– Утром ветчину-то до ломтика подобрали, – толковала Фелиса, заворачивая снедь в тряпицу. – А на рынок я еще не ходила. Скоро пойду, да вы-то уж уедете. Сыром обойдетесь. Обойдетесь ведь?

– Обойдемся, – кивнул Микеле. – Что нам.

Когда он, помахивая торбочкой с провиантом, вышел во двор, Антонио выводил из конюшни мула.

Микеле недоверчиво смотрел, как Ушастый запячивается в оглобли. Когда не осталось сомнений, что Антонио именно Ушастого выбрал в качестве тягловой силы, он сказал удивленно:

– Ты что, Антонио! Ушастый же не потянет!

– А вот не надо быть таким умным, – проворчал Антонио. – Еще как потянет. Ты своими делами занимайся. Поесть-то взял? Что Фелиса дала?

– Сыр дала, хлеб дала, три огурца дала, – перечислил Микеле. – Соль дала, бутылку вина дала… и два яблока.

– Ну просто царское угощение, – проворчал Антонио. – Как бы нам не лопнуть… Ладно, съедим – с голодными сравняемся. Что стоишь. Иди ворота открой.

Ушастый бойко выкатил телегу на улицу.

– Э, скакун! – изумился Антонио, натягивая поводья. – Стой, бешеный конь! Застоялся!..

Микеле затворил створки и забрался в телегу.

Ушастый всхрапнул и пуще замельтешил тонкими ногами.

– Это он сейчас такой резвый, – сказал Микеле, примостившись рядом с Антонио на кучерской доске. – А потом не потянет.

– Почему не потянет? Если с верхом не наваливать, отлично потянет. Ты не смотри, что он тощенький. Он крепкий. Мулы все такие. Иной мул еще и лошадь обставит за милую душу.

Микеле помолчал, потом сказал:

– Но они все-таки мельче.

– Лошади тоже разные бывают. У деда в деревне была одна – вроде как дикая, что ли. Шерсть в четыре пальца, а ростом с крупного медвежонка. Ночью встретишь – испугаешься… Но в общем так и есть, мулы до лошадей не дорастают.

– Серединка на половинку.

– Ага.

– Поэтому лучше было гнедого взять…

– И ты туда же! – рассердился Антонио. – Вот вернемся, пойдешь и скажешь: а все-таки нам лучше было бы гнедого!

– Почему «все-таки»? – спросил Микеле.

– Потому что я уже говорил.

– Не дал гнедого, – догадался Микеле. – Потому что он только под седло?

– Не знаю, как он там под седло, – саркастически сказал Антонио. – Он такой же под седло, как мы с тобой. Раньше почему-то особой разницы не было. Утром в телегу, вечером хозяин поскачет. И ничего. А почему? А потому что лошадь – она и есть лошадь, куда ее ни сунь. А тут надо же: втемяшилось ему. Он ведь теперь то и дело по дворцам.

– Теперь? А раньше разве не по дворцам?

– Раньше-то?.. Да нет, раньше тоже по дворцам. Его дело ювелирное. А кто у нас драгоценности покупает да заказывает? Вот и рассуди.

– Но за дровами же тоже надо, – рассудил Микеле. – Ты бы ему объяснил…

Антонио искоса на него посмотрел.

– Что такое? – спросил Микеле.

– Скажешь тоже – объяснил!.. – Антонио покачал головой. – Таким, как он, лучше не объяснять. Пожелание высказал – и все, стой молча. Примет он его – хорошо. Не примет – иди делай, что прежде было велено. – Микеле вздохнул и закончил поясняюще: – Он же бешеный.

– Да ладно! – сказал Микеле. – Ну какой он бешеный! По-моему, он добрый.

Антонио отмахнулся:

– Ага, добрый. Забыл уже, как тебе навалял? Недели две желтей лимона ходил. Очень добрый. Добрее не бывает.

– Ну, это когда было!.. – возразил Микеле. – И потом, я же сам был виноват.

– Понятное дело, – кивнул Антонио. – Нет, так-то он, конечно, и правда добрый… Но знаешь, я тебе так скажу: находит на него частенько. И уж если находит… Святых выноси.

– Что находит?

– Что находит… не знаю, что находит. Говорят так: находит, мол. Не слышал?

– Слышал.

– Ну и вот. Я же отлично помню, как его из Флоренции выставили. Я всего на год младше. А брата его Чеккино – на год старше. А тогда весь город гудел.

– Это какого брата? Который от чумы умер?

– Нет, Чеккино в Риме убили. Там своя история… От чумы никакой брат не умер.

Микеле нахмурился.

– Да, точно, – сказал он. – Не брат. Хозяин о сестрах говорил.

– Это дело другое, – проворчал Антонио. – Сестра – это же не брат, верно?

– Ну да, – согласился Микеле. – А что гудели-то?

– Ну, когда кого-нибудь из города изгоняют, все так волнуются, будто их самих вот-вот выставят. Мне было… сколько? Двадцать, кажется. Ну вот и считай. Хозяину, значит, двадцать один. Мы жили по соседству. А есть такая семейка – Гуасконти.

– Знаю, – кивнул Микеле. – Это у которых две лавки на рынке.

– Это теперь две лавки. Это они с тех пор маленько победнели. А тогда большими делами ворочали. А хозяин перед тем ненадолго в Рим уехал. Но маэстро Джованни упросил его вернуться. Он вернулся и стал работать в мастерской этого, как его… он уж давно помер… тьфу ты, крутится на языке… Франческо Салимбене! Франческо Салимбене, вот как его звали. Бенвенуто к нему пошел. Все так начинают: у мастера помощником. Когда еще собственную мастерскую откроешь…

– Ну да, – вздохнул Микеле.

– Ну и вот. В общем, не знаю точно… да и тогда никто не знал, путаная была история… Но так или иначе, а что-то они с этими Гуасконти не поделили. Бенвенуто без долгих слов не то подкараулил одного из братьев, не то просто случайно встретил – и побил. Да вроде и побил-то не сильно: просто схватились сгоряча на улице, кулаками помахали, да и разошлись. Но дело пошло на Совет Восьми…1

– Прямо сразу на Совет? – удивился Микеле.

– Ну, отец-то Гуасконти тогда важный был… богатый и важный, вот его и заело – как это его сыночка на улицах колотят. А на Совете особо разбираться не стали и присудили хозяину пеню – четыре меры муки.

– Какой муки?

– Ну какой, обычной муки. Четыре мешка пшеничной муки в пользу монастыря Заточниц. Такое наказание. Скорее, для памяти. Чтоб не забывал. Если еще чего натворишь, скажут, что с тобой дела иметь нельзя: уже наказывали его, а он опять за свое. В другой раз подумаешь в драку лезть.

– Пожалуй, – согласился Микеле.

– А хозяину вроде как несправедливо. Вроде если он и виноват, то наравне с Гуасконти. Вроде этот Герардо сам задирался на ровном месте. В общем, так его заели эти четыре меры, что он, вместо того чтобы испугаться, прямо с Совета, где его стращали, помчался домой, схватил нож и кинулся к Гуасконти. А мужчины Гуасконти как раз тоже из Совета со своей победой, только один уже зашел в дом – как раз тот самый Герардо, с которого вся заваруха началось, а остальные где-то замешкались – может, как раз свою радость и обсуждали, вот и плелись нога за ногу. Бенвенуто врывается в жилище, орет в страшной ярости, машет железом и, не говоря худого слова, с размаху бьет Герардо в грудь. Шарах! Герардо падает!.. Потом-то оказалось, что Бенвенуто на нем только камзол пропорол, а тела по счастливой случайности не задел… слава Господу. Этот Герардо просто так повалился – должно, от ужаса сознание потерял…

– Ничего себе! – сказал Микеле и повторил: – От ужаса!

– Да вот и то, – вздохнул Антонио. – Падает он, значит, на пол как подкошенный… Ну а коли так, всем уже понятно, что случилось. Женщины голосят: Бенвенуто убийца, Бенвенуто зарезал их любимого Герардо! Герардо у них свет в окошке, а Бенвенуто его насмерть укокошил. А Бенвенуто тоже спуску не дает, надрывается в ответ, что и остальных сейчас порешит, не пожалеет!

– Да-а-а!.. – потрясенно протянул Микеле. – Ну, хозяин!..

– Мать и сестры перед ним на колени. Мол, пощади, не лишай жизни… Бенвенуто на крыльцо – а тут как раз всполошенное семейство со двора валит навстречу. Человек пять мужиков, успели похватать что ни попадя: кто с лопатой, кто с оглоблей, у того молоток, у этого наковальня. Но Бенвенуто все равно, сколько их там: бросается, как бешеный бык. Одного повалил, другой сам упал, третий побежал в ужасе. А он знай машет тесаком и кричит, что всем сейчас крышка!..

– Вот это да!

– Ну куда ты, куда? – укоризненно спросил Антонио Ушастого, который на ходу потянулся к фиолетовой кляксе чертополоха. – Торбу овса спозаранку схрумкал. Все мало ему. И как вмещается в такого тощего…

– Подожди! – вскрикнул Микеле, сгорая от нетерпения. – Потом-то что?

– А что потом?.. Говорю же: видать, Господь осенял все это безобразие своим неявным присутствием. Каким-то чудом никто никому не причинил вреда – ни Бенвенуто им своим кинжалом, ни они ему своими наковальнями.

– А за что же выгнали?

– За что выгнали… Спрашиваешь! Во-первых, хозяин был уверен, что он всерьез зарезал того Герардо. И первым делом сам сбежал. А во-вторых, хоть все живы-здоровы, а все равно бы город ему такого буйства не простил. Врываться к торговцам в дом, грозить убийством!.. Здесь о таком отродясь не слышали!.. нет, такое ему бы с рук не сошло. Вот он и дал деру. А Совет Восьми тут же объявил, что изгнал его из Флоренции на десять лет… Ну! Ну! Балуй!

Антонио издал звук смачного поцелуя и встряхнул вожжами.

– Это тогда он в Рим уехал? – спросил Микеле.

– Ну да. Только теперь уже надолго.

– О Риме он рассказывает…

– Ясное дело, – вздохнул Антонио.

Некоторое время ехали молча.

Ушастый мягко постукивал копытами по травянистой колее.

Поскрипывали колеса.