть, попал на радио от одного из его бывших товарищей, который дезертировал и перешел на сторону врага.

Дэн мотнул головой. Во время войны радиостанции противоборствующих сторон устроили настоящую дуэль. Будучи в Сайгоне, Эшленд слушал иногда трансляции из Северного Вьетнама, которые вела женщина по имени Ханой Ханна. Она всегда рассказывала самые ужасные военные новости, сообщала о якобы уничтоженных американских подразделениях, призывала к дезертирству. Тогда было трудно понять, где правда, а где ложь. Когда Ханой Ханна сообщила о массовом убийстве жителей деревни в Центральном Вьетнаме, Дэн сразу решил, что это преувеличение и пропаганда, однако, уже вернувшись в Сиэтл, прочел о резне в Сонгми, подтвержденной военным трибуналом.

– Ирония в том, – взгляд Тханя был отсутствующим, – что во время службы отец часто ловил радиопередачи с Юга. Это запрещалось, но сразу после полуночи там передавали классическую музыку, и отец ее слушал. Лежал в полной темноте в гамаке среди джунглей или в землянке и, пока его товарищи крепко спали, прижимал к уху крохотный транзистор. Музыка спасла его.

Чашка в руках Эшленда источала приятный аромат. Дэн встал и пошел к Нгуен Ван Хоа, человеку, которого сам он и его товарищи называли когда‐то чуркой, косоглазым. Все эти презрительные клички относились не только к противникам, но и к вьетнамцам в целом, даже к союзникам вроде Тхиена.

Дэн подул на чай, чтобы тот точно не обжигал, и протянул чашку старику. Тот взял ее и, сделав глоток, поставил на соседний стул.

– Это ваш замечательный сын заварил. Хороший чай, правда? – произнес Дэн, а Тхиен перевел.

Старик смотрел в окно и хранил молчание. Даже его взгляд казался молчаливым.

– Я пытался разговорить его, но не смог, – признался Тхиен.

Тем временем оставшийся у стола Тхань снова налил всем чаю и сказал:

– Он был лучшим отцом. Этот дом он построил собственными руками, но теперь его не заставишь ничего делать… Мне ужасно его не хватает. Знаете, что папа привез с Юга, когда вернулся с войны? Книги. Сказал, что увидел, как их жгут, и выкупил несколько штук.

– Книги сжигали? Когда и почему? – заинтересовался Дэн.

– После войны, – объяснил Тхиен, – новое правительство объявило определенные книги вредными. Поэтому издания, которые считались «декадентскими и антикоммунистическими», уничтожались. Это были произведения писателей Юга, переводы…

– Ужасно, – поморщился Дэн. Заядлому читателю вроде него было не постичь такого варварства, да и большинство людей, даже не относящихся к числу любителей литературы, выступили бы за право открывать любые книги, какие только захочется. Но те, кто был тут во власти, опасались свободных умов, а ничто так не развивает мышление, как чтение.

– Где вы были в войну, дядюшка? Вам пришлось сражаться? – спросил Тхань у гида.

– Я был в Армии Республики Вьетнам. Мы с твоим отцом… могли бы убить друг друга. – И Тхиен потер свой шрам.

Линда встала было сделать групповую фотографию, но, услышав эти слова, опустилась обратно на стул.

– Все еще болит, дядюшка? – кивнул на шрам Тхань.

– Нет, зато вот тут до сих пор больно. – Тхиен приложил ладонь к груди.

Тхань покачал головой.

– Поэт Нгуен Зюи очень точно сказал. «Кто бы ни победил в любой войне, народ в ней проигрывает». У отца Альцгеймер, но ему все равно не избавиться от последствий сражений. Иногда он с криком просыпается среди ночи.

– Но его ведь осматривали специалисты? Возможно, дело в посттравматическом синдроме, – предположила Линда, и Дэн вгляделся в старика. Очень хотелось что‐нибудь для него сделать.

– Я не нашел никого, кто мог бы ему помочь, – ответил Тхань. – Я прочел много американских исследований о ПТСР, но здесь этим почти не занимаются и вообще обращают мало внимания на психическое здоровье. Какая‐то эмоциональная травма у отца есть, тут я уверен. Например, он не может находиться в помещении с вентиляторами на потолке. Их лопасти пугают его, напоминают американские вертолеты.

Потрясение заставило Дэна вздрогнуть всем телом. Он давно утратил веру, но теперь почувствовал, что именно Бог привел его сюда, к этому разговору.

– Что отец рассказывал вам про вертолеты? – спросил он.

– Говорил, что вертолеты были его злейшими врагами, что их было слишком много. Они появлялись неведомо откуда и днем, и среди ночи, и оттуда высаживались люди, которые открывали охоту за ним и его товарищами. Дважды вертолет гнался за папой, ведя огонь сверху…

Дэн посмотрел на Нгуен Ван Хоа. Не оказывался ли тот когда‐нибудь под лопастями его вертолета? Не пытался ли застрелить самого Эшленда? Он повернулся к Тханю. Рассказывать о прошлом не хотелось, но он обязан был держаться правды, ведь этот молодой человек был с ними так добр и честен!

– Простите, – пробормотал Дэн, – но ваш отец и я… вряд ли мы участвовали в одном бою, но я служил тут в шестьдесят девятом пилотом вертолета. Мы базировались на Таншоннят.

Рот у Тханя приоткрылся.

– Вы пилотировали вертолеты?

– Задачей моего мужа было спасать раненых, – перебила Линда. – Он не стрелял по людям.

Дети лежали на земле рядком, словно построившись, чтобы войти в класс; лежали на коричневой земле, истекая красной кровью. Что Дэн мог сказать Тханю? Весь экипаж не спал тогда больше двух суток, совершая вылет за вылетом. Несмотря на усталость, у всех в крови бурлил адреналин. Земля внизу пыталась их убить. Не солдаты, не вьетконговцы, не калаши, гранатометы и пулеметы, а сама земля, бесконечная зелень. В то утро они видели, как она изрыгала зеленые трассирующие пули, которые изрешетили другой вертолет. «Хьюи», набитый солдатами, полыхнул огнем и шаровой молнией врезался в поросший джунглями холм. Накануне потерпела крушение еще одна машина, попав под обстрел своих же, американцев, который почему‐то вовремя не отменили. Перед глазами у Эшленда до сих пор стояли царапины на металле 155‐миллиметрового снаряда, который через мгновение нашел свою цель и уничтожил ее.

Однако все это не имело смысла: причины, по которым американцы тут находились; причины, заставлявшие их поднимать машины в воздух и размыкать усталые веки, как будто их тянут невидимые провода под кожей.

«Если косоглазый мертв, – говорил его стрелок, – значит, это вьетконговец. Так что не напрягайся, воин».

Но разве это оправдает Эшленда в глазах Тханя? В глазах Ким и тех детей, которых он помог убить. В глазах собственного ребенка, которого он тут бросил.

– Мне очень-очень жаль, что с вашим отцом такое случилось, – сказала Линда Тханю. – Эта война унесла слишком много жизней – вьетнамцев, камбоджийцев, лаосцев… и американцев тоже. Мой муж тоже до сих пор иногда просыпается с криком. Можете мне не верить, – ее голос дрогнул от слез, – но мы приехали сюда, чтобы попросить прощения и постараться возместить ущерб.

Тхань вытер глаза тыльной стороной руки.

– Тогда я должен кое-что сделать ради нас всех.

Он поспешил к алтарю, чиркнул спичкой, зажег ароматическую палочку и поднял ее, дымящуюся, высоко над головой. Дэн встал, склонил голову. Он молился о трагически оборвавшихся жизнях невинных, об исцелении кровоточащих ран, о том, чтобы обиженные смогли простить обидчиков. А когда открыл глаза, увидел, что Тхань ведет отца к столу. Усадив Нгуен Ван Хоа, молодой учитель взял руки Тхиена и Дэна, положил поверх руки старика и заговорил по-вьетнамски. Его длинные фразы звучали как молитва. Нгуен Ван Хоа начал дрожать, Тхиен тоже. Мурашки побежали по телу и у Дэна: казалось, он уцелел в боях именно для того, чтобы увидеть миг, когда дитя воина объединяет бывших врагов. В пряно-сладковатом запахе благовоний чудилось, будто вокруг них собралось еще много мертвецов: и вьетнамцев, и их противников. Среди них были члены экипажа Эшленда – Эд, Нил, Регги – и дети, которых они убили. И все они держались за руки и молились друг о друге. Молились о мире.

* * *

Линда села рядом с Дэном на каменную скамью в саду под сенью деревьев. Над головами у них щебетали птицы, с одного желтого цветка на другой перепархивали бабочки. Оставшиеся в доме Тхиен и Тхань с головой ушли в разговор.

– Правда же, Тхань невероятный? – спросила Линда.

Дэн кивнул. Он записал электронный адрес учителя вместе с номером телефона и пообещал, что доктор Хох с ним свяжется.

– Когда Тхань стал молиться, я тоже присоединилась. – Линда смотрела в зеленую крону, будто ища там ответы. – И обнаружила, что думаю про Фонга и его семью. Тхань, Фонг… оба они унаследовали от нас ужасы войны. Помнишь, что я сказала Тханю? Что мы приехали возместить ущерб. Нужно сдержать слово.

Дэн почувствовал, что может вот-вот расплакаться, и покачал головой.

– В чем дело? – спросила Линда.

– Во всем сразу. В этом месте. Не уверен, но, кажется, мой вертолет разбился недалеко отсюда.

– Это когда тебя ранили?

Эшленд утвердительно прикрыл глаза. В свое время он не хотел говорить матери о крушении вертолета, но ее известили, пока он лежал в госпитале, поэтому Линда, конечно, знала тоже.

– Ты уже готов поговорить о том, что тогда произошло на самом деле? Тебе станет легче, – мягко сказала Линда.

Дэн поцеловал жену в лоб. Когда‐то он возвел между ними стену, и не одну. Теперь нужно было разрушить преграды. Линда накрыла его ладонь своей, и он стал смотреть на их руки в пятнах старческой пигментации. Неизвестно, сколько еще лет отведено им с женой, чтобы они могли быть вместе, вот так, держась за руки. Эшленд глубоко вздохнул.

– Это случилось двенадцатого декабря шестьдесят девятого года, – начал он. – В тот день нам дали задание забрать группу глубинной разведки, ГГР, как мы это называли. Они радировали нам свои координаты и сообщили, что всё чисто. – Дэн не сводил взгляда с раскинувшихся перед ними рисовых полей. – Я приближался к месту посадки, не зная, что его окружает множество вьетконговцев.

Линда сжала руку мужа.

– Я почти сел, и тут разверзся ад. Пока наших людей уничтожали на земле, мой вертолет подбили из калаша. Враги лупили из миномета, вокруг взрывались гранаты. Если бы хоть одна прилетела в мой «Хьюи», нам всем пришел бы конец. Посадочная площадка оказалась очень маленькой, вокруг высокие деревья, и я не смог быстро поднять вертолет. К тому же шел страшный ливень…

Эшленд закрыл глаза. В тот день он был не в лучшей форме. Накануне они с Ким ужасно поругались из-за какого‐то пустяка. Он швырнул в нее банку пива и попал в голову, а потом уехал на базу, так и не извинившись. И в результате всю ночь провертелся в постели.

– А потом? – посмотрела на него Линда.

– Стрелка и командира экипажа убили почти сразу. Пока я пытался вытащить нас из засады, старший пилот запросил авиационную поддержку. Я думал, удастся дотянуть до базы, но двигатель оказался так сильно поврежден, что мы очень скоро упали. Не помню, как это было, а потом я очнулся и увидел, что старший пилот… что он тоже погиб. – Он не мог сказать Линде, что ветка дерева пришпилила Регги Макнейра к сиденью, насквозь пробив грудь.

Жена прижала ладонь ко рту.

– Все эти годы я гадал, чем заслужил жизнь. Это ведь я… это моя вина…

– Ты не виноват. Нет! – прошептала Линда. – Думай не о тех, кто погиб, а о тех, кого ты спас. Пожалуйста. Помнишь, Дэвид навестил нас через год после того, как ты вернулся? Он сказал мне, что ты рискнул жизнью, чтобы его спасти. И Том – он до сих пор шлет тебе открытки к каждому Рождеству.

Линда была рядом, старалась помочь ему, слушала, и Дэн понял, как сильно ее любит. И все же, рассказывая о крушении вертолета, Эшленд надеялся избавиться от груза вины, однако тот никуда не делся. Дэн не смог заставить себя рассказать жене о школьниках, в убийстве которых участвовал за две недели до того, как погибли и сгорели товарищи, которых он оплакивал. Возможно, в случившемся и впрямь не было его вины. Возможно, дело в том, что Ким называла кармой. Его кармой.

При Дэне так и остался груз вины за смерть этих вьетнамских детей. И за собственного ребенка, которого он бросил.