Сайгон, 1969 год

Чанг отступила от солдата еще на шаг. Ни за что она не пойдет с ним в заднюю комнату!

Мадам-тигрица прищелкнула языком.

– Ну-ну, не будь такой глупышкой. Тебе повезло, что ты ему понравилась. Посмотри, какой он красавчик. И какой молодой.

– Но, мадам, он ведь пьяный.

– Она девственница? Ее вишенка еще цела? – спросил солдат мадам-тигрицу, покачиваясь в такт музыке и не сводя глаз с груди Чанг.

– В этом никаких сомнений. Свеженькая, только из деревни.

Клиент вытащил несколько купюр:

– Возьму короткое время.

Мадам-тигрица подтолкнула Чанг локтем:

– Тут много денег, бери. На первый раз билетик покупать не нужно.

– Нет. – Чанг отступила еще на шаг.

– Совсем дурочка или как? – Мадам схватила Чанг за руку, впилась длинными ногтями в кожу. – Это один из наших лучших клиентов. Никому не позволено его огорчать. – Она потрепала Чанг по щеке. – Ну давай, красотка… клиент нетерпеливый. Смотри, уже на других девушек поглядывает.

– Мадам, я не хочу.

Хозяйка заведения попыталась сунуть деньги в ладонь Чанг:

– Для начала мне даже комиссионных с тебя не надо.

Девушка вырвала руку и замотала головой.

– Думаешь, слишком хороша для этого? – прошипела мадам. – Мне казалось, ты хочешь помочь родителям расплатиться с кредиторами.

– Хочу, но…

– Ладно, не буду больше тебя уговаривать. Сколько клиентов было у тебя сегодня, а? Один! И он не так много и выпил. – Она махнула в сторону Кюинь, которая флиртовала с каким‐то мужчиной. – Смотри, как хорошо справляется твоя сестра. Это ее третий клиент. Она уже выполнила норму. Похоже, тебе придется вернуться в деревню, а ей я разрешу остаться.

Мадам-тигрица вернула деньги солдату, встала на цыпочки и шепнула что‐то ему на ухо. Он покачал головой и пошел к бару, по дороге обхватив за талию одну из девушек. Они начали танцевать.

Чанг нашла свободный столик, села и принялась ждать, не сводя глаз с входной двери, однако новые клиенты не появлялись. Дела у Кюинь действительно шли хорошо: мужчина покупал ей один сайгонский чай за другим. На душе у Чанг становилось все тяжелее. Она не может бросить тут сестру совсем одну. Нужно остаться, нужно оберегать Кюинь.

Часы над входом показали половину десятого, и она закусила губу. У нее совсем немного времени, а потом бар закроется и начнется комендантский час. Чанг нашла мадам-тигрицу.

– Задняя комната, мадам, она ведь только для личных разговоров?

– Тебе не придется делать ничего такого, чего ты не захочешь. – Хозяйка повернулась к бармену и закричала: – Тут еще налить просят! Ты что, ослеп и оглох?

Закончив танцевать, солдат вернулся к Чанг и сделал рукой жест в сторону задней комнаты. Чанг закрыла глаза и кивнула, чувствуя, как на шее выступает холодный пот. В комнате было почти темно. С выстроившихся рядком диванов доносились приглушенные голоса других парочек. Чанг сложила руки на груди.

Солдат похлопал по дивану и по-вьетнамски попросил ее сесть рядом. Выполняя его просьбу, девушка велела себе сохранять спокойствие. Пока они будут разговаривать, ничего дурного этот парень не сделает.

– Ты хорошо говоришь по-вьетнамски, – начала она. – Где ты учился? Я могу помочь тебе подправить произношение.

Солдат придвинулся ближе, и щеки Чанг коснулись влажные губы. Изо рта у клиента сильно пахло спиртным. Чанг попыталась оттолкнуть его.

– Мадам обещала, что мы просто побеседуем.

– Гм, побеседуем? Беседы я тоже люблю. – Его рука легла на бедро девушки, скользнула под юбку.

– Нет. – Она попыталась встать, но клиент немедленно закинул ногу поперек ее коленей. Тяжелое тело навалилось на Чанг, ей захотелось закричать, но она боялась разозлить мадам-тигрицу.

– Тс-с. – Солдат погладил ее по лицу. – Нельзя мешать остальным.

– Пожалуйста… я не хочу тут находиться.

– Ну что ты, милая, будь пай-девочкой. – Он потянулся к ее блузке.

Чанг снова попыталась встать, но сильные руки не дали ей этого сделать.

– Тебе повезло, что у меня хорошее настроение, – хохотнул солдат. – Первый раз с мужчиной? Твоя стыдливость меня заводит. Просто сиди тихо. Ты же хочешь, чтобы мадам тебя похвалила?

Он больше не лапал ее, но нога по-прежнему лежала у нее на теле. Чанг почувствовала, как клиент возится с одеждой, услышала звук расстегиваемой молнии.

– Потрогай меня. – Солдат взял ее ладонь и положил себе на грудь. Рубашка оказалась расстегнута, и волосы на груди напомнили Чанг о ручной обезьянке, которую соседи держали у себя в садике. Девушка содрогнулась и подалась назад. – Пожалуйста, милая. – Он поймал ее руку и направил вниз, к своему паху.

– Нет, – шарахнулась в сторону Чанг. Кровь прилила к лицу. Неужели она коснулась интимной части мужского тела?

– Не будь такой застенчивой, малютка, – тяжело дыша, шепнул мужчина. Прежде чем Чанг успела хоть как‐то отреагировать, он обхватил ее, прижал к себе и крепко поцеловал в губы. Она сопротивлялась, но когда поцелуй прервался, обнаружила, что ее лицо прижато к потной груди. Повернув голову, чтобы вдохнуть, Чанг увидела в полумраке, как рука солдата ходит в паху туда-сюда.

Почувствовав отвращение, она зажмурилась. Тело солдата напряглось и словно окаменело. Он начал стонать, зашептал по-английски какие‐то слова. Будто кого‐то звал. Может быть, свою девушку, иначе откуда бы в голосе взяться такой нежности?

Чанг закусила губу, чтобы не закричать. Она думала о Хиеу, который сотни раз провожал ее из школы домой, а потом – из дома на рисовое поле. Она ни разу не позволила юноше до нее дотронуться. Они даже не целовались. Ей хотелось быть хорошей девочкой и остаться девственницей до брачной ночи, блюсти себя, сохраняя четыре женские добродетели, которым научила ее мама.

Солдат содрогнулся, и в лицо ей брызнуло что‐то горячее, липкое. Чанг отвернулась, боясь, что ее вот-вот вырвет.

* * *

Когда бар закрылся, Чанг вышла в ночь. Пустую улицу освещали лампочки, свисавшие с высоких металлических столбов. Налетевший ветер взметнул клочок бумаги к черному, усеянному огоньками осветительных снарядов небу. Вот бы тоже взлететь, как эта бумажка, выше фонарей, выше месяца в небесах! Только тогда Чанг смогла бы остаться наедине со всей тьмой этого мира.

Кюинь шла впереди с другими девушками. Старшая сестра чуть отстала, опустив голову и вспоминая сегодняшний вечер. Выскочив из задней комнаты, она заперлась в туалете, хорошенько поплакала и вернулась в бар. Там она просто сидела и смотрела, как Кюинь разговаривает с очередным мужчиной. Если сестра поворачивалась к ней, Чанг отводила взгляд, потому что не могла больше смотреть той в глаза.

Она подумала о доме и едва сдержала слезы. Когда проблемы с кредиторами только начались, она злилась на родителей за то, что пошли на поводу у мошенника. Но потом все обдумала и поняла: папа и мама всю жизнь старались дать дочерям лучшее, что только возможно в их положении. И мечтали заработать достаточно денег, чтобы отправить девочек на учебу за границу. Это и стало их ошибкой.

Кто‐то из идущих впереди остановился, поджидая ее.

– Мадам сказала, вы обе хорошо справились, – сообщила Хан. – Заработали достаточно, так что можете остаться. Молодцы!

– Почему ты меня не предупредила? – процедила сквозь зубы Чанг.

– О чем?

– О задней комнате.

– О, кто‐то уже позвал тебя туда? Повезло.

– Ты должна была предупредить, Хан.

– Да ладно тебе, Чанг. Мы называем ее комнатой развлечений. Идешь туда, развлекаешься со своим солдатом и получаешь за это деньги! Разве не здорово?

– Нет, Хан. Я не хочу делать то, чем там занимаются.

– Хочешь сказать, что ты лучше нас? – фыркнула Хан. – Слушай, я знаю, ты не в курсе, но мальчики и девочки сплошь и рядом занимаются таким друг с другом. Это называется доставлять удовольствие. Разве тебе не понравилось, когда он тебя ласкал?

Чанг отвернулась. До чего отвратительные вещи говорит Хан! А она‐то считала подругу чистой. И доверяла ей.

– Ты не дала ему делать с тобой все, что он захочет? – ахнула Хан. – Ну… надеюсь, он все же заплатил тебе. Я так понимаю, у тебя никогда не было парня, но скоро ласки тебе понравятся. Понимаешь… мужчины тоже умеют доставить нам удовольствие.

– Хан, прошу тебя…

– Слушай, я просто честна с тобой. Пора тебе понять, что солдаты не только выпить хотят. Их интересует наше тело. Чем счастливее мы их делаем, тем больше они платят.

Чанг сердито посмотрела на Хан.

– Я не шлюха. И не хочу ею становиться.

Та сбавила шаг, открыла рот, и Чанг подумала, что сейчас оттуда польются злые слова. Но подруга, глядя в землю, покачала головой. Между ними воцарилось натянутое молчание. Потом Хан испустила глубокий вздох и подняла взгляд.

– Можешь называть меня шлюхой, Чанг, но я горжусь тем, что делаю для своей семьи. А эти американские военные приехали сюда, чтобы защитить нас от дикарей-коммунистов. Хочешь верь, хочешь нет, но мне нравится доставлять им радость. Так что давай, зови меня как угодно. – И она ускорила шаг, чтобы догнать остальных девушек.

* * *

Чанг лежала на полу поверх циновки из осоки, и все тело у нее ныло. Рядом посапывала Кюинь. Чанг закрыла глаза, но в мозгу вновь и вновь проносились образы: вот плачет усатый военный, вот стонет высокий, вот Тина называет ее младшую сестру уродливой, как свинья, вот Хан стоит на улице, ссутулив плечи. Девушке представлялось, как лежит в постели исхудавший отец, как мать гнет спину на рисовом поле, как кредиторы врываются в дом и забирают все самое ценное. Как мертвые тела валяются вдоль деревенской улицы после отчаянного боя между частями вьетконговцев и республиканской армии, как ясным воскресным деньком висит на тамариндовом дереве труп подозреваемого в пособничестве людям Хо Ши Мина. Эти картины стояли перед глазами, заполняли мозг, и в груди разливалась боль. Чанг села, тяжело дыша и обхватив себя руками.

Нужно успокоиться. Она глубоко вдохнула, наполняя легкие воздухом, а потом медленно выдохнула. Когда она проделала это несколько раз, сердце перестало частить. Чанг уставилась на балкон. Чтобы было не так жарко, дверь туда была открыта, и звуки ночного Сайгона проникали в комнату. Плач ребенка, голос матери, напевающий колыбельную. Собачий лай. Петушиное кукареканье. Шуршание шин промчавшегося по улице велосипеда, тихий звонок велорикши. Чьи‐то быстрые шаги; возможно, это прошел мимо уличный торговец. Гул самолетов с авиабазы. Гудок поезда, который быстро поглотила тьма.

В глубине комнаты раздался шорох. Чанг обернулась. С кровати слева от нее поднялась какая‐то тень и направилась к балкону. Чанг последовала за ней, стараясь не разбудить Кюинь. Небо снаружи все еще горело от осветительных снарядов, которые взрывались и зависали в воздухе на несколько минут. Мать пришла бы в восторг, увидев сразу столько красивых огоньков. А из их белых парашютиков она сшила бы наволочки и приспособила бы алюминиевые патроны под хранение нужных мелочей.

Балкон был узкий, прохладный, едва освещенный стоящим в нескольких метрах от дома уличным фонарем. У находившейся там девушки перед лицом мерцала красная точка.

– Не знала, что ты куришь, – прошептала Чанг.

Хан обернулась.

– Не спится?

Чанг покачала головой.

– Прости, что сказала это слово… Ты знаешь какое.

– Правильное слово. Я такая и есть. Шлюха. – Подруга затянулась, выдохнула дым.

– Можно попробовать? – спросила Чанг.

– Зачем? Это вредно, – ответила Хан, но протянула ей сигарету.

Чанг попыталась скопировать ее движения, но, когда вдохнула, горечь наполнила рот и горло. Девушка закашлялась и чуть не подавилась, а подруга со смехом похлопала ее по спине.

– Все нормально?

Чанг кивнула. В глазах у нее стояли слезы. Держа сигарету между пальцев, она уставилась на красную точку.

– Хан, я благодарна, что ты помогаешь нам зарабатывать. Просто я не ожидала ничего такого. Ты говорила, нужно будет только пить сайгонский чай. Я ухватилась за твои слова, из-за них мы с сестрой и решили взяться за эту работу.

– А ты приехала бы сюда, если бы я все тебе рассказала? Ну вернешься ты домой, и что? Всю жизнь будешь на рисовом поле горбатиться? – Хан выхватила у подруги сигарету и затянулась, отчего красная точка стала ярче. – Я поставила на карту свою работу ради того, чтобы привезти вас с Кюинь в бар. – Она выпустила клуб дыма. – Но если хочешь завязать, просто поезжай домой. Прямо с утра и отправляйся.

Чанг сглотнула. Вдобавок к деньгам в конверте, которые она оставила матери, ей пришлось одолжить у Хан некоторую сумму на автобусные билеты, рикшу и вчерашний ужин – тарелку супа с лапшой на тротуаре перед баром.

– Мы с Кюинь посчитали заработки. Получилось хорошо, но нам понадобится еще неделя, чтобы вернуть тебе долг.

– Знаешь, в школе ты училась гораздо лучше меня, – заметила Хан, качая головой. – Ты очень старалась, и я всегда думала, что ты сможешь выбиться в люди.

Чанг потянулась к сигарете. Вторая затяжка показалась уже не такой горькой.

– Если у меня будут деньги, – она снова закашлялась, – я смогу учиться дальше и осуществить свою мечту.

– А ты хочешь учиться?

– Конечно. Я по-прежнему надеюсь стать врачом. – Чанг закрыла глаза. Врачи спасли жизнь ее отцу, но они могли бы сделать и больше: поставить его на ноги, не говоря уже о том, чтобы вылечить от незримых ран, оставшихся в душе. Она повернулась к Хан: – Я сыта по горло бедностью, осаждающими нас кредиторами и тем, что вечно не хватает еды. – Она устремила взгляд к горизонту. Если вернуться домой, ее будущее окажется похоронено в грязи рисового поля. – Я думаю… думаю, что, наверное, должна попытаться. Если все пойдет хорошо, я, может, и справлюсь. А когда война окончится, смогу поступить в мединститут.

– Хороший план, Чанг… или называть тебя Ким?

– Ким существует только в баре. – Чанг провела пальцами по металлическим перилам. – Мне нужно зарабатывать. Научишь?

– Ого! Всего пару минут назад ты собиралась уехать. – Подруга проводила глазами аэроплан, промчавшийся у них над головами.

– Знаю, но даже если я уеду, Кюинь останется тут. Как говорится, когда бросаешь копье, иди за ним следом.

– А не будешь потом меня винить?

– Думаю, я скорее пожалею, если сейчас хотя бы не попытаюсь.

Хан тряхнула головой.

– Ну ладно… Я уже говорила, большинство солдат гонятся за удовольствием. Подскажу тебе кое-что. Если американец спрашивает, цела ли твоя вишенка, он хочет знать, девственница ли ты. В таких случаях нужно изображать застенчивость, закрыть лицо руками и притвориться, что ничего не понимаешь. Чем невиннее будешь выглядеть, тем больше шансов, что он поверит, будто у тебя еще не было секса. И заплатит три доллара за короткое время.

– Это значит, что нужно будет пойти с ним в заднюю комнату? – Чанг вспомнила о высоком американце, который дал ей четыре доллара.

– Правильно. А когда говорят про долгое время, имеется в виду отдельный кабинет или отель. В таком случае оплата удваивается.

Чанг содрогнулась. Должно быть, долгое время означает настоящий секс.

Хан стряхнула пепел со своей сигареты.

– Поверь, секс – это не обязательно плохо. Если расслабишься, даже получишь удовольствие.

Чанг зарделась, услышав произнесенное вслух слово «секс». До сих пор никто не говорил с ней о подобных вещах. Это была запретная тема, знания о которой девушка получала лишь после брачной ночи.

– Как я сказала, мужчины могут сделать нам приятное, – добавила Хан, и Чанг поежилась при мысли о волосатой груди американского солдата и запахе, которым тянуло у него из промежности. – И за короткое время, и за долгое мадам получает шестьдесят процентов нашего заработка. – Хан выпустила дым через ноздри. – Это много, но нам без нее не обойтись. Она нас защищает, и лучше тебе не знать, сколько тут всяких психов… А еще мадам дает взятки, чтобы добыть каждой из нас удостоверение личности, например. Без специального документа полицейские могут арестовать нас в баре или на улице, когда мы возвращаемся домой поздно вечером.

– Ты будто ходишь по горящему канату, Хан!

– Поверь, ничего с нами не случится. Я слышала, наш бар защищают giang hồ – бандиты, за которыми мы как за каменной стеной, пока им денежки текут. У нашей мадам хорошие связи, а ее муж – высокопоставленный чиновник. Ты ей вроде бы понравилась, так что смотри, не заставляй ее изменить свое мнение. – Хан бросила окурок на улицу внизу.

– Погоди-ка. Ты говоришь, мадам нас защищает. А как же девушка, которую избили хулиганы?

– Их наняла Тина. Поэтому мадам не стала вмешиваться.

Чанг закусила губу. Работа оказалась сложнее и опаснее, чем она представляла.

– Понимаешь, я тут думала про Кюинь. Не хочу, чтобы она ходила в заднюю комнату или проводила ночи неизвестно с кем. Она ведь моя младшая сестра. И поскольку она вечером нечаянно поссорилась с Тиной…

– Разреши мне переговорить с Тиной и помирить вас, – предложила Хан. – А что уж там Кюинь решит насчет мужчин… тебе не кажется, что тут выбор за ней? Она умная и, похоже, знает, что делает.

– Она слишком молода для серьезных решений. Пожалуйста, помоги мне за ней присмотреть.

Хан кивнула.

– Ты не боишься забеременеть? – спросила Чанг. – Ведь если у меня появится ребенок до брака, родители просто умрут…

– …со стыда, знаю-знаю. Но есть же резинки. Если удастся убедить мужчину ими пользоваться, никаких детей не будет.

Глаза у Чанг расширились.

– Конечно, я только здесь узнала, как ими пользоваться, – хихикнула Хан. – Когда парень надевает резинку на эту свою штуковину, прежде чем в тебя войти, ты не забеременеешь. И никаких вредных микробов от него тоже не подхватишь.

– Что за вредные микробы?

– Жуткая пакость: от них там, внизу, болит и чешется. Но некоторые мужчины резинок не любят. И если настаивать, могут разозлиться и не заплатить.

Чанг покачала головой.

– Ты занимаешься этим и не боишься, что твой будущий муж обо всем узнает?

– Интересно, как?

– Ну… в первую ночь у тебя не пойдет кровь.

Хан только отмахнулась:

– Это легко подделать, ты разве не знала? Взять, например, кровь курицы… Мужчины куда тупее, чем ты думаешь. – Она зевнула. – Я упомянула медсестру. Она осматривает нас каждые две недели, чтобы убедиться, что никто ничем не заразился. Мужчины приходят в наш бар, потому что знают: мы здоровы.

– Мужчин она тоже проверяет?

– Было бы здорово… Но, похоже, считается, что болезни переносим только мы, девушки.

* * *

На следующий день Хан попросила сестер прийти на работу пораньше: она хотела познакомить их с другими девушками из бара.

– Поговорите с ними, пока еще не накрашены. Пусть думают, что они красивее вас, – проинструктировала она. – И не забудьте сказать, что вы знаете правила и не будете отбивать у них парней.

По дороге в бар Хан рассказала, что конкуренция в баре – дело обычное, ведь каждая из девушек должна бороться за собственное выживание. Большинство женщин, которые работают в «Голливуде», приехали из глубинки. У одних на войне убили отцов и братьев, другие просто слишком бедны.

Когда подруги пришли в бар, Тина еще не объявилась, и Чанг почувствовала, как расслабляются напряженные плечи. Кюинь присоединилась к компании, расположившейся за столом в центре зала, а старшая сестра направилась к другому столику и поклонилась трем сидящим возле него работницам. Две из них были девушками приблизительно ее возраста, третья – женщина за сорок. Все они красились. Более взрослая женщина указала ей на пустой стул, мол, присаживайся.

Одну из девушек звали Лан, ее подругу – Чинь, а женщину средних лет – Онь.

– Значит, ты вчера первый день вышла, да? – пудрясь, проговорила Лан. – Ну и сцену ты устроила! С американцем, который звал тебя в заднюю комнату.

Чанг опустила взгляд к столешнице, на которой остались водяные разводы. Она опасалась, что будет навсегда запятнана мужчинами, которые прикоснутся к ней в баре.

– Вид у тебя смущенный. – Онь накрасила губы ярко-алой помадой. – Тебе стыдно тут работать?

Чанг хотела кивнуть, но побоялась обидеть женщину и вместо этого произнесла:

– Сестры, могу я спросить, как вам тут живется?

– Говорят, ты приехала из маленькой деревушки, как и я, да? Тогда дай скажу тебе кое-что, – начала Лан, нанося тушь на густые ресницы. – Мне кажется, я тут стала свободной. Мы развлекаемся, зарабатываем, и нам незачем весь день напролет пахать под жарким солнцем, как буйволам каким‐нибудь.

– Раньше мне приходилось трижды в день готовить еду. – Чинь приколола к длинным черным волосам цветок плюмерии. – Родители и младшие братья распоряжались мною, как будто я им служанка, считали меня мусором, обзывали тупой и бесполезной. Но знаешь, теперь они смотрят на меня совсем другими глазами, ведь я посылаю им немалые деньги. Даже тарелку за собой не позволят отнести в кухню после еды, когда я приезжаю их навестить. – И она засмеялась.

– Ну а я не такая, как эти молодые пичужки, я родилась и выросла в городе, – сообщила Онь, подтягивая лифчик так, чтобы груди казались еще внушительнее. – И к тому же не была девственницей, когда пришла сюда работать. Вначале я опасалась, что слишком стара, но выяснилось, что некоторым парням нравятся опытные женщины. – Она брызнула духами на правое запястье и потерла его о левое. – У меня трое детей от мужа-вьетнамца, понимаешь? Хотела бы я, чтобы он сам их обеспечивал, но он только пьянствует и играет в азартные игры, сам не свой до них. То, что я тут зарабатываю, идет на еду, одежду и образование детей. Есть ли у моего мужа возражения? Конечно, есть, но пока он не приносит в дом достаточно денег, чтобы обеспечить семье достойную жизнь, пусть держит рот закрытым.

Прямота товарок поразила Чанг. Она проговорила бы с ними весь день напролет, но тут вернулся высокий американец. Он пришел за ней, и только за ней, ни о ком больше и слышать не хотел. Чанг выложила на стол колоду карт и предложила сыграть, но американец лишь покачал головой. В девять вечера Чанг посчитала, сколько порций чая купили ей клиенты. Оказалось, всего три.

В задней комнате она не позволила высокому раздеть ее, но согласилась касаться его тела там, внизу, пока он не содрогнулся и не застонал. Чанг попыталась убедить себя, что все это освобождает ее и придает уверенности в себе, как говорили девочки, но почувствовала только, как к горлу подступает желчь.

Она легла спать, прижав к груди десять американских долларов. Сегодня высокий дал ей целых пять – в деревне ей удалось бы заработать столько лишь за много дней тяжкого труда.

Когда Чанг пришла в бар на следующий вечер, в раздевалке стояла суета. В одном ее конце, как обычно, переодевались работницы, а в другом на столе лежала абсолютно голая ниже пояса девушка. Между ее широко раскинутыми ногами стояла пожилая женщина и направляла луч света прямо ей в промежность. Чанг оттащила сестру в сторонку.

– Ты точно на такое согласна?

– А почему нет? – пожала плечами Кюинь. – Помнишь зи Винь из нашей деревни? Я хотела стать, как и она, акушеркой, поэтому часто ходила мимо ее дома и как‐то раз незаметно заглянула в окно, там занавеска сдвинулась. Зи Винь точно так же осматривала пациентку.

– Я не только про это. Работать здесь, э-э…

– И как мне, по-твоему, поступить? Сбежать домой к ба и ма, сидеть там и плакать? – закатила глаза Кюинь.

Стол был накрыт белой тканью. Когда подошла очередь Чанг, она опустилась на него голым задом и содрогнулась.

– Ляг на спину, – велела медсестра.

– Я еще не была с мужчиной, тетушка, – приподнялась на локтях девушка. – Вы, пожалуйста… поосторожнее.

Медсестра повернулась к своему металлическому подносу. На глаза Чанг навернулись слезы, она чувствовала себя лежащей на разделочной доске рыбой, которую вот-вот выпотрошат.

– Без этого не обойтись. Осмотр займет меньше минуты, и я сделаю все аккуратненько, – пообещала медсестра, надевая перчатку.

Чанг дернулась, когда медсестра потянулась к ее паху, потом почувствовала, как рука в перчатке вторгается прямо ей внутрь, и от боли закусила ворот рубашки.

Эта боль не проходила, пока Чанг сидела в баре, флиртовала с мужчинами и смеялась вместе с ними. Смеялась, даже не понимая, о чем они говорят. Вечер тянулся бесконечно.

На другой день в бар явилась полиция, потому что Тину нашли в ее съемной комнате с перерезанным горлом. На жаре тело уже успело подгнить.

– Вьетнамские бандиты постарались, – заявила Хан. – Если играть с огнем, в конце концов поджаришься.

– Я думаю, ее ограбили, – предположила одна из девушек, – уж больно много долларов у нее набралось. Сама виновата: надо скрывать, если у тебя водятся деньжата.

– Не говори плохо о мертвых, – свирепо уставилась на нее Онь. – Тина заслуживает нашего уважения.

– Да за что ее уважать? За то, что со всеми скандалила? – Кюинь тряхнула волосами и еще раз провела помадой по губам.

– Вы знали, что Тина была неграмотной? – Онь покачала головой. – Ее родители считали, что если девочка научится читать и писать, то обязательно ввяжется в любовную переписку с парнями и наживет себе неприятности. Поэтому вместо школы ее послали знаете куда? В богатую семью служанкой. Когда Тине было четырнадцать, хозяин дома изнасиловал ее, а в пятнадцать она сбежала в Сайгон.

– Вот почему она была такой агрессивной! Просто защищалась так. – Чанг прижала руку к груди.

Вечером она жгла в память о Тине благовония и жалела о размолвке, которая у них случилась. Если бы Тина осталась жива, Чанг могла бы с ней подружиться. Как же хорошо, что их с Кюинь родители не обращали внимания на насмешки соседей и отправили дочерей в школу! А ведь были времена, когда мужчины-земляки убеждали их отца, будто девушке с образованием трудно выйти замуж, ведь никому не нужна жена, которая знает больше мужа.

Теперь Чанг как никогда утвердилась в желании побыстрее заработать достаточную сумму, чтобы выплатить родительские долги и освободиться. Она соглашалась удаляться в заднюю комнату с мужчинами, которых успела изучить и которые смирились с тем, что она не занимается сексом. Чанг руками доводила их до оргазма. Но если кто‐то просил ее уединиться с ним на долгое время, качала головой. Каждый доллар был на счету, однако Чанг гордилась своей девственностью.

Она не говорила с Кюинь о задней комнате, однако приглядывала за младшей сестрой. К счастью, та никуда не удалялась из бара, успешно привлекая клиентов, готовых ради нее без конца покупать выпивку. Английский у нее определенно был куда лучше, чем у Чанг.

Две недели спустя они смогли вернуть Хан долг. Через месяц начали посылать деньги домой. Как прикинула в уме Чанг, им понадобится чуть больше года, чтобы расплатиться за родителей с кредиторами.

Каждый день она занималась английским, разговаривая с Кюинь и со своими клиентами. А еще наблюдала за другими девушками, перенимая у них приемчики, чтобы завлекать американцев. Теперь она подмигивала военным, покачивала бедрами, позволяла клиентам поглаживать ее тут и там, если те достаточно активно покупали спиртное, и бросала тех, кто слишком скупился. Ее чаевые увеличились.

Каждый вечер, вернувшись домой из бара, Чанг терла себя кусочком ароматного мыла, чтобы соскрести грязь чужих прикосновений. Потом брала книгу и сворачивалась калачиком на полу рядом с Кюинь. Она перечитала всё, что привезла из деревни, и взялась за новые томики, купленные уже здесь. Книги переносили девушку в другой мир, очищали. Уходя с головой в истории героинь, что жили и в древние времена, и в наши дни, в истории сестер-воительниц Чынг, императрицы Нам Фыонг, поэтессы Хо Суан Хыонг, Чанг напитывалась их силой. И брала пример с младшей сестры, которая считала проведенное в баре время притворством, представлением, и начинала храпеть, как крестьянин после целого дня тяжелой работы, стоило только донести голову до подушки.

Через полтора месяца они с Кюинь переехали в комнатушку, которую сняли вместе с тремя другими девушками. Бо́льшую часть дохода обе сестры откладывали для родителей, но иногда покупали вещи, необходимые для работы: одежду, косметику, обувь и украшения. А еще занимались английским с преподавателем, тоже рассматривая это как инвестицию.

Они учились по утрам, работали днем и вечером. Старались подражать самым популярным девушкам из бара и постепенно сами стали популярными. Все больше солдат, приходя, спрашивали «сестер». И как только количество сайгонского чая, заказанного для Чанг, стало расти, мадам-тигрица прекратила шпынять девушку.

Чанг улыбалась, помогая младшей сестренке складывать в стопку деньги, предназначенные для отправки родителям. Она написала ба и ма длинное письмо о том, как им с Кюинь нравится работа в офисе. «Наша американская начальница очень к нам добра. Она никогда не кричит и учит нас английскому, – сообщала в письме Чанг. – Пожалуйста, не забудьте купить себе хорошей еды. Через несколько недель мы пришлем еще денег на погашение долга».

Перечитав написанное, Чанг сама удивилась тому, как складно теперь лжет. И никаких тяжелых чувств, которые она вроде бы должна испытывать; наоборот, все тело странно легкое, как крылышко бабочки. Родители пожертвовали ради нее всем, и Чанг с гордостью отвечала им тем же. В ту ночь она спала, как непроклюнувшийся рисовый росточек, а когда пробудилась, поняла, что внутри у нее зародилась новая решимость.

Через девять недель после отъезда сестер из дома пришло письмо. Чанг целовала строки, написанные рукой матери, и по щекам у девушки текли слезы: последняя операция отца прошла успешно. «Скоро он снова будет учиться ходить, – сообщала ма. – Вы можете в это поверить? И все благодаря вам, девочки. Но мы без вас скучаем. Когда вы сможете навестить нас?»

Чанг не посмела дать матери свой настоящий адрес, воспользовавшись вместо этого адресом дяди Хан. Тот жил далеко от бара, зато у него был мотоцикл. По договоренности, он немедленно доставлял письма и получал за это тысячу донгов, что его устраивало: работа на стройке подсобником оплачивалась не слишком хорошо, к тому же дядя тоже воевал и был ранен, в легких у него до сих пор сидело несколько осколков.

Теперь каждый вечер перед сном Чанг перечитывала письмо от матери. Ей хотелось немедленно вскочить в автобус и поехать домой, однако она боялась, как бы родители не почувствовали запах американских солдат, который словно бы исходил от ее кожи.

Она надеялась, что мама упомянет Хиеу, но о нем не было ни слова. Однажды Чанг приснилось, что юноша приехал в Сайгон и ищет ее. Глупо, конечно. Наверняка у него уже появилась другая девушка. Хиеу был единственным сыном в семье, и его родители хотели, чтобы он как можно скорее женился и произвел на свет мальчика, тогда их род не угаснет. В конце концов, даже само имя Хиеу означает «преданный родителям». Отныне Чанг должна забыть этого парня.

На работе она все время высматривала усатого, своего первого клиента. Хотелось узнать, все ли у того в порядке, ведь он показался таким грустным. И, в отличие от остальных военных, не навязывался ей. Чанг буквально преследовало его печальное лицо и то, как он разговаривал сам с собой.

Шла середина третьего месяца работы в баре, когда Чанг увидела, как в «Голливуд» вошел белый мужчина. Футболка и джинсы обтягивали молодое тело. Разглядев сквозь завесу табачного дыма его лицо, она почувствовала, как подпрыгнуло сердце: именно этот парень приходил тогда с усатым.

– Сейчас вернусь, – сказала она клиенту, пузатому типу, который курил и трепался со своим соседом.

Пузатый кивнул и на дорожку ущипнул ее за задницу. Чанг поспешила к парню, едва не споткнувшись на высоких каблуках.

– Твой друг, где? – выпалила она.

Оказавшись рядом с парнем, Чанг разглядела, какие усталые у него глаза; их взгляд бродил по бару, будто выискивая что‐то, а потом наконец остановился на ней.

– Твой друг, где? – повторила девушка.

– Что?

– Твой друг.

– Какой?

– Тот, у которого усы. – От расстройства она перешла на вьетнамский.

Парень покачал головой.

– Твой друг, где? – Чанг пальцами изобразила усы над своей верхней губой.

– Усатый? – прищурился парень.

– Да. У-сыта. Ваш друг у-сыта.

– Ты имеешь в виду Джимми?

– Я не знать его имя. Он у-сыта. Он, я, – и она изобразила, что выпивает.

– Да, помню. Джимми с тобой разговаривал.

– Где Джимми?

Прежде чем парень успел ответить, кто‐то схватил Чанг за руку и потянул назад. Она врезалась в пузатого. Тот схватил ее за плечи, развернул к себе лицом и стал орать. Она не разобрала слов, кроме одного: «сука», chó cái. Молодой сказал что‐то пузатому, и тот переключился на него.

Рядом с Чанг тут же возникла мадам-тигрица с красным от гнева лицом.

– Ким, что я тебе говорила? Никогда не флиртуй сразу с двумя. Никогда!

– Но, мадам, я не флиртовала! Просто спросила насчет его друга, вот и все. – Она высвободилась из рук пузатого и сделала движение в сторону молодого парня. – Его друг был тут в мой первый вечер. Усатый такой, а еще…

– Он что, трахнул тебя и вместо спермы баксами начинил?

Чанг уставилась на мадам-тигрицу, лишившись от шока дара речи. Но та больше не обращала на девушку внимания.

– Никаких драк. Только не здесь, – заявила она двум американцам, которые орали друг на дружку и толкались.

– Мадам, – Чанг дернула хозяйку бара за рукав, – пожалуйста, скажите им, что я и не пыталась флиртовать, а хотела только спросить про усатого. Я была груба с ним и должна извиниться.

На восстановление порядка потребовалось немалое время. Еще больше времени ушло на то, чтобы Чанг поняла: усатый погиб. Убит выстрелом в голову. Он упал ничком на рисовое поле, а потом его унесла оттуда вертушка – так молодой назвал санитарный вертолет. Сейчас парень стоял рядом с Чанг на тротуаре перед баром, курил сигарету и говорил так быстро, что Хан не успевала переводить.

– Дошло? Джимми нет. Он никогда не вернется. Так что больше не спрашивай меня про него. – Солдат бросил сигарету на землю, каблуком затоптал окурок и уставился на Чанг кроваво-красными глазами. Прежде чем она успела хоть что‐то ответить, парень развернулся и ушел.

* * *

Новость о гибели усатого потрясла Чанг. До этого она думала об американских военных как о людях, которые ходят с оружием, пьют и курят, пытают, убивают и хотят секса.

А теперь, оказавшись на улице, Чанг всякий раз подмечала, как неуклюже они передвигаются в тропической жаре Сайгона, как сильно потеют в своей форме из толстого материала, как бросаются в глаза чернота или белизна их кожи и громоздкие фигуры. Со своего стула в баре она замечала отрешенные взгляды опытных солдат, чувствовала исходящий от зеленых новобранцев запах страха. Чанг начала понимать: хотя военные приехали во Вьетнам без семей, они все равно неким образом притащили с собой родителей, друзей, братьев и сестер и чувствовали за них ответственность – в точности как она отвечала за свою родню.

Чем больше Чанг старалась разобраться в американцах, тем яснее осознавала, насколько они различаются между собой. Есть добрые и вежливые, есть жестокие и злые. А те, что побывали в боях, и вовсе непредсказуемы. Она уже повидала не одну драку в баре. Как‐то два парня выхватили пистолеты и стали целиться друг в друга. Спрятавшись под столом, Чанг прижимала к себе сестру и слушала крики, которые становились все громче. И у нее в буквальном смысле отвисла челюсть при виде мадам-тигрицы на высоких каблуках и в мини-юбке, которая шагнула в узкий зазор между двумя дулами, взялась за стволы и пригнула их к полу.

Через несколько дней после того, как Чанг узнала о смерти Джимми, она практиковалась с одним из клиентов в произношении новых английских слов, когда Кюинь тронула ее за плечо.

– Сестра, как с работой закончишь, сразу иди домой. Я скоро там буду, – скороговоркой сказала она и, взявшись за руки с не юным уже военным, направилась к выходу.

Чанг бросилась за ней.

– Кюинь… не надо.

– Да все будет хорошо. – Кюинь подняла взгляд на военного, который нагнулся и поцеловал ее в губы.

– Сестричка, это может быть опасно. Ты не обязана соглашаться.

– В чем тут дело? – раздалось за спиной у Чанг. Это подошла мадам-тигрица.

– Я просто хотела попрощаться с сестрой, мадам, – заявила Кюинь, и военный ее увел.

– Нет! – рванулась следом Чанг, но мадам-тигрица ее удержала.

– У нас в баре есть правила. Если они тебя не устраивают, уходи.

– Но, мадам, она еще слишком молода! – Чанг смотрела, как сестра садится в такси.

– Знаешь ли, все, кто приходит в «Голливуд», вполне взрослые.

Чанг вырвалась и подбежала к машине:

– Кюинь, пожалуйста! Не надо.

– Я знаю, что делаю, ти хай. Не переживай. – С этими словами младшая сестра захлопнула дверцу, и такси увезло ее прочь.

* * *

Пока Чанг сидела дома и ждала возвращения сестры, ей становилось все неспокойнее от раздававшихся время от времени выстрелов и гула самолетов, заходящих на взлет и на посадку. Сайгон становился все более небезопасным. Бар гудел от слухов о новых волнениях. Предыдущее наступление коммунистов захлебнулось, но многие считали, что не избежать еще одного, более серьезного.

Чанг подозревала, что Кюинь ушла с клиентом на долгое время из-за новостей, которые они получили из дома. Родители об этом не писали, но мать Хан сообщила своей дочери, что суд присудил им выплачивать высокие проценты с суммы, которую они до сих пор не вернули. Чанг подозревала, что так и будет, но ее все равно словно придавило бетонной плитой. Их семье приходилось бежать наперегонки со временем.

Лишь когда запели первые петухи, Чанг услышала скрип деревянной лестницы и бросилась вон из комнаты. Тоненькая фигурка поднималась по ступенькам. Волосы закрывали лицо.

– Сестренка? – окликнула Чанг.

Кюинь подняла голову. Лицо у нее было красным, глаза опухли. Чанг подбежала к ней, обняла.

– Где ты была? Я так волновалась!

Кюинь отвернулась. Плечи у нее вздрагивали. Чанг крепче прижала сестру к себе, чувствуя, как щемит сердце. Однажды, когда Кюинь было десять лет, ее укусила змея, когда девочки играли в прятки в своем саду. Мать посадила дочь к себе на спину и босиком побежала к деревенской клинике. Пока медсестра обрабатывала Кюинь, Чанг насквозь промочила слезами мамину рубашку. Она пообещала себе, что будет лучше смотреть за сестрой, если та выживет. А теперь выходит, что она не только не сдержала обещания, но и подвела родителей, не выполнив свои обязанности по отношению к ним. Как бы ей хотелось, чтобы мама оказалась здесь и развела руками все их беды!

– Прости, мне так стыдно. Я ужасная сестра, – прошептала она. – Надо было тебя остановить. И вообще не следовало пускать тебя в Сайгон.

Кюинь освободилась из объятий Чанг и села на ступеньку.

– Не вини себя, ти хай. Ты пыталась меня защитить, но я знаю, что делаю. – И она высморкалась.

– Если дело в деньгах, мы сможем найти другой способ оплатить проценты.

– И какой же, скажи мне?

– Может, одолжим у мадам-тигрицы или у Хан…

– Думаешь, я не пыталась? – закатила глаза Кюинь.

* * *

Шли дни, ужасы войны оживали на лицах солдат и в репортажах об ожесточенных боях, появляющихся на телевидении и в газетах. Чанг приходилось от этого очень тяжело.

– Коммунисты с севера и вьетконговцы наступают, – говорила Хан девушкам в «Голливуде». – Они едят младенцев и насилуют женщин. Когда враги появятся тут, нужно будет измазать лица в угле и постараться выглядеть уродками.

Чанг содрогнулась. Она обслуживала американцев и, следовательно, была врагом коммунистов. Если они возьмут Сайгон, то наверняка накажут ее.

– Вьетконговцы сожгут тех, у кого завивка, и отрубят пальцы тем, кто красит ногти, – заявила другая девушка, и Чанг уставилась на собственные красные ноготки.

– С нами ничего не случится, – сказала Кюинь сестре, когда они вернулись к себе в комнату. – Мы сбежим до того, как придут эти дикари. – Она сунула руку под кровать, пошарила там и вытащила пачку денег. – Еще всего двадцать таких, и нам больше не придется работать. – Кюинь похлопала купюрами по ладони. В раме кровати был вырезан тайник, и в нем девушки хранили все свои сбережения. Кюинь каждый день пересчитывала деньги, добавляя в пачку заработанное накануне. На следующей неделе деньги отправятся к родителям.

На следующий вечер один военнослужащий позвал Чанг на долгое время, предложив за секс девять долларов вместо шести. Он сказал:

– Через два дня я поеду домой, и я хочу тебя.

Она покачала головой и весь вечер смотрела в свой стакан. Кюинь опять ушла на долгое время. Война казалась болезнью, от которой Южный Вьетнам гнил заживо. Чанг слышала, что неподалеку от их деревни недавно шли бои. Нужно как можно скорее вернуться к родителям. И нечестно перекладывать самую тяжелую работу на плечи сестры.

Когда тот же самый военный снова подошел к Чанг, она стала разглядывать, как он выглядит. Не юнец, с крючковатым носом и длинным лицом, испещренным оспинами. Он много раз уводил ее в заднюю комнату и ни разу не заставлял делать ничего такого, чего ей не хотелось. Она достаточно изучила этого клиента, чтобы испытывать к нему некоторое доверие. В конце концов, ну что он ей сделает? Медсестра так часто ковырялась у нее внутри, что там, небось, уже все рваное, как одежда нищего.

– Я девушка с вишенкой, – заявила Чанг военному. – Хочешь долгое время? Двадцать долларов.

– Да иди ты куда подальше! Столько никому и никогда не платят.

Она пожала плечами.

– Ты правда сохранила свою вишенку? – спросил он.

Чанг кивнула.

– Ты меня знаешь. Я бум-бум нет.

Военный облизнул губы, не сводя глаз с ее грудей, и Чанг надвинулась на него своим декольте.

– Ты покупать билет на долгое время за шесть долларов. И давать мне остальные четырнадцать. Мадам не говорить.

Чанг положила ладонь ему на ширинку. Его хозяйство набухло. Она легонько помассировала ему между ног, и военный горячо выдохнул ей в ухо:

– Ладно, сучка ты этакая.

Когда он купил билетик на долгое время, Чанг заставила сразу заплатить ей еще четырнадцать долларов и спрятала деньги среди своей одежды в раздевалке.

Номер, который снял носатый, был крохотным, и воняло там, как в крысиной норе. На окнах лежал слой пыли, как будто их никогда не открывали. Простыню на продавленном матрасе усеивали желтоватые пятна.

– Ну так что, мне и впрямь повезло? Ты действительно сохранила свою вишенку? – Военный разлегся на кровати, вытянул ноги, прижал к себе Чанг.

Не сводя глаз с его пениса, она прошептала:

– Моя боится.

– Незачем, детка. – Он взял в рот ее ногу и принялся посасывать пальцы.

– Подожди. – И Чанг принялась рыться у себя в сумочке.

– А это что за дерьмо? – засмеялся военный. – Не хочу я никаких чертовых резинок.

– Нет кондом, нет бум-бум, – решительно покачала головой девушка.

– Нет уж, милая, нет. Я тебе отлично заплатил, не забыла? Я здоров, так что можешь не волноваться.

– Моя не хотеть американский бэби. Нет кондом, нет бум-бум.

– Свихнусь с тобой, – буркнул военный, и Чанг подумала, что сейчас он ее ударит, но он схватил презерватив и сорвал с него упаковку.

Когда американец начал свое дело, Чанг громко закричала. Чувство было такое, словно кто‐то режет ее ножом. Задыхаясь, она вцепилась в матрас ногтями.

– Не быстро, не быстро, – умоляла она, но лицо военного стало диким. Он вцепился ей в ягодицы, его движения стали отчаянными, яростными. Чанг сжала кулаки, закрыла глаза и кусала губы, пока все не закончилось.

– Ух, блин, до чего ты узенькая! – Военный, тяжело дыша, скатился с ее потного тела. Потом склонил голову набок и разулыбался: – Прости, детка, не мог долго сдерживаться.

Чанг приподнялась и посмотрела вниз. Под ней по желтоватой простыне расползлось пятно, красное, как лепестки розы. Эти лепестки она должна была подарить мужу в первую брачную ночь.

Она схватила одеяло, обернула вокруг талии и бросилась в ванную. Там включила душ и принялась намываться. Между ног пульсировала боль. Чанг надеялась, что презерватив не порвался и ее партнеру не удалось оставить в ней семя.

Она вытерлась и некоторое время стояла на месте, дрожа. Надежды выйти за Хиеу больше не осталось. Приличный юноша заслуживает жену получше.

Клиент в комнате заснул, повернувшись лицом к двери, словно чтобы даже в полудреме быть начеку на тот случай, если вдруг явятся вьетконговцы. Одеваясь, Чанг заметила джинсы, которые он беспечно бросил на стул. Один карман оттопыривался, и оттуда торчал коричневый кожаный кошелек. С бьющимся где‐то в горле сердцем Чанг присела на корточки, открыла кошелек и увидела, что он набит долларами – настоящими, зелеными, а не красными сертификатами денежного довольствия. Должно быть, ее клиент получил их потому, что отправлялся на родину.

Соседки Чанг по комнате, Линь и Хыонг, часто говорили о том, как много американское правительство платит своим солдатам, сотни долларов каждый месяц. На одно такое жалованье можно купить несколько мотоциклов. До чего несправедливо! Чанг и Кюинь неделю за неделей развлекали этих солдат, но на их заработок даже одного мотоцикла не купишь.

Держа в руках кошелек, Чанг обернулась к военному, но тот по-прежнему храпел. «Это ради справедливости», – подумала девушка и вытащила две пятидолларовые купюры. Ей хотелось взять больше, но тогда клиент мог заметить пропажу.

Из-за этих десяти долларов она всю ночь не могла сомкнуть глаз.

Когда американец проснулся и зевнул, Чанг закрыла глаза и навострила уши, заставляя себя при этом расслабить мышцы и дышать ровно. Она услышала, как ее клиент сел. Тело напряглось от звука его шагов по кафельному полу, потом стало слышно, как вода льется из крана, а моча – в унитаз. Чанг легла на бок, свернулась креветкой и натянула одеяло повыше, укрыв все тело и пол-лица. Послюнявив пальцы, взъерошила волосы и вообще постаралась сделать себя как можно более непривлекательной и, следовательно, нежеланной.

В туалете спустили воду, и Чанг закрыла глаза. Звуки шагов приближались к кровати, и стало тихо. Должно быть, клиент стоял и смотрел на нее. Чанг застыла, почувствовав на лице его дыхание. Влажные губы коснулись лба. Потом звякнули ключи, и она приоткрыла глаза. Американец, мурлыча под нос песенку, взял со стула свои джинсы. Чанг подумала, что он сейчас пересчитает деньги, но военный даже не взглянул на кошелек. Девушка закрыла глаза, и ухо защекотало дыхание:

– Прощай, детка. Прощай, мой Вьетнам.

Когда он ушел, Чанг зарылась под одеяла. Только после этого она осмелилась перевести дух.

* * *

С тех пор Чанг стала соглашаться на долгое время с теми военными, которым достаточно доверяла. Если у клиента не было при себе оружия, она проверяла его кошелек. Украденные деньги она держала отдельно, под банкой риса. Раньше Чанг остро осознавала собственную беспомощность, но теперь, откладывая на учебу для себя и сестры, чувствовала, что обрела контроль над жизнью.

Эти мелкие кражи были ее тайной радостью и местью американским солдатам, укравшим у нее молодость и невинность. Не случись войны, она была бы сейчас счастливой девушкой, которая изо всех сил старается выучиться на врача. Не случись войны, Чанг не пришлось бы наблюдать, как сестра все больше отдаляется от нее. Теперь Кюинь не была расположена к беседам, и даже если сестры начинали разговаривать, все сводилось к поверхностному обмену репликами, словно обе собеседницы боялись слишком углубляться в опасные темы, чтобы не растревожить сердечную боль.

Чанг работала в баре уже пять месяцев, когда его порог переступили двое мужчин. Тот, что постарше, быстро нашел себе девушку, а более молодой, высокий и стройный блондин, застыл у входа с таким видом, словно его занесло совсем не туда.

Несколько девушек немедленно бросились к нему, и Чанг отвернулась. Она устала и неважно себя чувствовала. Новые туфли на высоких каблуках натирали – не нужно было покупать такие дешевые. Чанг сидела у стойки бара, разглядывая ладонь собственной правой руки. Деревенская гадалка когда‐то предсказала, что она выйдет замуж и родит одного ребенка. Женится ли теперь на ней кто‐нибудь? Не Хиеу, это уж точно. Недавно ей снова снилось, что он приехал в Сайгон и ищет ее… глупость несусветная. Мама вообще не упоминает его в своих письмах. Если бы Хиеу скучал, давно написал бы сам. Наверняка он уже догадывается, что ее работа не имеет ничего общего ни с одной американской фирмой.

В нос ударил запах мужского одеколона. Новенький блондин уселся рядом с ней на свободный стул.

– Что будете пить? – спросил его бармен.

– Гм… а что у вас есть?

– Пиво, виски, коктейли – что пожелаете. – Бармен показала на Чанг: – А если хотите поговорить с этой милой леди, можете купить ей сайгонский чай. – Он добавил что‐то еще, чего Чанг не поняла, и подмигнул ей, пояснив: – Я сказал ему, чтобы он покупал тебе чай каждые полчаса, если желает с тобой беседовать.

Она улыбнулась и снова уставилась на свою руку. Гадалка сказала еще, что ее жизненный путь будет коротким, но не дала никаких объяснений.

– Сайгонский чай? – произнес чей‐то голос.

Она подняла голову. Ей улыбался блондин. Чанг кивнула.

Бармен поставил перед ее соседом бокал пива.

– Как тебя зовут? – спросил блондин.

– Ким. – Она выпила чай, вздрогнула и высунула кончик языка, надеясь, что спектакль выглядит убедительно. Клиенты уже дважды пытались выяснить, что же она пьет. Один так разозлился, что пригрозил донести на бар в полицию. Мадам-тигрица попыталась его утихомирить, но он смягчился лишь после того, как Чанг согласилась бесплатно пойти с ним в заднюю комнату. Второго ей удалось убедить, что бармен просто ошибся. Впрочем, весь остаток вечера этот клиент требовал, чтобы сайгонский чай делали у него на глазах. В результате Чанг так напилась, что ее потом рвало и весь следующий день пришлось провести в постели.

– Как тебя зовут? – спросила она.

Клиент ответил. Его голос донесся до Чанг сквозь шум бара.

– Тебя зовут Ден? – улыбнулась Чанг. – Ден значит «черный».

– Я не черный. Видишь? – Он показал на свое лицо. – Белый я. – И повторил свое имя.

Оно снова прозвучало для Чанг как Ден. Она кивнула:

– Поняла. Легко запомнить. Ден. Значит «черный».

– Не черный!

Блондин засмеялся, покачал головой, поднял свой бокал с пивом, глотнул. Когда он поставил бокал обратно на стойку, тот все еще выглядел почти полным. Блондин попросил у бармена ручку и бумагу, а потом написал свое имя: «Дэн». Чанг тоже взяла ручку и написала свой псевдоним для бара: «Ким».

– Откуда… ты… приехала? – медленно спросил блондин по-вьетнамски.

– Из Бакльеу, – солгала она.

– Баслею?

– Нет, никакой не бас. Бакльеу.

Блондин открыл рот, поколебался и произнес:

– Бас… Баслею.

Пришла очередь Чанг смеяться и мотать головой.

– Я так плохо говорю по-вьетнамски? – Дэн почесал в затылке. – Ты должна мне помочь. Это как называется? – Он показал на стул.

– Ге, – ответила Чанг.

– Же?

– Не же, а ге.

– Же-же.

Весь остаток вечера Чанг учила Дэна вьетнамскому. У него было такое ужасное произношение, что она постоянно хихикала. Смех наполнял ее, поднимал настроение. В отличие от остальных военных, Дэн держался на расстоянии и ни разу до нее не дотронулся. Чтобы следить за временем, он снял часы, положил на стойку перед собой и каждые полчаса исправно заказывал сайгонский чай. Чанг подметила, что сам он пьет немного и что от него хорошо пахнет – не только одеколоном, но и здоровым телом. В отличие от большинства постоянных посетителей бара, он не курил.

Когда Дэн ушел, Чанг понадеялась, что он придет снова. Пока что он оказался единственным клиентом, в обществе которого она от души смеялась.