– Ну что, – рассеянно сказал Бенвенуто.

Он повернул недоделанную вазу, присматриваясь к орнаменту основания. Кажется, что-то ему здесь не нравилось…

– Все, – сказал Микеле.

– Что все? – рассеянно спросил Бенвенуто.

– Все, я готов.

– Готов? Все приготовил?

– Все.

– Не скажешь в самую… – Бенвенуто замолк и, нахмурившись, осторожно поковырял ногтем середку большого завитка.

– Что не скажу?

Бенвенуто отставил вазу и еще секунду хмуро на нее смотрел.

– Говорю, в самую неподходящую минуту не скажешь, что у тебя перья кончились?

– Нет.

– Или чернила высохли?

– Да когда такое было! – обиделся Микеле.

– Ладно, ладно… Не сердись. На чем остановились?

– Остановились… вот, про кардинала Фарнезе. Как вы из пушки выстрелили. А он хотел вас повесить. А папа Климент вас спас.

– Ну да, ну да…

– «Громкие слова, которые между ними довелись, хоть я их и знаю, но так как не мое ремесло писать истории, то мне нет надобности их говорить…»

– Да, да…

– Вообще-то, так не говорят, – вздохнул Микеле.

– Господи твоя сила!.. Как не говорят?

– Ну, например, «между ними довелись». Разве так говорят? Лучше было бы «между ними прозвучали». Или «которые они сказали друг другу».

– Лучше было бы?

– Ну… мне так кажется.

– Тебе так кажется. Ясно.

Микеле удивило его равнодушие. Он промолчал.

– Может, ты и прав, – вздохнул Бенвенуто. – Но…

Время от времени вся эта затея казалась ему совершенно бессмысленной. Ну да, он прожил жизнь… почти до конца… кто знает, сколько еще вдохов отпустит ему Господь.

Я должен рассказывать не то, что я думаю теперь о своей жизни, подумал он. Я должен просто рассказывать о своей жизни.

Ну да, я ведь хотел просто рассказать о своей жизни. Какой ее помню. Как она шла. Что в ней случалось. Что было хорошего. Что плохого.

Но теперь мальчик Микеле ждал его следующих слов о его жизни… о том, какой он ее помнил, какой она была…

А он думал о ней и задавался вопросом: а какая разница?

Какая разница, что было в его жизни?.. Какая разница, что с ним случалось?

Если бы случалось что-то другое, не то, что случилось на самом деле, его жизнь была бы другой? Он бы прожил другую жизнь? Не ту, что была ему положена?

Могло такое быть?

Почему нет?

И как бы тогда он узнал, что живет не свою?

Или та другая тоже была бы его собственной?..

– Мы еще писали, что вы плавили золото, – сочувственно сказал Микеле. – Наверное, вы хотели рассказать, куда оно делось?

Золото?.. Ну да. Ладно. Что ж.

– Хорошо. Пиши. Переплавив золото, я отнес его папе, каковой много меня благодарил…

Это правда. Папа Климент в самом деле обрадовался. Еще бы ему не обрадоваться! Камни спрятаны, золото переплавлено… Велел Кавальерино выдать Бенвенуто двадцать пять скудо – при этом извинившись, что больше сейчас нет.

Между тем осада подходила к естественному концу. Провиант кончился. Порох кончался. Вода была – сочилась в подземельях. Спускаясь в подвалы с бадейкой, Бенвенуто и вообразить не мог, что однажды окажется там закованным в железа…

В конце концов папа благословил сдачу. Большей части защитников удалось выбраться из крепости. Сам Климент решительно отказался от побега, гордо остался ждать победителей. Его пленили, спустя несколько дней заключили соглашение: он формально капитулировал.

Бенвенуто прикидывал, какими путями восстанавливать прежнюю жизнь, когда его нашел синьор Орацио. Синьор Орацио был искренне оскорблен происходящим и намеревался задать французам настоящего жару. Он хотел, чтобы Бенвенуто принял чин капитана, а затем собрал и возглавил отряд из трехсот бойцов.

Бенвенуто тоже был не прочь задать французам настоящего жару. Но ему хотелось сперва повидать отца. Однако вернуться во Флоренцию он мог либо в нарушение своего изгнания – а это привело бы к новому и еще более жесткому наказанию, – либо сразу по приезде прежде наложенное изгнание выкупить. В его случае это было возможно: он никого не убил, просто бежал от скандала, а Совет Восьми сгоряча запретил ему возвращение… Такой вопрос решался деньгами.

Синьор Орацио согласился предоставить ему короткий отпуск.

Должно быть, маэстро Джованни был уверен, что если пропащее дитя когда-нибудь и вернется к нему, то на манер блудного сына – босым и в рубище.

Но Бенвенуто явился богачом, на добром коне, и даже слуга следовал за ним на лошаденке, навьюченной кое-какими пожитками.

Отец так страстно обнимал и целовал любимого отпрыска, что Бенвенуто всерьез опасался, как бы эта радость и впрямь его не погубила.

Он начал говорить о себе, напирая в основном на чертовы дьявольщины французского нападения.

– Хорошо, хорошо! – перебил отец. – Успеешь рассказать! Первым делом выкуп! Выкуп, выкуп! Потом послушаю толком!.. Выкуп! Если узнают, что вернулся тайком, тебе несдобровать! Есть деньги?

– Есть, есть. Да, конечно выкуп… я и собирался первым делом…

– Давай, я немедленно в Совет!

– Может быть, мне самому?

– Ни в коем случае! Тебя тут же схватит барджел!3 Давай десять скудо!

Бенвенуто вручил ему двадцать.

Отец повеселел, отправился хлопотать – и уже к вечеру горделиво положил на стол аттестат, подтверждавший, что такой-то, провинившийся в том-то и том-то, искупил вину, освобожден от дальнейшего наказания и может чувствовать себя свободным.

– Как просто оказалось! – сказал Бенвенуто, рассматривая солидный, украшенный несколькими печатями документ. – Почему раньше это не приходило мне в голову?..

– Раньше у тебя не было десяти скудо.

– Ну, не совсем так, но… Ладно, хорошо, что теперь нашлись. Что ж, если я стал свободным человеком, следует заняться делами.

– Какими делами? – насторожился отец.

Бенвенуто рассказал: синьор Орацио назначил его капитаном. Ему пора подумать, как набрать под свое начало три сотни ребятишек поживее.

– Бог с тобой, Бенвенуто! – в ужасе воскликнул маэстро Джованни. – Именем святой Девы Марии умоляю тебя: не берись за это! Понятно, что ты справишься, тут нет сомнений. У тебя все получится, как ни у кого другого. Если сейчас ты станешь капитаном, то через год будешь командовать полком!.. Но разве это твоя дорога? У тебя есть брат, второй мой сын – Чеккино. Вот он воюет на славу, воюет отважно, воюет умело, воюет с самого детства – потому что Бог не дал ему, увы, иного дарования! Он машет мечом, колет пикой, палит из аркебузы, еще что-нибудь ужасное делает – потому что ничего другого не умеет и уметь не может!.. Но насчет тебя, дорогой мой, Господь распорядился иначе! Твоя судьба другая! Ты не должен становится капитаном, потому что у тебя есть твое чудесное искусство! Капитанов много, и храбрецов много – а на этом поприще с тобой никто не сравнится! Ты уже потратил на него столько времени! И с таким усердием!.. Вот твое дело, Бенвенуто! Ты должен его продолжать!

Бенвенуто слушал с удивлением: он ждал обычного назидания, заранее известного во всех деталях, но отцовы слова были так горячи, что проникли в самое его сердце.

– Хорошо, отец, хорошо, – растроганно сказал он. – Только не кричи, пожалуйста. И не умоляй больше. Я послушаю тебя. Я обещаю!

– Слава Пресвятой Деве, – благодарно сказал старый Джованни, утирая правый глаз. – Ты обещаешь – мне этого достаточно. Спасибо тебе, милый мой сын… – Он с глубоким вздохом вытер левый и снова взял деловой тон. – Имей в виду, если ты уже что-то обещал этому мессиру Орацио, он будет ждать, потому что – уверен! – само это предложение сделал только потому, что считает тебя честным человеком. Поэтому, если ты в скором времени не приведешь ему целый отряд, синьор Орацио решит, что с тобой что-то случилось, что нужно тебе помочь… а ты же известил его, что едешь во Флоренцию? Так сюда он и заявится! И что? Думаешь, тебе легко будет от него отвертеться? Даже не надейся. Я заранее представляю, как он станет тебя уговаривать. А если уговоры не помогут, начнет грозить. А если ты и угроз не испугаешься… ну, тогда все может совсем плохо повернуться. Поверь, тебе не нужно оставаться во Флоренции. Ты должен немедленно уехать. В конце концов, у тебя и причина есть: здесь же чума, да еще какая! Никто и не подумает, что ты бежал от войны. Все бегут от чумы, вот и ты побежишь!

Чума тогда и правда была великая, неописуемая…

– Куда мне бежать, отец? – мучительно морщась, спросил Бенвенуто. – Ну сам посуди, куда я побегу? Кто и где меня ждет?

– Никто тебя нигде не ждет, – отрезал отец. – И ничего страшного я в этом не вижу. То есть нет… конечно, я жду тебя всегда, но… но сейчас тебе надо ехать. Поезжай в Мантую, вот что. Отличный город – Мантуя! Я сам когда-то неплохо прожил там несколько лет… И лучше тебе двинуться сегодня, нежели завтра. Прямо сейчас.

– А ты как? – спросил Бенвенуто. – Как ты останешься один? Поезжай со мной!

– Господи! – отмахнулся старик. – Тебя не было несколько лет – и ничего. А стоило заглянуть к отцу – и уже боишься оставить его в одиночестве!.. О чем ты? Успокойся. Я крепок, как молодой дубок! Кроме того, у тебя есть сестры, не забывай. Будет мне с кем словечком перемолвиться. Так что собирайся!

И Бенвенуто уехал в Мантую.

* * *

А в Мантуе… а что в Мантуе?

Не успел он собраться с мыслями, как его потребовали к тамошнему маркизу. Бенвенуто явился. Маркиз был далеко не молод, говорил излишне подробно и довольно путано, но все еще полагал, что все должны понимать его с полуслова, а если ожидания не оправдывались, отдавал дань гневу, принимавшего в его случае форму многословного брюзжания. Битый час он рассказывал Бенвенуто о трудной жизни римского центуриона Лонгина, возглавлявшего стражу во время казни Спасителя. Бенвенуто послушно кивал, хоть никак не мог схватить суть дела. В конце концов выяснилось, что с тех самых пор, как уверовавший центурион принес в Мантую частицу крови Христовой, для нее не образовалось достойного хранилища, – для этой цели маркиз и желает поручить ему изготовление серебряного ковчежца.

– Ну разумеется, ваша светлость, – с облегчением поклонился Бенвенуто. – Я буду счастлив вам услужить!

Увидев еще только восковую модель будущего ковчежца, младший брат маркиза, кардинал, заказал ему создание архипастырской печати…

Ну и пошло-поехало. Он добросовестно корпел над ковчежцем, урывая время заниматься печатью. И тут и там уже проступали контуры благородных, прекрасных ювелирных изделий. Он рассчитывал окончательно управиться недели за две… и вдруг все в одночасье рухнуло. Лег здоровым – проснулся больным: на него напала перемежающаяся лихорадка.

Через два дня на третий, к вечеру, у него начался озноб. Он трясся от дикого холода; сколько бы одеял на него ни навалили, кровать ходила ходуном. В адской муке тянулись три бесконечных часа, после чего лютый холод сменялся диким жаром. Следующие полдня он пламенел на мокрой от пота простыне. Когда же горячка наконец отпускала, Бенвенуто впадал в беспамятство, схожее с умопомешательством: бился, рвался, кричал, проклиная все, что только приходило на его помутившийся ум: и эту Мантую, и этого маркиза, и этого кардинала, и все их ковчежцы наравне с печатями, и вообще всех, кто по доброй воле живет в этом гнилом месте, и самого себя, конечно, за то, что ему взбрела в голову дикая мысль сюда явиться!..

Между тем в тот самый день, когда маркиз соблаговолил дать новичку постоянную должность, прежний его золотых дел мастер, миланец, радушно предложил Бенвенуто пожить у него – ведь новичок не успел еще обзавестись собственным жильем, искать его нужно поближе к дворцу, чтобы потом не таскаться каждое утро с выселок, а это не так просто и может затянуться на несколько месяцев.

Бенвенуто с благодарностью принял предложение. Несколько дней они жили душа в душу.

Однако уже к концу недели миланец заметил, что с появлением Бенвенуто маркиз стал гораздо меньше обращать внимание на него самого. Пришелец явно преуспевал, а жизнь миланца дала трещину: ныне маркиз толковал лишь о неслыханных успехах этого незваного выскочки. Между тем миланец и рисовал, и лепил, и чеканил ничуть не хуже! – и до самого недавнего времени заслуживал справедливые хвалы и восхищения как его светлости, так и брата его, кардинала, а теперь уже боялся отставки со всеми вытекающими последствиями.

Вообще-то, на взгляд Бенвенуто, миланец был тот еще чеканщик, ваятель и художник. Разумеется, он держал свое мнение при себе; тем не менее между ним и миланцем пробежала черная кошка.

Лишь этим можно было объяснить, что, когда Бенвенуто рухнул в лихорадку и валялся в соседней комнате, в беспамятном бреду осыпая неслыханными проклятиями все сущее и в брани своей опускаясь до самых гнусных предположений, утверждений и обещаний, миланец, недолго послушав, тут же, не будь дурак, побежал к маркизу и все как есть ему пересказал, отдельно отметив, что он, маркиз, занимает в жутких речах постояльца едва ли не главное место.

Через три недели недуга Бенвенуто кое-как встал на ноги – и обнаружил себя в страшной немилости.

Маркиз не хотел его видеть, указания передавал то через начальника канцелярии, то даже через дворецкого. Собственно, указание было одно: доделывай ковчежец и проваливай!

Брат-кардинал вел себя разумнее: не пренебрегал разговором, иногда вздыхал: да уж, такой вот у братца характер… крутоват, дескать.

Болезнь оставила ему ужасно мало сил. Но все-таки он кое-как разделался со всем начатым, с кардинала получил за печать (тот усиленно звал к себе в Рим, суля бездну выгодной работы), с маркиза даже не попытался вытребовать хоть что-нибудь за чудный ковчежец – и уехал.

Подводя черту, он должен был признать, что Мантуя ему очень-очень не понравилась.

Зато теперь, двинувшись домой, он с каждой милей набирался энергии. Чем меньше пространства оставалось между ним и его милой Флоренцией, тем легче ему было жить на свете. Думал он только о том, как обрадуется отец. Предвкушал, как они обнимутся!.. как Бенвенуто начнет рассказывать обо всей этой мантуанской чепухе!.. как дружно будут они хохотать – и над маркизом, и над его братцем-кардиналом, и над завистником-миланцем!.. Сбегутся сестры, смеясь и обнимая, а вечером они соберутся за большим ужином, чтобы болтать и снова радоваться друг другу, – и, пока он торопил лошадь, живые и радостные картины скорого будущего одна за другой скользили перед глазами.

Город показался ему пустоват. Однако час был ранний, и Бенвенуто не обратил на это особого внимания.

Но сразу, как спешился и бросил повод на коновязь, он почуял неладное.

Дом был тих и казался мертвым.

Бенвенуто принялся стучать – сначала в дверь, потом то в одни, то в другие ставни, и, когда наконец загремели изнутри заплоты, ему открыла седая, страшная горбунья, которой он прежде и в глаза не видывал!..

– Что ты тут шляешься! – заверещала она. – Мерзавец, я тебя давно приметила! Я тебя знаю! Что ты здесь таскаешься?! Украсть что-нибудь хочешь?!

– Вы кто? – в оторопи ужаса спросил Бенвенуто. – А где все?

– Кого тебе надо?! – визжала она. – Нет никого, будь ты неладен! Иди подобру-поздорову! Не шатайся тут! Я знаю тебя! Подонок! Убийца! Украсть что-нибудь норовишь! Я тебе украду!..

Она с треском захлопнула дверь и загремела запорами.

Бенвенуто еще стоял на крыльце, когда из-за ограды его окликнула соседка.

– Бенвенуто, мальчик! – плачуще сказала она. – Нет никого у тебя… нет никого больше!..

Это была одна из теток его сверстника Фабио Ланди, он с детства знал их семью.

– Что, все? – спросил он, подойдя к ней.

– Реперата, кажется, жива… Она же не здесь жила?

– Нет, у нее дом в Уньяно… был. А брат, брат мой, Чеккино? Он не приезжал?

– Не знаю… Я не видела, – соседка бессильно пожала плечами и вдруг сорвалась в рыдание: – Тут такая чума, Бенвенуто!.. Такая чума!..