– Но мы же привезли дрова.

– Молодцы. Обоих вас наградить золотыми медалями!

– Какими еще медалями, Фелиса?

– Говорю же: золотыми. С бриллиантами. Вот хозяин вернется, он вам тут же накует по парочке!

– Да что такое, в самом деле! Почему я не могу на час уйти?

– Микеле, что у тебя с ушами? Я уже три раза сказала, а ты все не слышишь? Ладно, вот тебе четвертый: скажи Антонио, что я велела привести в порядок колодец! И не стой столбом, пока он будет возиться, а как следует помоги!

– Да помогу, помогу! А то я не помогаю!.. А позже нельзя это сделать?

– Можно. Но тем паче можно позже уйти на часок.

– Ну нельзя мне позже!

– Почему?

Фелиса насмешливо смотрела на покрасневшего от ярости Микеле.

– Почему, почему! Нипочему!

– А я знаю почему, – вздохнула кухарка. – Потому что маэстро Патрицио собирался ехать в Прато.

– Ты-то откуда знаешь?

– А как не знать? – удивилась Фелиса. – Флоренция – город маленький… Я смотрю, у тебя память плохая. Так я напомню!

– Что напомнишь?

– Что хозяин не велел тебе к ней таскаться! Сам ведь знаешь, что бывает, если хозяина не слушаются!

– К кому еще не велел таскаться? – буркнул Антонио.

– А то ты не знаешь к кому. К этой бесстыднице!

– К какой еще бесстыднице!..

– Ну какой же ты еще маленький и глупый, Микеле, – неожиданно ласково сказала Фелиса.

– Это почему?

– Потому что нарываешься, – отрезала кухарка голосом, о котором нельзя было и подумать, что только что он мог звучать так нежно. – Хочешь, чтобы я вслух сказала?! Я скажу! Бесстыдница эта твоя Женевра! Стоит мужу за порог, она тут же тебя в постель тащит! А если он узнает?

– Кто узнает? – вяло сопротивлялся Микеле.

– Патрицио, хозяин твой бывший! Думаешь, если он такой трус, так уж не сможет распетушиться?! О мальчик! По таким делам люди, бывает, звереют! Тебе тогда и сам Бенвенуто не поможет! Потому что Патрицио будет в своем праве! Проткнет ножиком – и глазом не моргнет! А потом и благоверную зарежет! Вон в позапрошлом году на Санта-Монте именно такая история была! Я этого Теодоро отлично знала! Как не знать – молочник с Нового рынка! Тише воды ниже травы! А чем дело кончилось? Вспомнить страшно! Говорят, весь сарай, где он их застал, кровью залили! Их прикончил – и сам тут же зарезался!.. И ты такого хочешь? Скучно тебе спокойно в доме делом заниматься? Жизнь больно пресная? Приключений не хватает? Будут тебе приключения! Такие будут приключения, что не прочихаешься!

Брякнула железная калитка.

– Почему опять не заперто? – хмуро спросил Бенвенуто, громыхнув засовом. – Сколько раз говорить, Фелиса!

– Так все же дома, – ответила она, вытирая руки о фартук. – И ребята в мастерской… и мы вот тут. Неужто силой кто-нибудь врываться станет?

– Силой не силой, – буркнул Бенвенуто. – А в такое время живем, что лучше запираться. Что ты такая красная? В чем дело? А ты чего тут? О чем спор?

– Я? – растерянно переспросил Микеле. – Так я это…

– Мы из-за колодца, хозяин!.. Они сейчас с Антонио колодцем будут заниматься, – поспешила вступиться Фелиса. – Нет-нет, Бенвенуто! У нас все хорошо!.. А вы что такой расстроенный? И где вы были? Я вас обедать ждала. А уже вон и ребята вернулись… Может, сейчас поедите?

– Нет-нет… С Фабио встретился. Посидели в таверне. Теперь уж на ужин зови. И вовсе я не расстроенный, а…

Он замолчал, повернулся и пошел к мастерской, из открытых окон которой глухо долетали то негромкие голоса, то стуки и скрежетания.

* * *

Сейчас у него работало трое. Занимались частью для дворца, частью на продажу.

На его собственном верстаке были только дворцовые заказы. Самыми важными он считал те, что делал для герцогини.

Посмотрел, у кого что, с каждым перекинулся словечком.

– Хорошо, – сказал Бенвенуто. – Очень хорошо. Отличная ваза. Но… тебе не кажется, что боковины пустоваты?

Мастер Сесилио наклонил голову и нахмурился:

– Пустоваты?

– Если бы подножие не было таким узорчатым, – пояснил Бенвенуто. – Но смотри: тут все рябит, а на боках пустой блеск.

– Ну, тогда… – сказал Сесилио. Замолк и почесал в задумчивости затылок. – Не знаю… Неужто подножие менять?

– Не надо менять подножие. Можно оживить боковины.

– А! – обрадовался Сесилио. – Машкерочки приспособить!.. Тут и тут. – Он постучал потемнелым от серебряной пыли пальцем по металлу и засомневался: – А не утяжелят они?

– Можно ведь небольшие. Цветочные. А то и листики. Помнишь, какие на том большом кувшине? Но чуть поплоще. Те сюда слишком дутые.

– Честно сказать, как раз про них и подумал, – кивнул Сесилио. – Ну что ж… А вот как на овальном блюде в прошлом году было – помните? У рукоятей-то?

– Вот! – оживился Бенвенуто. – Точно! Такие в самый раз! Тогда будет уже не просто хорошо, а совсем отлично. Сделаешь?

– Какой разговор… Нынче же.

– Сверх меры не торопись, – предостерег Бенвенуто. – Поразмысли как следует. Лучше дольше подумать, чем потом переделывать.

Он сел за свой стол, некоторое время сидел, глядя в окно, где курчавилась зелень и щебетали птицы. Вздохнув, перебрал недоделки. Небольшая шкатулка для герцогини… Почти готова, осталось вмонтировать в крышку золотой медальон. С медальоном он долго возился. Но в конце концов портрет славно получился, останется довольна… во всяком случае, можно на это надеяться. Две парные вазочки… эти простенькие, вязь на подножиях да волнистые завитки по верхнему краю снаружи. Может, еще и не глянутся… ее светлость дамочка капризная.

Он с самого начала искал в ней союзницу. С герцогом трудно иметь дело. Герцог просчитывает на десять шагов вперед, до мелочей помнит, сколько на что потрачено, сколько чего понадобится в ближайшее время. Конечно, правитель большого города и должен быть таким расчетливым, иначе в скором времени его городом будет править другой… но не до такой же степени, чтобы годами клянчить у него возможность окончить наконец им же заказанного Персея!..

Первые месяцы он редко бывал во дворце, только если герцог сам вызывал. Он никак не мог устроиться с мастерской. То не получалось выкупить дом… Когда наконец сладилось, начались бесконечные спотычки на обустройстве. Время шло, он злился, совсем уж было собирался потребовать увольнения… тут что-нибудь сдвигалось с мертвой точки – он преисполнялся новых надежд.

Время от времени являлись от Козимо: герцог хочет его видеть. Бенвенуто подхватывался: может, решил иначе поставить дело?.. стыдно ему стало, что все так бестолково складывается?

Но всякий раз оказывались пустяки. То нужно помочь советом его мастерам (не прошло и года, как Бенвенуто, сам того не желая, сделался среди них старшим, а они оказались почти на положении его подмастерьев). То сам спрашивает совета, стоит ли тратиться на предлагаемый перекупщиком браслетик. То еще какая чепуха.

О деле не заговаривал. Бенвенуто тоже помалкивал: все сказано, все подписано… а досаждать правителю однообразными требованиями – это, он знал, не только бесполезно, но и опасно.

В общем, герцог был ему немил, лишний раз видеть его Бенвенуто не хотел: кой толк? – только расстраиваться, а потому и во дворце бывал раз в год по обещанию.

Но все же захаживал и как-то раз столкнулся на лестнице с мессиром Сфорца.

– О! – сказал мессир Сфорца. – Бенвенуто! Его светлость утром говорил о вас много хорошего! Так хвалит, так хвалит! Я просто завидую, честное слово. И еще герцогиня. Вы же, я слышал, умеете оправлять камни?

– Говорят… – досадливо усмехнулся Бенвенуто.

Мессир Сфорца посмотрел на него с подозрением.

– Герцог обедает. Посидите, я вас скоро позову, – сказал он, скрываясь в столовой.

Через несколько минут дворецкий церемонно пригласил его войти.

Герцог вольготно сидел в большом кресле и с улыбкой смотрел на него.

– Ваша светлость! – сказал Бенвенуто с поклоном и повторил, поворачиваясь к герцогине, сидевшей с другой стороны большого стола: – Ваша высокая светлость!..

– Бенвенуто! – ответила она, лучась нежной улыбкой. – Как хорошо, что вы заглянули! Подойдите!

Бенвенуто остановился в четырех шагах. Он испытывал инстинктивную опаску: в ту пору герцогине Элеоноре не исполнилось и двадцати трех, она была чудо как хороша собой, а вдобавок от нее веяло той непоколебимой уверенностью, что свойственна только любимым женам великих герцогов.

– Я весь внимание, ваша светлость…

– У меня есть алмазик, – сказала она заговорщицки: словно между ними должны были установиться особенные отношения, в какие она готова вступить с ним, но совершенно не намерена вступать с другими. – Небольшой, но чистый. Герцог купил его мне за триста золотых. Можете вправить его в колечко?

– Конечно, ваша светлость! Только прикажите. Позвольте взглянуть?

Герцогиня велела принести такую-то и такую-то шкатулку оттуда-то и оттуда-то.

Служанка не сразу поняла, что от нее требуется; процесс затянулся.

– Дорогая, разумеется, ты делаешь верный выбор, – сказал между тем герцог. – Говорят, что прежде в этом искусстве Бенвенуто не было равных. Но ведь теперь он его бросил! Он занялся совсем другими вещами. Разве ты забыла, что он обещал нам Персея? Какую модель он представил! Я был в восхищении!.. Бенвенуто хочет доказать, что и на новом поприще он окажется лучше других.

– Да, да! – рассеянно кивнула герцогиня. – Замечательная модель…

– Но это колечко! – продолжил герцог. – Мне кажется, сделать такое колечко, как вам хочется, теперь станет для него слишком тяжелым трудом. Он ведь отвык от этаких безделиц, он занят большими делами!.. Лучше не утруждайте его, дорогая, ныне ваше колечко обернется для него чрезмерными сложностями.

– Ваша светлость! – сказал Бенвенуто как можно более любезно, хотя ни речи герцога, ни тон, который он для них выбрал, ему совершенно не нравились. – Спасибо за вашу искреннюю заботу. Но все же позвольте мне сослужить эту небольшую службу государыне герцогине… Вы разрешаете?

– Ради бога, – пожав плечами, ответил герцог. – Я просто хотел как лучше.

Служанка принесла камень. Это был небольшой алмаз-острец. Сощурившись, Бенвенуто внимательно рассмотрел. Он стоил не больше сотни. Во всяком случае, сам он больше бы не заплатил.

– Позволите начать?

– Ну конечно!

Она капризным жестом протянула ему руку, строго определив: – На безымянный!.. – и еще раз улыбнулась, теперь уж совсем ослепительно:

– Не затягивайте, Бенвенуто, я с нетерпением жду!

Как он ни спешил, но на работу ушло несколько дней. Само колечко он образовал связью четырех детских фигурок и четырех ангельских машкерок между ними. С закрепкой повозился, зато вокруг крапанов, сжавших бриллиант, удачно разместились кое-какие плоды вперемешку с финифтяными связочками. Блесна под алмазом тоже неплохо вышла.

– Да неужели готово? – удивилась герцогиня, когда он, опустившись на одно колено, протянул ей кольцо.

– Не судите слишком строго…

– Пресвятая Дева Мария! – воскликнула она, осторожно надевая кольцо на палец и жадно рассматривая. – Бенвенуто! Да вы кудесник!.. Господи, мне будет неловко носить это чудо самой! Я пошлю его в подарок королю Филиппу! Он будет счастлив!..

Потом она много еще о чем просила – и всякий раз так ласково и нежно окатывала его искрящимся взглядом своих необыкновенных, цвета лесного ореха глаз.

Денег, правда, он от нее никаких не видел – но это и понятно, ведь всегда за все платил герцог.

Однако и герцог не часто его жаловал: у бедного герцога Козимо вечно не хватало на более серьезные нужды, чем выплаты ювелирам или отливки хотя бы и самых выдающихся в художественном отношении скульптур, – то у него подготовка к войне, то сама война, то восстановление войной загубленного… не позавидуешь.

Между тем Бенвенуто в деньгах отчаянно нуждался: вопреки всему он на свой страх и риск начал заниматься Персеем – а это была такая большая работа, что со стороны и не вообразить. То и дело приходилось кое-что закупить… кое-кого нанять. Платил из своих. Получек было гораздо меньше трат, деньги таяли… да, это было невесело.

Время от времени его посещало одно и то же смутное переживание. Он задувал лампу, ложился, укрывался, начинал засыпать… и вдруг душу пронизывала острая, неприятная, отвратительная в своей правоте мысль: что он делает?! он с ума сошел?! зачем ему это?! что ему этот Персей?! он никогда не был таким бедным!..

Бенвенуто вздрагивал, испуганно раскрывал глаза, глядя в оконную темноту, ненастной ночью совсем черную, но обычно разреженную если не серебром луны, то хотя бы несколькими звездочками, в мгновенном отчаянии стискивал зубы, сдавленно кряхтел, однако уже через секунду почему-то успокаивался, чувствуя теперь совсем не отчаяние, а какое-то странное, благостное удовлетворение, расслабленно вздыхал, поворачиваясь на бок, и мирно засыпал.

Но как бы ни складывались их отношения с герцогом, герцогине он никогда не отказывал и как мог старался услужить ей: в нем не угасала надежда, что когда-нибудь он найдет в ней верную союзницу.