Его томила сухая досада.
Все, все против него!..
И ведь сам когда-то захотел! Кто тянул за язык? Ведь почти первое, о чем заговорил! Персея ему! Попирает обезглавленное тело! С головой в руке!..
Год за годом одно и то же: сам хотел – а сам не дает работать!..
Боже. Боже. Он сойдет с ума.
Правители тщеславны. Правители жадны. Правители открывают рот даже на то, чего не могут проглотить.
Когда герцог разинул пасть на Персея, она уже была занята собором Святой Марии.
Разумеется, великий герцог Тосканский даже в мечтах не мог надеяться возложить на свои плечи бессмертную славу его строителя. Храм заложили более чем за два века до рождения Козимо, в пору, когда процветающая Флоренция силилась превзойти – и превзошла! – величие кафедральных соборов своих соперников – Сиены и Пизы. И даже с того дня, когда папа Евгений Четвертый освятил достроенную церковь и подарил городу золотую розу, отчего святая Мария стала святой Марией с цветком, до рождения герцога должно было пройти восемь с лишним десятков лет…
Все эти годы храм жил полнокровной жизнью.
Под его сводами Данте, при большом стечении публики, читал «Божественную комедию» – и происходила последняя попытка единения православной и католической церкви, Ферраро-Флорентийский собор.
Здесь гремел неистовыми проповедями смирения доминиканский монах Савонарола – и отсюда же выступали отряды вдохновленных им детей: врываться в знатные дома, отбирать игральные карты и кости, светские книги, флейты, духи – вообще все, что несет на себе печать дьявольского соблазна, – дабы затем предать сожжению на «кострах тщеславия», бушевавших ночами на площади Синьории.
В его полумраке, когда народ преклонил колена пред Святыми дарами, убийцы бросились на Лоренцо Великолепного и его брата Джулиано – и Джулиано пал под ударами кинжалов, но Лоренцо, храбро отбиваясь, ускользнул в ризницу и избежал смерти…
Уже многое случилось под крышей собора Санта-Мария-дель-Фьоре, когда герцог Козимо нашел, чем обессмертить свое имя.
Да, храм действовал уже больше века, но, как это почти всегда бывает при создании столь грандиозных сооружений, он страдал огромным количеством недоделок. Сменялись поколения верующих – а все так же не был достроен фасад и пустовали хоры. Вся его гулкая хоромина, поражавшая громадами объемов, оставляла впечатление запустения и разора.
Герцог Козимо поставил перед собой задачу довести его до ума.
Фасад, мозаика полов, бесчисленные скульптуры на хорах… и еще, и еще, и еще.
В просторечии затеянное герцогом завершение собора называли просто – Стройка. Вероятно, язык полон тайных капилляров, по которым сочатся, не перемешиваясь друг с другом, разные смыслы, а потому, слыша это слово, всякий однозначно понимал, что речь идет не о том, что кто-то взялся сколотить сарай или пристроить к амбару сеновал; и даже не о смелом замысле обременить старый дом новым вторым этажом.
Нет, Стройка – это был жадный спрут, без устали высасывавший материалы, инструменты, руки и умения поначалу с окраин Флоренции, а со временем распространивший свои аппетиты и на прилегающие области большой Италии.
Трудно было вообразить, сколько сил отняло само строительство, если даже мелкие в сравнении с ним доделки требовали участия мастеровых со всей Тосканы.
Почему-то именно тогда, уже взявшись за неподъемную тяготу Стройки, то есть в довольно неподходящую минуту, Козимо ненароком вспомнил, что он победил Республику!
Разве можно такое забыть? Нет! Так пусть встанет на площади Персей, пусть отрубленная голова Медузы символизирует гибель бесчестного мятежа!..
Славы много не бывает.
Но все же слишком большие куски собрался герцог отхряпать.
Конечно, в сравнении с количеством изваяний, которым предстоит украсить титанический храм, одна-единственная скульптура – сущая мелочь.
Тем не менее Стройка кое-как идет.
А вот еще и на Персея – на Персея силенок не хватает.
И уже сколько лет все это тянется.
А как хорошо начиналось!..
Он тогда загорелся!.. Ни о чем ином и думать не мог. Несколько дней мучился, три ночи не спал, атакуемый наплывающими образами – и все не то, не то…
И вдруг – вот же он! Соразмерный, величественный, прекрасный!
Нельзя было терять ни минуты. Дом, мастерская! Скорее начать!..
Сгорая от нетерпения, явился к герцогу.
– Дом?
– Да, ваша светлость! Мне нужен дом. И хороший дом! Такой, где бы я мог разместиться со всеми своими причиндалами. Где можно построить горны и работать и глину, и бронзу. И конечно же, большая ювелирная мастерская, ведь золотыми работами я очень вам послужу!.. В общем, мне нужны удобные помещения. Чтобы без тесноты. Чтобы и сам я вольно себя чувствовал, и мои мастера… не считать аршины и не протискиваться!
– Это серьезные запросы, – неожиданно озабоченно произнес герцог, не ожидавший, вероятно, что так легко начавшаяся беседа (толковали о финифти, о венецианском плетении, о золочении керамики и прочих интересных и необязательных предметах) примет столь неприятно веский оборот. – Просторный дом!.. Большой дом. Такой еще поискать…
– Ваша светлость, не надо ничего искать, – поклонился Бенвенуто. – Я уже нашел! Я облазил его от чердаков до подвалов. Отличный дом! Мечтать о лучшем – проявлять неразумность. С одной его стороны сад, пусть и небольшой… а зато с другой – громаднейший огород. Я смогу превратить его в литейный цех! Пусть пока под открытым небом, но ничто не мешает соорудить там кое-какие навесы…
– Вот как?
– Да, ваша светлость! При этом я совершенно не хочу докучать его светлости денежными просьбами, а поэтому попросил бы принять от меня в качестве залога эти две безделки. Я привез их из Франции. Они сработаны не мной, а моими работниками, но по моим рисункам и под моим наблюдением. Купите мне дом, а в скором времени я верну долг и выслужу их назад.
И он положил на подзеркальник бриллиантовый гарнитур: браслет и колье.
– Ничего себе безделки, – пробормотал герцог. – Да, Бенвенуто, тебе, стало быть, сдается, что дом хороший… А вот мне сдается, что я не ошибся в выборе.
– Ваша светлость, это правда, – поклонился Бенвенуто. – Я вас не разочарую.
Герцог вздохнул, осторожно возвращая украшения на подзеркальник.
– Какая прелесть, – сказал он отчего-то печально. – Не хочется выпускать из рук… Но вот что я скажу тебе, дорогой Бенвенуто. Забери их. Мне нужен ты, а не они. Получи свой дом без лишних сложностей. Садись, пиши ходатайство. Я продиктую…
Когда Бенвенуто исполнил требуемое, герцог придвинул лист к себе и резко, с брызгами, начертал поверху и под углом:
«Посмотреть сказанный дом, и от кого зависит его продать, и цену, которую за него спрашивают; потому что мы хотим пожаловать им Бенвенуто».
Вот как все было!..
Ах, глупец Бенвенуто, глупец! Легковерный дурачок!..
Ему казалось, что этими строками не только дом, но и все его будущее при герцоге обеспечено стократ. И не в том смысле обеспечено, что ему не придется нуждаться в деньгах… Что деньги!.. Всю жизнь имея дело с золотом, он не приобрел пагубной привычки трястись над ним. Денег он всегда зарабатывал больше, чем ему требовалось… деньги он не ценил.
Нет, он уповал на то, что герцогское решение открыло ему дорогу не к деньгам, не к дому как эквиваленту денег, а к дому, в котором он сможет спокойно работать!
В ликовании успеха он провел два или три дня.
Но скоро все стало кривиться и рушиться.
Разумеется, герцог не опустился до самоличного наблюдения за ходом дела. Он отдал особое распоряжение своему мажордому – мессиру Риччо.
Бенвенуто рассказал ему о своих чаяниях, не утаив, что на месте огорода собирается устроить большую мастерскую, что хотел бы вселиться и приступить к работе как можно скорее и, более того, опасается, как бы кто-нибудь не перехватил эту чудесную покупку.
Мессир Риччо, благожелательно кивая в ответ, уверял, что ему не следует волноваться, все пойдет как по маслу, уже днями он сможет приступить к переустройству жилища, – но эти «дни» растянулись на полгода, а когда сделка наконец совершилась, мессир Риччо посчитал возложенные на него обязанности исполненными и поручил заниматься дальнейшими требованиями Бенвенуто своему расходчику – торопливому, как улитка, и проворному, как кладбищенский сторож!..
О господи, господи!..
Припоминая обстоятельства тех давних событий, Бенвенуто хмурился и ускорял шаг.
То, что он, полный надежд и уверенности в будущем, примчался во дворец, а герцога во дворце не оказалось, само по себе было чрезвычайно неприятно.
И даже обидно. И даже оскорбительно!
Хорошенькое дело! Вчера договорились твердо… то есть не договорились, с герцогами, равно как с королями и папами, не договариваются… просто Козимо повелительно бросил между делом: завтра к стольким-то, Бенвенуто, смотри не опаздывай!
И вот ты к стольким-то как штык – а толку чуть.
И теперь что хочешь, то и думай.
Может, он за ночь засомневался? И нарочно изобрел какое-то дело, чтобы избежать назначенной встречи?..
Может быть, вчера он на самом деле все решил, на самом деле продумал предварительный план и прикинул смету… На самом деле хотел огорошить Бенвенуто своими милостями!.. Вот, Бенвенуто, бедняга, получи наконец то, что позволит тебе доделать скульптуру!..
А под утро пришла ему иная мысль: не хочу никакого Персея!.. не хочу никакого Бенвенуто!..
Ну бред же, бред!..
А может, вечерком ему принесли такой красоты изделия, что он решил завести дело с новым мастером, а с Бенвенуто, наоборот, придержать?
Тоже неправдоподобно…
Смущало, что герцог уехал с кардиналом Дуччо.
С одной стороны, ничего странного: кардинал Дуччо исполняет важные поручения. Самое важное из них – надзор над Стройкой в целом.
Тут мысль Бенвенуто совершила небольшой перескок: а за то, как идут там скульптурные работы, отвечает ваятель Бандинелло.
Бандинелло!.. Да уж не его ли уши отсюда торчат?.. Не приложил ли руку его старый дружочек?
Чертов бездарь ненавидит его замысел! Ревнует к герцогу! Пользуется любым случаем, чтобы ставить палки в колеса!
Так почему бы ему сегодня не сорвать назначенное свидание? Почему бы не отвлечь властителя от давно назревшего разговора?
Точно, точно! Так и есть! Ах подонок, подонок!..
Сам того не заметив, Бенвенуто свернул на Сан-Фиренце, хотя через площадь Синьории ему было бы короче. Он и сам не смог бы объяснить, почему так поступил: действие было неосознанным, инстинктивным.
Однако, как у всего на свете, у этого действия тоже были предпосылки: последнее, чего бы ему сейчас хотелось, – это иметь хоть что-нибудь общее с завистником Бандинелло – а между тем на площади Синьории стояла его, Бандинелло, большая скульптура: Геркулес, побеждающий Какуса, – и если бы Бенвенуто случайно мазнул по ней взглядом, все его естество было бы жесточайше оскорблено!..
Они знали друг друга с детства.
Когда-то маэстро Джованни отдал сына в подмастерья к золотых дел мастеру Брандини. У того был сын Баччо, ровесник Бенвенуто. Встретившись впервые, мальчики не успели толком ни подружиться, ни поссориться, потому что не прошло и трех дней, как отец передумал и забрал Бенвенуто домой: он, видите ли, и дня не может прожить, чтобы не видеть своего ребенка рядом и не слышать его игры на флейте.
По-настоящему они с Баччо столкнулись десятью годами позже. Бенвенуто с изумлением узнал, что, когда его отец умер, сынок тут же сменил фамилию на другую: Бандинелли. Должно быть, красивше ему казалось… Понятно, что Бенвенуто уже не звал его Брандини. Но и Бандинелли он его не звал. Бенвенуто величал его исключительно Бандинелло – потому что враждовать они стали с первой встречи, а Бандинелло, в отличие от Бандинелли, звучит презрительно и свысока.
Он тогда уж года полтора жил в Риме. Завел знакомство с папой. Его святейшеству нравились поделки Бенвенуто. Папа заказывал невзначай то одну, то другую мелочь, словно проверяя его умения, и в конце концов поручил ему дело серьезное, ответственное: разработать модель большого золотого дублона.
По мысли его святейшества, на аверсе должен был находиться обнаженный Христос со связанными руками. Надпись: «Ессе Homo». На обороте – папа и император рука об руку поддерживают явно упавший бы без их попечения крест. Надпись: «Unus spiritus et una fides erat in eis»2.
Они как раз обсуждали детали. Как вдруг подходит какой-то низенький, толстый, губастый, с глазами навыкате человечишко (Бенвенуто едва признал в нем того Баччо, с которым когда-то провел два дня в мастерской Брандини) и вещает таким тоном, будто он явился не пред очи его святейшества, а так себе просто решил прошвырнуться по рыбным рядам:
– Всеблаженный отче, имейте в виду, этим ремесленникам, золотых дел мастерам, нужно непременно представлять точные рисунки для работы. Не то они вам такого наворотят!..
Бенвенуто ошалел от злости, но предпринять что-нибудь существенное на глазах у папы было никак нельзя. Он лишь резко ответил нахалу, что не нуждается в его школярских рисунках для своего искусства. И более того, в самом скором времени досадит его нелепому искусству собственными рисунками!
Реплика в целом прозвучала запальчиво и путано, но папу необыкновенно развеселила. Отсмеявшись, его святейшество сказал:
– Дорогой мой Бандинелли, что-то вы сегодня слишком строги к этим, как вы сказали, ремесленникам. Бенвенуто, ступай! Старайся усердно служить мне, а на всяких сумасбродов не обращай внимания!
Вот так они во второй раз познакомились…
Оказалось, ваятель Бандинелло в ту пору тоже околачивался в Риме. Позже Карл V произвел его в кавалеры ордена Святого Якова. (Бенвенуто искренне полагал, что император сделал это совершенно зря, и щедро делился своим мнением со всеми подряд.) Понятно, такая звезда с неба всякого преисполнила бы уверенности в своем таланте – но у Бандинелло и прежде на десятерых было того, что Бенвенуто называл самомнением, облаченным в невежество.
Что касается дублона, то он сделал два чудных чекана. Да так быстро, что, когда принес готовые, папа уже начал сердиться, вообразив, что Бенвенуто хочет добавочных разъяснений. Рассеивая недоразумение, он с поклоном протянул ему монеты.
– Да не может быть! – изумился папа.
И стал разглядывать, и восхищенно качал головой, и никак не мог налюбоваться.
Тут-то Бенвенуто и подсунул ему заранее заготовленный указ: он хотел получить должность мастера чеканки на монетном дворе.
– Что это? – машинально спросил папа, но, пробежав первые слова, уже потянул перо, чтобы начертать свое имя.
– Ваше святе… – начал было изумленный такой спешностью датарий.
Папа жестом отверг возражения:
– И сомнений никаких не может быть! Подписываю! Грязные сапоги Бенвенуто стоят больше, чем глаза всех этих тупиц!..
Да, пожалуй, именно с папой Климентом у него были самые добрые отношения.
Неприятностей тоже хватало… но легко ли вообще иметь дело с государями?..
Так или иначе, после вторжения французов они еще больше сблизились.
Вообще-то, он не собирался воевать. Тем более сидеть в осаде. На него в ту пору дождем сыпались заказы, головы не поднять. Но уж если весь Рим взялся за оружие…
Он хорошо помнил то утро. Сел работать, но не успел толком разложиться, как зашел друг Алессандро со своим приятелем Гуерино – оба в кольчугах, с аркебузами и последними новостями. Недолго послушав, Бенвенуто привел себя в соответствующий моменту порядок – кольчуга, шлем, аркебуза, огневой приклад, длинная шпага и кинжал, – и они двинулись к стенам Немецкого кладбища.
Дельце шло полным ходом: француз норовил вломиться в город, римляне отчаянно отбивались. Много было раненых, все дрались что было мочи, дым стоял гуще тумана.
Они запалили аркебузы. Бенвенуто велел целить в какого-то рослого француза, прямо-таки великана в синем камзоле. В пороховом дыму им не удавалось разобрать, сам по себе он такой гигант или просто сидит верхом.
После их залпа исполин повалился, чем вызвал в рядах нападавших ужасное смятение. Никто не знал, чья именно пуля в него угодила, может, и все три, а Бенвенуто так и не понял, была ли под поверженным лошадь, – но в любом случае они погубили, как вскоре выяснилось, предводителя всей этой своры, французского коннетабля Карла Бурбона.
Тем временем враг уже частично вступил в Рим и наседал дальше. Друзья прошли через Кампо-Санто за церковь Санто-Аньоло и оказались у ворот замка Святого Ангела.
– Вот! – сказал Алессандро. – Вот куда нам нужно!
Бенвенуто не был уверен, что им нужно именно сюда. Было очевидно, что в случае осады они окажутся взаперти, а торчать там месяцами ему не хотелось.
В конце концов он нехотя уступил доводам Алессандро. Между тем в замке собрались опускать решетку ворот. Они едва успели подбежать, Алессандро радовался удаче, однако какой-то капитан, преградивший дорогу, после краткого разбирательства заявил, что Бенвенуто он впустит, как штатного музыканта при папском дворе, а его товарищам ходу нет.
И в итоге Бенвенуто, хоть и не хотел, прошел в крепость, а Алессандро и Гуерино, так в нее рвавшиеся, со слезами на глазах помахали ему из-за решетки.
Но ему тут же стало не до сантиментов: капитан громогласно послал его на помощь пушкарям, палившим со стены.
Именно в тот момент орудия почему-то молчали. Командиром пяти пушек был некий Джулиано, дом которого стоял почти впритык к стенам замка. И теперь он, глядя меж зубцов крепостной стены, мог видеть, как французы разоряют его жилище и мучают жену и детей.
Понятно, что Джулиано, с одной стороны, ничего не жаждал больше, чем поубивать мерзавцев, но с другой, опасаясь попасть в родных, не хотел подвергать их риску. Не в силах решить ужасную дилемму, он бросил запальный фитиль наземь и только с горестным воем рвал бороду. Бенвенуто удивило, что некоторые другие пушкари тоже выли и рвали бороды, хотя внизу не было ни их домов, ни домочадцев.
Он в ярости оттолкнул Джулиано (тот был в таком горе, что просто повалился и затих, прижавшись к камню) и бешено заорал на оставшихся. Пушкари тут же пришли в себя, и они спешно оживили несколько фальконетов.
Между тем французы, ободренные затишьем, столпились у ворот, думая, вероятно, что сейчас им вынесут ключи и пару бутылей доброго вина, но все уже было готово, и после неожиданного залпа сволочь разбежалась, оставив человек тридцать убитых и раненых…
К вечеру начальник артиллерии собрал артиллеристов на площадке перед Ангелом. Первым делом он сообщил, что поручает командование Бенвенуто, проявившему себя наилучшим образом. Затем назначил под его начало десяток солдат, велел выдать плату вперед, отпустить хлеба и вина, а под конец сердечно попросил, чтобы Бенвенуто продолжал именно так, как начал.
А он и рад был стараться…
Отец любил рассказывать, как пяти недель от роду Бенвенуто в компании еще двух младенцев принимал святое таинство крещения.
Будучи поочередно погружаемы в купель, малютки орали как резаные – а он даже не захныкал, только удивленно моргал и отфыркивался на манер Левиафана.
По словам отца, купелей было две: одна – серебряный таз с теплой водой, вторая – большая каменная, с неподогретой. И вот, усмехался маэстро Джованни, священник, держа тебя на ладонях, недоуменно смотрел, как ты сердито фыркаешь и отплевываешься, а потом шагнул к холодной – и окунул в нее. И тоже трижды, и с головой – и только тогда, сынок, ты начал недовольно вякать и сучить ногами!..
Бенвенуто часто об этом думал. Возможно, как эти две купели отличались друг от друга, так и натура у него получилась двойственная.
С одной стороны, нет для него большей радости, чем заниматься искусством – и рисовать, и ваять, и резать металл, и придумывать драгоценным камням такие чудные оправы, что они вдесятеро поднимаются в цене: всякий вельможа готов отдать любые деньги, а женщины рады и саму душу дьяволу прозакладывать.
А с другой, как только выдается случай повоевать, он тут же забывает обо всем изящном – и с наслаждением и радостью воюет, и показывает чудеса храбрости и ловкости, и выходит победителем, и получает хвалы, награды и уверения, что в этом ремесле нет ему равных. Его просят стать военачальником, чтобы отогнать врага и избавить мирных жителей от ужасов войны, – и он гордится едва ли не больше, чем когда из-под его рук выходит поделка, пленяющая всех красотой и изяществом.
Но стоит затем ему вспомнить, что ведь есть, есть на свете холст и краски!.. и глина, и мрамор, и резцы, и зубильца! – как он забывает о воинском искусстве, будто никогда в жизни его к нему не влекло, и никогда он не стоял на крепостной стене у заряженной пушки с фитилем в руке, и никогда не сражался ни пешим, ни конным, и не знал сладости победы над сильным противником…
Ночью враг окончательно вступил в Рим.
С высоты верхнего яруса Бенвенуто пристально разглядывал эту неописуемую новизну. Охваченный пожаром город пылал, плыл где в ярких языках огня, где в облаках дыма, и звездное небо то меркло в свете пламени, то, когда кварталы заволакивало клубами гари, снова ярко проступало.
Никто, кроме него, не мог это увидеть. Он уже тогда знал: чтобы видеть по-настоящему, одного зрения мало – нужно еще воображение!.. Нет, конечно, те, что стояли рядом, тоже глазели на горящий Рим и что-то, наверное, различали… но понять толком точно не могли.
Как можно рассказать об этом Микеле… поймет ли?..
Да и стоит ли записывать все подряд?.. Он ведь половины не помнит, а что помнит, помутилось в деталях. Мелочи гораздо лучше запоминаются в работе, чем в войне… вот, например, до сих пор памятно ему движение резца, что придало наконец лицу золотого Зевса нужное выражение.
Король Франциск через день присылал справиться, не готова ли статуэтка. И вообще-то, она была почти готова, Бенвенуто успевал к обещанному сроку… но лицо!..
Он мысленно видел, каким оно должно быть, а на деле никак не выходило. Он раз за разом вырезал грозный лик громовержца – и опять получалось что-то иное, и опять ему приходилось наплавлять на обезображенную физиономию нашлепку свежего золота, чтобы закрыть прежнюю порчу и попытаться заново.
И снова резал, и снова наплавлял, и так раз за разом, и уж почти отчаялся – как вдруг резец сам сделал именно то, что было нужно, и Зевс мгновенно стал таким, каким Бенвенуто хотел его видеть: из-под грозной гримасы повелителя молний проглянула улыбка горестного всепонимания.
А что на войне? Суматоха, пальба… несчастья.
С утра до ночи он занимался своими дьявольскими упражнениями. Он так ловко садил во врага ядро за ядром, что полюбоваться им повадился кое-кто из кардиналов. Они стояли чуть поодаль, то восхищенно переговариваясь, то даже молясь за него. При этом их красные шапчонки представляли собой отличную цель для тех французов, что засели, например, в сотне саженей на башне Бини. Бенвенуто не раз по-доброму просил кардиналов не торчать на стене. Но они продолжали упорно таскаться – любопытно им было, видите ли, последить за баталией. Тогда он велел запирать дверь, ведшую на верхний ярус. Кардиналы два дня бились в нее попусту, а когда их так и не пустили, все эти бывшие друзья и почитатели сделались его злейшими врагами.
Вообще говоря, нажить врагов среди защитников замка было очень просто.
Например, однажды примчался синьор Орацио Бальони: видишь вон тот дом за воротами Кастелло? Это гостиница. Видишь солнце, намалеванное между двумя окнами? Это вывеска! С башен приметили, что там собралась целая толпа вояк. Скорее всего, они просто кутят. Окна закрыты ставнями, но бить нужно прямо в это солнце или на локоть левее.
– Бенвенуто! – кричал он. – Если ты попадешь, мы всех истребим одним ударом! Не теряй времени! Мерзавцы в любую секунду могут разбежаться!
Попасть в солнце можно, сдержанно отвечал Бенвенуто, с прищуром примериваясь к цели, ничего не стоит пальнуть прямо в середку. Но посмотрите сюда, мессир: у жерла стоит бочка с камнями. Совершенно очевидно, что, когда пушка выстрелит, сила огня и ветра сбросит бочку вниз, на нижний ярус, во двор. Нужно сначала оттащить ее от греха подальше в сторону, а потом уж без опаски долбануть как следует.
– Не говори глупостей, Бенвенуто! – заорал синьор Орацио Бальони. – У нас нет времени таскать бочки! Не может такого быть, чтобы ветер от пушки свалил ее из того положения, в котором она находится!.. Да если бы она и упала, а внизу стоял сам папа, беда была бы не так велика, как тебе кажется. Стреляй же, стреляй!
Не рассуждая больше, Бенвенуто выпалил – и, как и обещал, угодил точь-в-точь в самое солнце.
Но и бочка повела себя точь-в-точь по его обещанию: грянулась как раз посередине между кардиналом Фарнезе и мессиром Якопо Сальвиати.
Если бы эти достойные люди стояли ближе друг к другу, она бы расплющила обоих.
К счастью, они в тот момент страшно бранились. Кардинал Фарнезе минуту назад сообщил мессиру Якопо, что он, мессир Якопо, – главная причина разгрома Рима. А мессир Якопо в ярости отвечал, что, если бы не кардинал Фарнезе, никакой войны вообще не было бы. И чтобы дать простор своим поносным словам, они орали друг на друга издалека, не очень приближаясь.
Когда между ними, громыхнув не хуже пушки, рухнула бочка с булыжниками, двор погрузился в мгновение мертвой тишины. Но когда мгновение истекло, поднялся великий шум: задрав голову, кардиналы вопили, грозили, трясли кулаками!..
Добрый синьор Орацио всполошился и побежал вниз. Бенвенуто услышал, как кто-то надрывается насчет того, что давно пора убить этих проклятых пушкарей. Разозлившись, он тут же повернул два фальконета к лестнице, откуда могли появиться нежданные гости, и приготовил запал.
Минуты не прошло, загромыхали по лестнице слуги кардинала Фарнезе. Однако их намерение досадить проклятым пушкарям наткнулось на фитиль в руке Бенвенуто.
Они с бранью теснились в проеме и таращились в жерла фальконетов, а он спокойно пояснял им, что значит этот фитиль у него в руке: то именно, что если хоть один сделает еще шаг, из всех чохом будет произведен горчичный порошок пополам с томатным соусом. Поэтому лучше им вернуться и передать кардиналу, что Бенвенуто всего лишь выполнил приказ и приказ этот имел в виду его же, духовенства, защиту, а вовсе не обиду.
Что же касается бочки, пусть скажут, что бочка упала случайно.
Только они с ворчанием ретировались, как появился чертов путаник Орацио Бальони и с порога начал на него орать. Ну, это уже было слишком! Бенвенуто взялся за рукоять шпаги и, должно быть, сильно изменился в лице.
Синьор Орацио запнулся, побледнел, а потом сказал почти шепотом:
– Бенвенуто! Тише, тише! Ты что! Я твой друг! Не будем ссориться! Я люблю тебя как родного! И когда-нибудь смогу это доказать!.. – И рассмеялся, и закончил, обнимая его: – А вообще-то, жаль, Бенвенуто, что ты попал ядром, но промахнулся бочкой. Лучше бы наоборот: несчастные французы могли и не пострадать, зато бы ты ухлопал обоих мошенников, один из которых – причина великих наших бед, а другой, быть может, будет причиной и еще худших!..
И – да, когда осада кончилась, синьор Орацио доказал Бенвенуто свое расположение: предложил принять чин капитана и набрать себе отряд бойцов человек в триста…
Но это было позже, а тогда жизнь шла себе и шла, как идет жизнь в любом месте и в любом состоянии, хоть бы даже и в осаде, и в ней самое ужасное вечно переплетается с чем-нибудь смешным.
Например, как-то раз папа с небольшой свитой прогуливался на круглой башне. А невдалеке от стен расхаживал испанский полковник. И папа узнал его, потому что когда-то тот состоял у него на службе.
Папа задержался у зубцов стены, и все обсуждали этого полковника.
А Бенвенуто был наверху у Ангела, ничего о том не знал и увидел полковника независимо от папы. Он обратил внимание на вояку, что распоряжался рытьем окопов: с копьецом в руке и весь в розовом – розовый мундир, розовые панталоны, розовый плюмаж на шляпе. И было не совсем понятно, что он так вырядился для такой грязной работы.
Окинув взглядом свой арсенал, Бенвенуто выбрал кречет – длинноствольное орудие вроде полукулеврины. И тщательно зарядил его на чуть иной манер, нежели обычно, – изрядной порцией мелкого пороха, перемешанного с крупным.
Руководствуясь точными правилами артиллерийской науки, с такого расстояния попасть в розового полковника было невозможно.
Поэтому Бенвенуто, прицеливаясь, взял столь изумительную дугу, что ее не просчитал бы ни один профессор математики из Болоньи.
Настоящее же чудо состояло не в его волшебной дуге, а в том, что этот розовый привесил шпагу спереди – должно быть, на испанский манер. Ядро ударило точнехонько в нее – и полковника буквально разрезало пополам.
Между тем папа, все еще наблюдая за старым знакомым, меланхолично и горестно рассуждал о превратностях человеческой судьбы. Когда же случилось это удивительное событие, неожиданно доказавшее верность его самых крайних воззрений, он пришел в неописуемый восторг.
Кто?! – Бенвенуто, ваше святейшество!.. – Опять Бенвенуто! Ох уж этот Бенвенуто! Ко мне его!..
Папа был уверен, что попасть в столь удаленную цель нельзя. Но главное, он не понимал, почему в результате неожиданно случившегося попадания полковника разрубило на две половины.
Бенвенуто почтительно поведал, с каким тщанием готовил этот знаменательный выстрел. Рассказал и о висевшей на полковнике шпаге, которая, несомненно, сыграла свою злосчастную роль. С другой стороны, он должен был признать, что ничего похожего не замышлял, а то, что в итоге беднягу развалило, как баклажан, есть, скорее всего, неслыханное схождение целого ряда случайностей.
– Это просто чудо, Бенвенуто, – согласился папа. – Чудо, с очевидностью доказывающее правоту нашего евангельского дела! Хорошо, мой мальчик. Ты молодец. Преклони колена.
Бенвенуто сделал это, и папа, воздев руки и осенив его крестным знамением, торжественно отпустил ему грех человекоубийства – и не только этого, не только других, что уже были, возможно, учинены им на службе, но и всех будущих, если, буде на то воля Божия, Бенвенуто содеет их, служа апостольской церкви.
После чего он вернулся к своим пушкам, и проявлял усердие, и безостановочно стрелял, и почти ни один его выстрел не пропадал даром…
Его рисование, его прекрасные занятия, его красота музыкальной игры – все ушло в игру на пороховых орудиях… стоит ли рассказывать Микеле обо всем, что совершал он в той жестокой адовости?..
Конечно, если поведать все без изъятий, записи, сделанные со слов Бенвенуто, изумят мир… но, может быть, лучше оставить эту память при себе?
Однако о злостном навете непременно нужно упомянуть… почему не рассказать о напрасных обвинениях и незаслуженных муках? – страдательная сторона всегда говорит о своих страданиях с определенным удовольствием.
Тем более что он брал начало именно в замке Святого Ангела.
На пятой неделе осады папа Климент вызвал его к себе. Третьим при них был Кавальерино, слуга его святейшества. Папа Климент доверял ему, как самому себе, и за годы его преданной службы просто озолотил.
Папа сомневался, что замок выдержит осаду. Он боялся неизбежного разграбления сокровищниц. Он бы хотел спасти все множество великих драгоценностей апостолической камеры, но в первую очередь – священные тиары.
По его знаку Кавальерино выложил их на стол.
Золотых дел мастера трудно ослепить, но тут Бенвенуто едва проморгался.
– Теперь понимаешь? – невесело спросил папа. – Сначала нужно вынуть камни.
При определенном навыке это совсем не трудно. Бенвенуто быстро справился с задачей.
Кавальерино помогал ему их заворачивать – каждый камушек в отдельный лоскуток бумаги. Поздней ночью они закончили зашивать их в подкладки одеяний – самого папы и его слуги.
От разломанных тиар осталось фунтов двести золота. Папа велел как можно более тайно его переплавить. Бенвенуто сложил золото в мешки и унес к себе.
Недолго поразмыслив, он соорудил из нескольких кирпичей самодувную печурку, приладив в поду́ большую плоскую тарелку. Он бросал понемногу обломки тиар на уголья, золото плавилось и капало на блюдо. Дело шло само собой, но отнимало много времени, а сидеть сложа руки он не привык. Кроме того, не было возможности соорудить хоть какой-нибудь дымоход, и он в своей закупоренной каморке просто задыхался.
Загрузив очередную порцию, Бенвенуто выходил на стену продышаться. До окопов внизу было ближе, чем бросить камнем. Он не мог отвлекаться слишком надолго, но прямо на стене по углам громоздились кучи железного лома – какие-то древние замковые запасы. А в его арсенале было два фальконета с обломанными жерлами, палившие, как ни старайся прицелиться, куда Бог пошлет. Тратить на них хорошие свинцовые ядра он жалел и потому набивал поверх пороха кусками никчемных железок.
И вот как-то, заложив плавку и выйдя на стену, Бенвенуто приметил вояку в шляпе с пышным плюмажем: он ехал на шустром муле по краю окопа, балагуря с прячущимися в нем солдатами.
Бенвенуто сделал поправку на побежку мула и пальнул, ни на что особо не надеясь.
Но выстрел оказался на удивление удачным: железка угодила верховому в лицо и он с криком скатился наземь. Мул почему-то тоже повалился.
Из окопа кричали. Кто-то выскакивал на помощь.
Раненого отнесли к ближайшему дому. Чуть позже туда начала сбегаться вся войсковая знать.
Тут его потребовали к папе.
– Бенвенуто! – обрушился на него Климент. – Что ты себе позволяешь?! Я поручил тебе дело, которое в тысячу раз важнее, чем вредить сброду под нашими стенами! Почему ты им не занимаешься?!
– Ваше святейшество! – воскликнул перепуганный Бенвенуто. – Я занимаюсь! Честное слово! Просто оно не отнимает много времени… вот я и вышел ненадолго… что же мне без толку сидеть у печки? Да и дымно там – сил нет!
– Да, сидеть! Так и сидеть! – сердито возразил папа. – Честное слово, если бы ты случайно не подстрелил самого принца Оранского, я бы так тебя наказал, что помнил бы всю оставшуюся жизнь!..
Уже подходя к дому, он усмехнулся, припомнив, как в этот самый момент в покои папы вошел кардинал Фарнезе и, не разобравшись в деле (а о тайных деяниях по спасению сокровищ он вообще ничего не знал), жарко поддержал Климента – вот, дескать, верно: непременно надо наказать этого несносного Бенвенуто! Лучше всего повесить!..
Да, еще в ту пору кардинал его невзлюбил… Не смог, видно, простить за бочку, что едва его не расплющила… Правда, позже, когда он стал папой Павлом, Бенвенуто стало казаться, что прошлое забыто. Но напрасно он обольщался – через некоторое время неприязнь бывшего кардинала вылезла, подобно змее… да как ужалила!..