Проснувшись, он потянулся, почесал бороду, повернулся на бок и еще некоторое время лежал, приглядываясь: на полу, в квадрате солнечного света суетилась, живя свою сложную жизнь, большая золотисто-черная муха: подхватится, перебежит на три пальца в сторону, потопчется вокруг чего-то невидимого, снова перебежит, снова потопчется…

Улетела.

Он со вздохом сел на постели, зевнул, расстегнул рубаху. Еще немного посидел, размышляя.

Потом позвал:

– Микеле!

Заглянул Микеле.

– Мастера пришли?

– Давно, – кивнул Микеле. – Фелиса уже завтрак готовит.

– Ладно… Давай умываться.

Микеле принес два ведра теплой воды, полотенца. Бенвенуто скинул рубаху, встал в лохань. Микеле лил из ковша; он фыркал, ежился, ворчал, что вода опять как слюни, – а ведь все в этом доме знают, что он любит погорячее, да только никому и дела нет до его предпочтений!..

– Хозяин, – неодобрительно сказал Микеле. – Что-то вам сегодня все не так? Хорошая вода, я же знаю, какую вы любите… Поворачивайтесь!

Всякий раз, как Бенвенуто вставал спиной, Микеле помимо воли смотрел на кривой шрам под правой лопаткой. Увидев его впервые, он испуганно спросил, откуда он. Но хозяин лишь недовольно дернул плечом, выразившись в том смысле, что, если бы он помнил все свои отметины, у него давно бы голова лопнула.

– Вытирайтесь! – скомандовал Микеле, набрасывая на него два полотенца.

Он вынес лохань, шумно опорожнив ее с порога. Вернувшись, некоторое время елозил по полу с тряпкой, вытирая лужи.

– Вытерлись? Давайте! – решительно отобрал полотенца и унес развесить во дворе.

Бенвенуто безвольно сидел на постели, шевеля пальцами босых ног, разглядывая их с такой пристальностью, словно видел впервые, и время от времени о чем-то вздыхая.

– О чем вы думаете, хозяин? – озабоченно спросил Микеле, вернувшись. – Что-то вы сегодня какой-то… Спали плохо?

Бенвенуто поднял голову.

– Бога ради! Иди, иди!.. Дай спокойно одеться!.. Башмаки придвинь сюда! Да не ворчи мне тут, житья от тебя нет!.. Брюзжишь, как столетний старец!

Микеле вышел, недовольно бормоча что-то под нос.

Он и правда плохо спал. То есть не столько плохо, сколько мало. Когда удалось наконец смежить глаза, уснул как убитый, без единого сновидения. Но до того ворочался, вставал, пил воду, снова ложился… Так и ерзал до петухов, вспоминая вчерашнее, переговаривал все заново, будто еще оставалась возможность улучшить уже отзвучавшую речь…

Дело было так: он пришел во дворец после обеда.

Увидев его, герцог обрадовался:

– Бенвенуто! Очень вовремя! Я как раз собираюсь взглянуть, что такое прислал мне синьор Палестрина! Открывай, посмотрим.

Ящик был примерно в размер детского гробика.

Бенвенуто поддел стамеской крышку, снял. Освободил что-то продолговатое от ваты, которой оно было обложено, извлек из короба, размотал тряпки – и просто ахнул.

– Что, что? – возбудился герцог.

– Ваша светлость, – торжественно сказал Бенвенуто. – Это фигура греческого мрамора! Господи, какая изумительная вещь! Какая прелесть! Много древностей я перевидал, но столь удивительного мальчика не помню!

– Правда? – пробормотал герцог, присматриваясь. – Позволь, я взгляну…

– О, его создал великий мастер! Ваша светлость, прикажите его восстановить! – горячо сказал Бенвенуто. – Я верну ему и голову, и руки, и ноги! И посажу этого чудного юношу на орла! Мы окрестим его Ганимедом!

– Серьезно? – удивился Козимо, опуская изуродованное изваяние обратно в тряпки. – Ты считаешь, он так хорош? Но это же обломок!.. Объясни, в чем ты видишь искусство?

– Ваша светлость!.. Видите ли… Да, это всего лишь обломок. Руки откололись от самых плеч… ногам повезло чуть больше – одна цела до середины бедра, вторая даже сохранила половину колена. Просто обломок, натуральный обломок… но обломок чего? Ваша светлость, это обломок правды! Каждый кусочек этой мраморной плоти, явившейся из-под резца древнего мастера, правдив и понятен! Только так может быть сложено человеческое тело! Только так могут быть расположены его мышцы! Только так они напрягаются при таком положении корпуса!.. А если бы малый кусочек одной из них на маковое зерно отличался от того, каким должен быть, это была бы не правда, а неправда!.. Это была бы ложь, ваша светлость!

Дверь скарбницы шумно распахнулась – и вошел Бандинелли.

– Позволите, ваша светлость?

– Зачем спрашивать, если уже пришли? – вздохнул герцог. – Что у вас? Какие новости?

Бандинелли подошел к раскрытому ящику и несколько мгновений разглядывал содержимое.

– А! – произнес он, распрямляясь с неприятным смешком. – Опять эти ископаемые! Им просто нет счету!.. Вот, государь, это именно то, о чем я столько раз говорил вашей высокой светлости. Несчастный уродец чрезвычайно показателен: увы, эти хваленые древние ничего не смыслили в анатомии. Их работы полны многочисленных ошибок!

Бенвенуто, мучительно сморщившись, сделал попытку повернуться к нему спиной.

– Разве? – удивился герцог. – Интересно. Поясните!

– Видите ли, ваша светлость, им неоткуда было набраться знаний. Все, что они пытались изображать, они брали из собственных голов – а их головы, смею заметить, не всегда были столь просветленными, как они привыкли о них думать!

Бандинелли вывалил еще несколько суждений и замолк, победительно поглядывая то на одного, то на другого.

– Вот как! Видишь, Бенвенуто! Ты приводил столь прекрасные доводы, напирая на прелесть этой скульптуры. А скульптор Бандинелли толкует нечто совершенно противоположное… Сможешь хотя бы немного защитить этого обломанного бедняжку?

Бенвенуто поклонился.

Ему давалось это с некоторым трудом, но все же он заговорил спокойно, хоть и немного насмешливо. Первые фразы прозвучали так, словно он рассуждает о милых заблуждениях мастера, которые, как бы ни были неожиданны, все-таки не могут повредить репутации, нарушить то заведомое и всеобщее благорасположение, что вызывает сама его личность.

– Государь!.. Мы услышали суждение вашего главного скульптора – человека, которому вы доверили надзор за скульптурной частью Стройки. Слова мастера, облеченного такой ответственностью, не могут не вызвать интереса и уважения.

Бандинелли приосанился и шаркнул правой ногой по паркету, немного выставив ее вперед и, по всей видимости, готовясь к произнесению столь же торжественной ответной речи.

– Однако ваша светлость может быть не знает, но Баччо Бандинелло с головы до ног состоит из скверны. Как ни приятно иметь с ним дело, указанное обстоятельство приводит вот к чему: на что бы Баччо ни взглянул, предмет, будь он сам по себе благом, отразившись в его буркалах, тут же превращается в наихудшую скверну!

– Бенвенуто! – укоризненно сказал герцог.

– Ваша светлость, простите меня, но сколько я его знаю, Баччо всегда был таков, – несколько извиняющимся тоном ответил Бенвенуто. – Либо он родился уже полным скверны, либо в самом нежном возрасте выбрал этот путь – путь скверны!

– А ты, ты!.. – ошеломленно сказал Бандинелли, прибирая ногу.

– А я, ваша светлость, тянусь ко благу. То, что я сказал об этой прекраснейшей статуе, – чистая правда. А то, что говорит Бандинелло, – это лишь явление присущей ему скверны!

Бандинелли пыхтел и гримасничал, однако прервать Бенвенуто не решался.

– Вы хотите что-то сказать, Баччо? – обратился к нему герцог.

Он подошел к креслу, сел и вытянул ноги, приготовившись к продолжению любопытных прений.

– Государь! – с мукой воскликнул Бандинелли. – Встаньте на сторону справедливости! Всякий может хулить что угодно, если не боится наказания! Он объявит черное белым, а белое черным! Уста его извергнут груды лжи и поношений! Палимое завистью злословие всегда обрушивается на великое и чистое! Но правда побеждает!.. Когда я открыл моего Геркулеса, простонародье сочинило сотни безграмотных сонетишек! Плебеи изрыгнули на мой шедевр самое дурное, что только могло прийти в их бесстыжие головы! Но что, что они в этом понимают?!

Герцог перевел хмурый взгляд на Бенвенуто.

– А правда, – задумчиво сказал он, – что простонародье может понимать в высоком искусстве?

– Государь, – смиренно ответил Бенвенуто, – что бы ни понимал народ в высоком искусстве, просто так поносные сонеты он писать не станет. Когда наш блистательный Микеланджело открыл свою ризницу – усыпальницу рода Медичи, его тоже осыпали виршами. Но какими? – авторы состязались в поиске лучших слов, чтобы расхвалить его творения – скульптурные портреты семейства Медичи!.. и орнаменты!.. и чудные фигуры Дня, Ночи, Рассвета и Сумерек!.. Почему?

Словно ожидая ответа, Бенвенуто посмотрел на пыхтящего Бандинелли, потом на герцога, который терпеливо ждал разъяснения.

– Да очень просто! Как работа Буонарроти неслыханным совершенством заставила простых людей сказать о ней все самое хорошее, так и скульптура Бандинелло своим уродством вынудила излить ругань, что прозвучала в ее адрес!

Наливаясь кровью, Бандинелли крикнул:

– Да какое уродство?! Что именно, что конкретно можешь ты ей вменить?! Что в ней есть, кроме красоты и совершенства?!

– Ваша светлость, вы позволите?

Герцог медлил, словно колеблясь, не остановить ли безобразную свару, пока большие художники не поубивали друг друга. Любопытство пересилило, и он досадливо кивнул.

– Дорогой Баччо! Я сожалею, что ты вынуждаешь меня указать на огрехи твоей работы. Меня оправдывает лишь то, что моими устами вещает наша школа!

– Ха-ха! – делано рассмеялся Бандинелли. – Ваша светлость, вы слышите речи этого сумасшедшего? Оказывается, он говорит устами нашей школы!

– Не путай, несчастный! Не я ее, а она моими!

– Ха-ха! Экая самоуверенность!..

– И что же говорит наша даровитая школа по поводу этого изваяния? – сбавляя тон, спросил Бенвенуто. – Во-первых, она с удивлением отмечает, что, если обстричь Геркулесу волосы, выяснится, что его череп слишком мал, чтобы в нем смог разместиться хотя бы куриный мозг!

Герцог рассмеялся.

– Далее наша даровитая школа смотрит на лицо Геркулеса – и снова не может сдержать изумления. С первого взгляда она безошибочно узнает в нем страшную харю быкольва. Однако затем закрадывается смутное подозрение, что ваятель все же пытался изобразить человеческую физиономию, но не смог достичь цели, потому что не обладал необходимым для этого умением!..

Козимо снова хохотнул.

– Глаза с этого страшного лика косят совсем не на то, чем заняты руки! Голова к шее и шея к корпусу прилажены так неуклюже, а все в целом столь напряжено и вывернуто, что трудно даже вообразить, как можно было бы добиться большей корявости!

Заново наливаясь кровью, Бандинелли потряс кулаками, издав что-то среднее между хрипом и стоном.

– Плечища его – будто две луки вьючного седла! Грудные мышцы лепились с мешка, набитого дынями!.. Образцом спины тоже был мешок – но другой, натырканный десятком переспелых кабачков!.. И самая нестерпимая ошибка дюжинных пошляков из безруких мастеровых: фигура заваливается вперед больше чем на треть локтя! Всякий наблюдатель испытывает желание отбежать подальше, ибо уверен, что в следующее мгновение она неминуемо рухнет!

– Ты все врешь! – прохрипел Бандинелли, тряся над головой кулаками.

– Руки висят мертво, как у покойника… должно быть, ваятель ни разу в жизни не видел живого человека. Что касается ног, то, во-первых, непонятно, как они прилажены к туловищу: всякий замрет в недоумении. Затем он задастся вопросом, на которую ногу Геркулес опирается, а которую при этом держит на весу…

– Да… – протянул герцог.

– Но мало того: правая нога Геркулеса и левая нога Какуса пользуются одной, общей для обеих икрой! Поэтому если кому-нибудь из них придет в голову чуточку отстраниться – не приведи господи, конечно! – как тут же оба останутся без вырванных с корнем мышц! Ну а уж о том, что одна ступня победительного великана ушла в землю, а на другой он так припрыгивает, словно стоит на угольях, и вовсе не стоит говорить…

* * *

На пространстве некогда плодоносного огорода который год высились оплывшие кучи извести, штабеля бревен, неряшливые груды досок, горы строительного мусора.

Грязь, неряшество, разор, угольные пятна давних кострищ.

А рабочих не видно.

Да и откуда им взяться?

Вся Флоренция от мала до велика трудится на Стройке. Всякий, кто способен отличить песок от булыжника, возится у стен титанического храма. По завершении работ собор обретет наконец задуманное некогда совершенство.

Герцог Козимо поставил целью завершить трехсотлетнее строительство. Он желает войти в историю. Судя по тому, с каким остервенением копошится там и стар и млад, не исключено, что и войдет…

По скульптурной части правая рука герцога – Баччо Бандинелло.

Ладно, Бенвенуто совершенно не против. Пусть Баччо заправляет. Пусть Баччо всем на свете командует.

Но Бандинелло там или не Бандинелло, а в результате общей занятости мастерскую Бенвенуто строить некому. И не из чего.

Кое-как возвели утлую сараюху… когда?.. да уж лет пять назад… Восточную стену бросили не закончив: Бенвенуто взбесился, отменил прежние приказы, велел строить по-настоящему, из кирпича… и что? Приказать-то он приказал, да если бы от его приказов кирпич сам собой на свет появлялся… или каменщики сбегались, будто куры за кормом.

Если ему правдами или неправдами удается найти себе кое-каких работников, слух об этом неминуемо достигает ушей Бандинелло. Что поделать, Флоренция маленький город…

Бандинелло тотчас же встревает. Наушничает: ваша светлость, у нас такая сложная обстановка!.. на вес золота каждый, кто видел лопату хотя бы издали!.. А между тем Бенвенуто снова хочет отвлечь землекопов и плотников на свои мелкие нужды! Он ставит палки в колеса вашей Стройке! Если работники уйдут к нему, кто будет трудиться на завершении великого храма? А если мы его не достроим, как он понесет через века ваше, ваша светлость, немеркнущее имя?.. Если этот Бенвенуто такой уж гениальный скульптор, как сам о себе толкует, – хотя мы-то знаем, что он всего лишь золотых дел мастер! – так зачем ему плотники и каменщики? – пусть слепит своего Персея собственными руками!.. Божественный Микеланджело, трудясь над великим Давидом, не чурался черной работы: тук да тук зубильцем, тук да тук, все своими руками!.. Почему бы и Бенвенуто не взяться за дело?.. Ах, Бенвенуто так не хочет? Ах, Бенвенуто так не может? Вот и видно, что он только языком чесать умеет!..

В какой-то момент, набравшись духу, Бенвенуто пришел к великому герцогу Козимо с жалобой на ту ужасную докуку, что чинит ему Баччо Бандинелло.

Для начала герцог осведомился, о чем именно Бенвенуто хочет поговорить… нехотя, через силу согласился выслушать.

Бенвенуто с самого начала слишком горячо взялся за дело.

– Этот бездарь Бандинелло! – говорил он герцогу. – Ваша светлость! Согласитесь, вернее было бы звать его не Баччо Бандинелло, а Буаччо Бандинелло! То есть Бычище Бандинелло, Бандинелло-вол, Скотина Бандинелло! – потому что скотского в его натуре и впрямь куда больше человеческого!..

Козимо смотрел все холоднее.

– Ваша светлость, – плачуще воскликнул Бенвенуто. – Вот вы своим указом назначили Бандинелло главным по скульптурной части Стройки! Почему его?!

Герцог взглянул на него с ледяным интересом.

– Я понимаю тайный смысл твоего вопроса, дорогой Бенвенуто… Если бы ты не страшился окончательно прояснить дело, то поставил бы его чуть иначе: почему его, а не тебя? Ведь так? Молчишь… Тогда я скажу! Да, у меня был выбор. При моем дворе работают два больших художника. Один – ваятель по фамилии Бандинелли, которого ты, дорогой Бенвенуто, почему-то называешь исключительно Бандинелло… Ну да не мне учить тебя ворочать языком. Бандинелли не просто известный скульптор – он знаменитый! Когда-то папа Лев призвал его в Рим!.. Он реставрировал «Лаокоона»! Его резцу принадлежат надгробия как самого папы Льва, так и следующего – Климента!.. Когда Микеланджело покидал нас, он благословил Бандинелли стать главным скульптором Флоренции! Уже для нашего собора он создал изумительную серию «Пророков»! Я ничего не напутал?

– Никоим образом, ваша светлость, – хмуро поклонился Бенвенуто.

– Второй – ты сам, столь же знаменитый золотых дел мастер. Твое имя гремит по всей Италии. Ты снискал величайшие похвалы при дворе короля Франциска. Верно?

– Верно, – вздохнул Бенвенуто.

– Теперь проведем сравнение двух знаменитых искусников. Как ведет себя ваятель Бандинелли? Он ведет себя именно как ваятель – знай себе ваяет!.. А второй, золотых дел мастер, вместо того чтобы, как ему и положено, заниматься золотом, бриллиантами, удивлять всех своим волшебным мастерством, возомнил себя скульптором… Не перебивай!.. При этом все мы, преотлично зная его золотые работы, не видели пока работ ваяльных. И как же мне быть?

– Но, ваша светлость! – ошеломленно воскликнул Бенвенуто. – Вы же сами, сами поручили мне создать Персея!.. И вот уже сколько времени я колочусь вокруг чепухи, которой вынужден заниматься, вместо того чтобы выполнить наконец ваше собственное повеление!..

– Что ты называешь чепухой? – поинтересовался герцог. – Не те ли вещи и занятия, которыми заняты твои мастера при скарбнице? К которым ты и сам подчас прикладываешь руку? – Он вздохнул, покачав головой. – Все-таки тебе следует быть осторожнее в выражениях.

– Ваша светлость, простите! – Бенвенуто горестно прижал руки к груди. – Вы знаете, с какой преданностью и радостью я делаю все, что вы мне поручаете!.. Разумеется, вы правы, как всегда, – поклонился он. – Многие в нашем цехе называют себя ваятелями, не имея к тому никаких оснований. И они поддержали бы вас. Ведь они смеются надо мною! Именно в насмешку они зовут меня новым ваятелем. Новым!.. – каково? А я ваятель старый: куда старее любого, кто с рождения знаком с глиной и воском. И докажу это, если ваша светлость и сам Господь Бог окажете мне такую милость, – когда поставлю Персея на главной площади города вашей высокой светлости!

– Хорошо бы… но ведь это дело будущего, – заметил герцог. – Персей пока еще не стоит на площади, а Стройкой заниматься надо, никуда не денешься.

– Не стои́т, потому что вы не даете мне возможности его завершить! – чуть ли не гневно воскликнул Бенвенуто.

– Да… – протянул герцог, с легкой насмешкой рассматривая его грозное в это мгновение лицо. – Ты только, прошу тебя, с кулаками на меня не бросайся, договорились?.. Кстати говоря, была еще одна причина, почему я назначил главным Бандинелли, а не тебя.

– Какая же?

– Такая, что уже на третий день ты прикончил бы кого-нибудь из тех, кто ослушался бы твоего приказа! – с невольным смехом сказал герцог Козимо. – Или просто его не понял, потому что ты сам ему плохо объяснил! Ты ведь ничего никому не можешь толком объяснить, Бенвенуто! Тебе самому все сразу ясно, а почему другие не понимают, ты просто не способен взять в ум! Ты уверен, что все они просто придуриваются, чтобы нарочно тебя злить и мучить! А если так… о, тогда им спуску не будет! Ты бы немедленно проткнул несчастного первой подвернувшейся под руку железкой! А то и парочку… А потом в очередной раз сбежал бы от правосудия. И мне пришлось бы искать нового на эту должность, а пока бы я искал, все на моей Стройке окончательно развалилось бы.

– Ваша светлость!.. – потерянно проговорил Бенвенуто.

– Ты должен осознавать разницу между собой и другими! – серьезно сказал Козимо. – Тебе ни на минуту нельзя о ней забывать.

– И в чем же она?

– Ты гений, Бенвенуто, а они – нет, – молвил герцог, хлопая ладонью о подлокотник кресла и подводя черту разговору. – В который раз мы об этом толкуем, не напомнишь? Лично я уже сбился со счета. Довольно. Обещаю, никто не будет обижен. Ты сможешь закончить своего Персея, Бенвенуто. Только не надо ко мне с ножом к горлу!..

Последнее он произнес таким тоном, что Бенвенуто счел за благо с поклонами выпятиться из скарбницы, где происходил этот памятный разговор…

Он сидел на чурбаке. Острые лучи солнца, пронизывающие щелястые стены сарая, секли обезглавленное тело Медузы, готовое к отливке.

– Господи!.. – вздохнул Бенвенуто.

Вообще-то, многое уже было сделано.

Медуза.

Сначала он соорудил железный каркас. Потом работал с глиной, добиваясь черновой формы.

Вот она – давно высохла. Отлично высохла, можно обжигать.

Обожженную он покроет воском. Поверхность воска будет истинным обличьем мертвого тела. Будущим истинным обличьем.

Поверх воска он осторожно положит еще один слой глины. Когда глина как следует высохнет, нагреет форму: воск растает и вытечет. В освободившееся пространство вольется расплавленная бронза. Скоро она остынет, затвердеет, и останется лишь разбить скорлупу, чтобы отливка увидела свет.

Медузе хватит и старого горна. Но Персей куда выше, намного объемней. Чтобы наплавить столько бронзы, нужен бо́льший горн…

Тогда так: отлить Медузу, после чего старый горн разобрать, чтобы соорудить новый.

Разбирать осторожно, не допуская порчи кирпича. Но как ни береги, а на новый его все равно не хватит. Понадобится еще несколько возов… Три? Четыре?

Что касается конструкции, он давным-давно определил ее во всех деталях: уже лет пять чудный новый горн жил в его воображении, принимая все более хрустальное, всеми гранями сверкающее обличье. Он измыслил несколько серьезных усовершенствований. Прежде они никому не приходили в голову. Да и кто иной мог бы такое придумать?.. Именно мелкие технические хитрости обеспечат успех отливки.

Да, значит, а кирпича понадобится… ну, сколько? Ну, три телеги. Если с запасом – четыре. А лучше бы пять.

Еще столько же извести. И вдвое больше песку.

А у герцога чего ни попросишь – все завтраки.

Герцог – страшный скряга.

Вот король Франциск!..

Впрочем, сказать, что король Франциск был необыкновенно щедр, тоже язык не поворачивался.

Пожалуй, самым щедрым из них был папа Климент.

С папой Климентом у них вообще были хорошие отношения…

И вдруг он вспомнил, как папа Климент не давал ему золота. Требовал, чтобы он доделал чашу, а золота не давал!..

Нет-нет, все одинаковые.

* * *

Золото!..

Мало того что его никогда ни у кого нет. Но вдобавок, если речь о золоте, все друг друга подозревают.

Когда он, уехав из Флоренции в Рим к папе Клименту…

Точнее сказать, бежав.

Из Флоренции ему всегда приходилось бежать.

Правда, в тот раз он никого, говоря языком его светлости, не укокошил. Он вообще не собирался покидать родной город. Пустой отцов дом наводил тоску. Он продал его, договорившись с покупателем, чтобы тот сам разобрался с невесть как заведшейся в жилище ведьмой-горубуньей, – в нем самом она вызывала прямо-таки религиозный ужас. И открыл небольшую мастерскую на Новом рынке.

Дела шли – оправлял драгоценные камни, чеканил медальоны. Заказов хватало, он неплохо зарабатывал и подумывал о расширении.

Время от времени к нему заглядывал Микеланджело Буонарроти. Пожалуй, Микеланджело был единственным, кому Бенвенуто никогда и ни в чем не завидовал, а потому искренне восторгался его искусством и возглашал хвалы на всех перекрестках. Ему льстило, что и великий Микеланджело признает в нем чуть ли не ровню.

Как-то раз Микеланджело обратил внимание на одну его медальку. На аверсе Геркулес раздирал пасть льву, и Микеланджело, вгоняя Бенвенуто в краску, восхищался, что и фигура Геркулеса, и лютость зверя показаны совершенно оригинально, совсем не так, как диктует шаблон и как, руководствуясь шаблоном, сделал бы рядовой ремесленник, пусть и очень мастеровитый.

Бенвенуто блаженствовал: его хвалил божественный Микеланджело! Да так хвалил, что ему хотелось сделать что-нибудь уж совсем неописуемое!..

Через несколько дней к Микеланджело пришел заказчик: он придумал себе медаль, ему нужен был рисунок Атланта, держащего на плечах мир.

– Да, я мог бы этим заняться, но лучше вам сходить к мастеру Бенвенуто: он специалист по таким вещам и отлично вам услужит. И ему не понадобится мой рисунок.

Но тот настаивал и клянчил, и Микеланджело все-таки снабдил его наброском.

Он пришел к Бенвенуто и обиженно пересказал слова Микеланджело. Воодушевленный заочной похвалой, Бенвенуто на его глазах создал модель.

В ней не было ровным счетом ничего от чужого наброска, но римлянина она покорила: на ляпис-лазуревом поле Геркулес держал на плечах хрустальный шар неба с вырезанным на нем зодиаком.

Понизу Бенвенуто пустил надпись: «Summa tulisse juvat»4.

Клиент ликовал, бегал к Микеланджело благодарить, оба они потом над ним смеялись…

А между тем папа Климент двинулся на Флоренцию войной.

Это было объяснимо. Оказавшись в плену у французов, папа обязался уплатить за себя выкуп в четыреста тысяч дукатов. Его полгода держали в замке Святого Ангела, дожидаясь денежек. В конце концов он бежал, переодевшись слугой, но по мирному договору с французами все равно потерял свои лучшие города.

Теперь ему хотелось, вероятно, поправить дела за счет Флоренции…

Флоренция начала готовиться к обороне, снаряжать народное ополчение. Бенвенуто тоже призвали. Он стал водиться с высшей флорентийской знатью, тянувшейся к нему, опытному воину. Все выказывали яростное желание сражаться. Ни о чем ином, кроме как с честью постоять за родину и, если понадобиться, погибнуть за нее, речи не было. Что юноши, что молодые люди, что уж довольно зрелые мужи, горя любовью к родному краю, одинаково пылко клялись друг другу в неугасимой ненависти к проклятому Клименту.

И вот как-то раз, когда именно в его мастерской собралось множество первейших в городе мужчин и молодых людей, посыльный приносит Бенвенуто письмо. Откуда послание? – из Рима.

Машинально разворачивая – мало ли кто может писать ему из Рима! – Бенвенуто скользнул взглядом…

Господи пресвятый боже! Маэстро Якопо!.. Давний его друг!.. Но что гораздо хуже, большой друг папы Климента!

Сделав вид, что возгласы и крики мешают ему сосредоточиться, он отошел в сторону.

Якопо писал, что недавно у них с папой зашла речь об осаде замка. И папа вспомнил о Бенвенуто, молвив о нем много хорошего. И заметил при этом, что он и теперь был бы рад залучить к себе на службу столь разносторонне одаренного молодого человека.

Собравшимся патриотам уже не терпелось узнать, чем там Бенвенуто так зачитался, – а стоило кому-нибудь из них мельком увидеть эти строки, как его тут же вздернули бы на потолочной балке.

К счастью, он нашел, чем отшутиться: дескать, готов открыть любые свои тайны – кроме амурных.

Тем же вечером Бенвенуто ответил слезной просьбой: если маэстро Якопо не хочет его верной гибели, пусть больше никогда ничего ему не пишет.

Но вместо того чтобы вылить чернила, сломать перья и навеки запечатать уста, маэстро Якопо лишь пуще разохотился.

Новое письмо гласило – и уже напрямую от имени папы, – что Климент желает поручить ему дела величайшей важности. По этой причине Бенвенуто должен все бросить – в каком состоянии оно бы ни находилось и сколь настоятельно ни требовало бы его участия! – и ехать в Рим, отнюдь не оставаясь во враждебном папе городе, где против него беспрестанно злоумышляют эти бешеные, сиречь последователи идей Савонаролы, которые, увы, не сгорели вместе с ним, а продолжают корежить мозги окружающим.

Все это настолько выходило из границ разумного, что у него просто не было слов. Судя по тону письма, папа считал себя в полном праве – поэтому в любой момент мог учудить что-нибудь такое, что уж точно станет для Бенвенуто приговором: неминуемо повесят, только уже не в мастерской, а на площади Синьории.

Он не стал терять время.

Оставив мастерскую как есть и даже не зайдя домой переодеться, Бенвенуто направился прямиком к одному своему старому другу.

– Что случилось?! – встревоженно спросил тот, увидев его озабоченную физиономию.

– Ничего особенного. Хотел спросить: можешь оказать мне услугу деликатного свойства?

– Насколько деликатного?

– Весьма деликатного. Вот ключи от мастерской. Завтра нужно встретиться кое с какими моими заказчиками и кое-что им вернуть. – Бенвенуто перечислил: таким-то и таким-то синьорам, такие-то и такие-то камни, столько-то и столько золота. – Все это ты найдешь там-то и там-то.

– А вдруг я перепутаю?

– Первым делом сунешь руку под верстак и нащупаешь полочку. Там лежит книжечка, в которой все подробно записано. Присмотри, пожалуйста, за моим имуществом. Через несколько дней я напишу…

– Напишешь то, что не можешь рассказать сейчас?

– Вот именно. Сделаешь?

Договаривая, Бенвенуто прощально его обнимал.

Написал уже из Рима.