Вернувшись из недельной поездки в Пизу, герцог тут же вызвал Бенвенуто.

Начал с восторгов.

– Ах, ваша светлость, вы мне льстите! – повторял Бенвенуто, не в силах сдержать счастливой улыбки.

– Это не я, – говорил Козимо, расхаживая по просторному кабинету. – Это Риччо мне наплел. Помнишь Риччо? Ну, мой мажордом, который поначалу занимался твоими надобностями?

– Такого не забудешь, ваша светлость, – хмуро, но с поклоном сказал Бенвенуто.

Герцог не обратил внимания.

– Литейщики ему такого наговорили! Сказали, что ты сущий великий дьявол! И сделал то, чего сделать никак невозможно. И что бронза боится тебя пуще огня!

– А! Литейщики! – нахмурился Бенвенуто. – Понятно…

Вчера ему пришла запоздалая мысль, что эти чертовы мастера-литейщики – Бернардо и Витторио – нарочно устроили в горне тесто, пока он валялся в том ужасном обмороке… Не зря же они с самого начала сомневались в успехе. Может, и вообще их Бандинелло подговорил все испортить!.. А теперь, значит, славят его на всех перекрестках… дьявол он, видите ли… бронза его, видите ли, боится… Потому небось и треплют языками, что стыдно… чтобы искупить вину.

– Ну и как он? – спросил герцог.

Оба знали, о ком идет речь.

– Неплохо, неплохо, – уклончиво ответил Бенвенуто.

– Что это значит? – обеспокоился Козимо. – Что значит «неплохо»? Что-то не получилось? Пятка? Голова?

– Ваша светлость, получилось! – не в силах сдержать счастливого смеха, сказал Бенвенуто. – Самым чудесным образом получилось! Чудес вообще было много! Как только форма наполнилась – в тигле кончилась бронза! Представляете, ваша светлость? Бронзы оказалось ровно столько, сколько нужно, тютелька в тютельку!

– Говоря другими словами, бронзы едва хватило? – хмуро поинтересовался герцог. – А если бы не хватило?

– Бог с вами, ваша светлость, что вы такое говорите!.. – всполошился Бенвенуто. – Можно и так сказать, но зачем? Ведь хватило же! И ничего не осталось.

– Вероятно, ты и эту тютельку списываешь на свое великое искусство…

– Позавчера я начал его открывать, – продолжил Бенвенуто, тоже пропустив колкость мимо ушей. – И что же я увидел, ваша светлость?.. Первым делом я увидел, что голова Медузы вышла отлично! Это благодаря моим душникам! Помните, я говорил, что естество огня в том, чтобы идти кверху?.. Продолжил – боже! голова Персея – столь же прекрасно! Надо сказать, она привела меня в большую радость и в гораздо большее удивление, потому что, как вы помните, она намного ниже головы Медузы… а естество огня… впрочем, ладно.

– Ну надо же! – с улыбкой сказал герцог. – Вот хорошо!

– Я продолжал счастливо открывать дальше – и все оказывалось замечательно! До тех самых пор, пока не дошло до ступни правой ноги… помните, ваша светлость, я говорил вам о ноге? Нога, которая опирается… но и тут обнаружилось, что пятка, насчет которой я находился в большом подозрении… оказалось, она тоже отлично вышла. Вся полна!.. кругленькая такая. Так что, с одной стороны, я очень радовался, а с другой – был этим почти что недоволен, потому что… помните, ваша светлость?.. я же говорил герцогу, что она никак не может выйти, потому что естество огня, оно…

– Да, я помню, – кивнул герцог. – Ты просто дьявол, Бенвенуто!

– Но, открыв полностью, я все же увидел, что у этой ступни не вышли пальцы… И не только пальцы, но и выше пальцев… чуточку не хватило… в общем, примерно половина осталась пустой.

– И что же теперь? – забеспокоился Козимо. – Он же не может без ноги, верно?

– Конечно не может, ваша светлость. Ничего страшного, не волнуйтесь, это сущие пустяки, два дня несложной работы… Я вот только теперь думаю, отчего так получилось? Почему я промахнулся с пяткой? Почему вместо пятки не отлились пальцы?.. Сдается мне, что из-за той возни, которая… гм… В общем, металл нагрелся сильнее, чем нужно… да еще я был вынужден пособлять ему оловянными тарелками, чего никто никогда еще не делал…

– Какими тарелками? – изумился герцог.

– Ах, ваша светлость, если бы мне в полном моем отчаянии не пришло в голову схватиться за них, вообще бы ничего не… гм. Впрочем, я напрасно взялся посвящать вас в эти мелочи… Они интересны только литейщику, ремесленнику, а не столь высокой особе, как ваша… простите.

– Ну хорошо, – вздохнул Козимо, странновато на него поглядывая. – Пожалуй, ты прав. Пусть кое-что остается облеченным завесой таинственности: тогда оно сильнее впечатляет. Значит, дело сделано… и что же? Когда ты намерен вывести его в люди?

– Ваша светлость, предстоит некоторая работа по отделке…

– Отделке? Какой еще отделке? Не нужно нарочно тянуть время, Бенвенуто! То, что я видел – а видел я Медузу, – не требует никакой отделки. Она вся была чиста и гладка, ровно шестимесячное дитя.

– Ваша светлость, именно так говорят некоторые немцы и французы, когда хвастают своими прекраснейшими секретами отливать бронзу без отделки. Но их секреты не стоят ломаного гроша, уверяю вас. После отливки бронзу нужно уминать молотками и чеканами. И тщательно пройтись по ней по крайней мере пять раз, это совершенно точно. Так делали древние, так делают и нынешние литейщики – во всяком случае, те, которые в этом смыслят. Я поставил работников, у них уйдет по крайней мере неделя, и…

– Неделя!

– Да, ваша светлость, не меньше недели. Но что делать, если это необходимое завершение работы?

– Еще неделя… Господи, сколько все это будет тянуться!

– По сравнению с девятью годами, ваша светлость, неделя – это совсем недолго.

– Ужас.

– Ваше величество, без этого никак.

– Ладно, ладно… Но через неделю – точно?

– Точно, но…

– Что?

– Ах, ваша светлость! Там еще столько мелочей! Столько мелочей!

* * *

Не прошло и месяца, как на площади Синьории появился большой шатер, надежно скрывавший происходящее в нем от любопытных глаз.

Два дня ушло на установку высокого, в три четверти роста самой скульптуры, резного мраморного постамента.

С четырех его углов смотрели козлиные головы; от них спускались гирлянды плодов к головам смятенных кариатид: вместо кос их густо оплетали чешуйчатые тела змей, разинувших ядовитые пасти. Маскароны-черепа в немом изумлении, тупо разевая рты, глазели со сводов ниш. В нишах стояли бронзовые фигуры Юпитера, Меркурия, Минервы и Данаи, матери Персея. У ног Данаи сидел ее маленький Персейчик.

Следующей ночью доставили изваяние.

Публика волновалась, прислушиваясь к тому, что происходит внутри. Франко отгонял мальчишек, норовивших не так, так этак ввинтиться за полотно и рогожи.

Еще сутки из шатра доносились стуки, скрипы, голоса.

– Ну куда, куда!..

– Нет, надо боком…

– Подержи-ка!..

– Марко, подтеши тут малость… что-то не идет.

Ранним утром следующего дня – звезды только начинали гаснуть в светлеющем небе – шатер убрали.

И на площади Синьории появилась новая скульптура.

Такое случалось не каждый день… не каждый год… даже не каждое десятилетие.

Первыми к ней потянулись рыночные торговцы – бросали прилавки без присмотра, лишь бы скорее глянуть.

Они топтались в рассветном сумраке, задирая головы, ежась от прохладного апрельского ветерка; придирчиво всматривались, получая в ответ надменный взгляд изваяния.

С полчаса понаблюдав, Бенвенуто почувствовал сухое раздражение, вполне объяснимое двумя бессонными ночами.

Уже ничего не поправить, стучало в голове. Ничего уже не поправить.

Он добрался до дома, повалился в постель и уснул как убитый.

Проснувшись, долго лежал, размышляя о своей несчастной судьбе.

Встал совершенно не в духе. Прошелся по двору. При взгляде на обгорелую, покосившуюся крышу мастерской, остатки бревен, поленья, кучи песка, разбросанные инструменты – весь этот развал, все эти неряшливые лоскутья кокона, из которого выпорхнула бабочка, – воротило с души.

Хотел выпить крепкого греческого вина. Так и не собрался.

Кое-как пообедал.

Фелиса не посмела спросить, что он такой мрачный. Молча подала, молча убрала.

– Ладно, – сказал он едва ли не первое за день слово. – Пойду посмотрю.

На рынке было пустовато.

Выйдя на площадь, радостно удивился количеству народа.

Ветер шевелил два или три прилепленных к постаменту листочка – должно быть, со стихами.

Брани, кажется, слышно не было.

– Бенвенуто!

Повернул голову.

Мессир Сфорца.

– Вот хорошо, что я вас увидел! – подходя, радостно говорил он. – Ну, вы герой дня! Да что я говорю – дня! Скорее года, это уж я точно вам могу сказать!.. Хочу вас добавочно порадовать! Герцог с самого утра велел раскрыть створки нижнего окна и из-за занавески слушал, что толкуют о Персее. Почти до обеда стоял!.. И потом говорит мне… да с таким воодушевлением, такой довольный! Сфорца, говорит, пойди разыщи Бенвенуто. Передай, что он меня удовольствовал много больше, чем я ожидал!.. И еще скажи, что теперь моя очередь его удовольствовать! И я так это сделаю, что он изумится! Пусть не волнуется! Ему воздастся!

– Мессир Сфорца! – растроганно сказал Бенвенуто. – Как мне благодарить его светлость? И как мне вас благодарить, мессир Сфорца! Спасибо, спасибо!

– Меня-то за что? Я только передаю слова герцога… Смотрите-ка, Бенвенуто, на вас пальцем показывают!

– Этого только не хватало, – досадливо пробормотал Бенвенуто. – Спасибо, мессир Сфорца, еще раз спасибо. Простите, пожалуй, я отойду подальше, чтобы не мозолить людям глаза.

– Боитесь славы, Бенвенуто? – усмехнулся Сфорца. – Раньше надо было думать…

– Не рвите мне сердце, мессир Сфорца!..

Он размышлял, шагать домой или зайти в скарбницу, глянуть, идут ли там дела, когда подошли два пышно одетых господина.

– Мессир Бенвенуто, – сказал один, с поклоном махнув шляпой до самой брусчатки. – Вы позволите отнять у вас минуту?

– Мессир Бенвенуто, – подхватил второй, совершая примерно такие же действия. – Вы нас не знаете!

– Это правда, – согласился Бенвенуто. – Чем могу служить?

– Видите ли, мессир Бенвенуто…

Незнакомцы оказались сицилийскими дворянами, посланными тамошним вице-королем ко двору великого герцога Тосканского.

Представившись, они обратили к нему столь изысканную речь, что ее церемонности с лихвой хватило бы и для папы. Перейдя же к делу, предложили немедленно уехать на Сицилию.

– Видите ли, мессир Бенвенуто, на соборной площади в Мессине стоит фонтан. Это большой и красивый фонтан. Его соорудил скульптор Джовананьоло, монах ордена сервитов. Фонтан украшен фигурами. Однако изваяния Джовананьоло даже отдаленно не могут соревноваться с вашим Персеем – увы, они не выглядят столь совершенными, мессир Бенвенуто… Если вы согласитесь, мы с радостью пойдем на любые ваши условия. Договор с нами сделает вас богаче любого из когда-либо живших на этом свете великих художников! И тогда вы…

– Подождите, господа! – оборвал Бенвенуто. – Вы обещаете договор, который сделает меня богаче любого из когда-либо живших на этом свете великих художников!.. Что ж, это серьезное предложение. Но не забывайте: я работаю при дворе любителя искусств щедрейшего, чем любой из когда-либо живших на этом свете властителей! Вы хотите, чтобы я покинул такого государя?.. Кроме того… да, я могу соорудить вам новый фонтан… но кто в Мессине оценит мое искусство? Это возможно только здесь, в величайшей школе искусств!.. Нет, господа! Я сердечно благодарю вас за похвалы, что вы мне высказали. Это и есть самые большие награды художника. Вы так меня похвалили, что, честное слово, во мне ожило желание работать: сделать нечто такое, что флорентийская школа оценит много выше того, что я выставил сегодня!..

И Бенвенуто с низким поклоном простился с разочарованными сицилийцами.

* * *

Выждав два дня и убедившись, что одобрения жителей Флоренции, исследующих новое изваяние, только преумножаются, он решительно направился во дворец.

– О! Бенвенуто! – чуть ли не обрадованно встретил его герцог. – Я как раз о тебе и думал. Персей хорош! Уж так хорош… слов нет! Я полностью доволен. Обещаю: так вознагражу, что изумишься. Не позднее завтрашнего дня!

Услышав эти чудные слова (хоть они и почти в точности повторяли то, что он уже слышал от мессира Сфорца), Бенвенуто, приблизившись к герцогу, поцеловал полу его камзола.

И сказал, прослезившись от радости:

– О преславный мой государь! Может ли кто-нибудь сравниться с вами в любви к искусствам! И в щедрости к тем, кто честно трудится на этом тяжелом поприще!

– Да-да, Бенвенуто, хорошо, – морщась, пробормотал герцог, явно думая уже о чем-то другом. – Завтра обсудим!

Бенвенуто ушел окрыленный. Он выпил кувшинчик крепкого греческого вина, хорошо пообедал, много и весело говорил. Фелиса не могла нарадоваться, какой у нее нынче добрый и ласковый хозяин.

На следующий день он лишь мельком увидел герцога – Козимо куда-то спешил и, уже выходя, озабоченно крикнул:

– Завтра! Завтра непременно! Справим твое дело, будь покоен!..

Бенвенуто остался в некотором недоумении, а на следующий день, когда он, как обычно, направился в скарбницу, с ним столкнулся старший секретарь его высокой светлости – мессир Гвиди.

– О, Бенвенуто! – сказал он одновременно скрипуче и надменно. – Погоди-ка. Стой. Герцог хочет знать, сколько ты просишь за твоего Персея.

– Что? – растерялся Бенвенуто. – Я прошу?.. Но я никогда не назначал цен за свои труды!.. И это совсем не то, что обещал мне его светлость!..

– Скажи сейчас же! – повысил голос мессир Гвиди. – Приказываю от имени герцога!

Бенвенуто немо открыл рот, одновременно вытаращив глаза. Мессир Гвиди испуганно отступил. Бенвенуто удалось справиться с собой, и он сказал в бешенстве:

– Я никогда не просил его светлость ни о чем большем, как только о его благоволении! Я не могу назвать цену! Но если бы герцог дал мне десять тысяч скудо, это было бы значительно меньше справедливой платы!.. А если бы я мог вообразить, что дойду до таких торгов, то вообще не связывался бы с этой работой!

– Да как ты смеешь?! – заскрежетал мессир Гвиди.

– Да так я смею, что ты для меня не важнее дохлой кошки! – сорвался Бенвенуто. – Что смел бы я сказать в ее присутствии, то, будь уверен, скажу и в твоем!

Мессир Гвиди не уступил и ответил; Бенвенуто взял круче; будь при нем шпага, он бы поганца в конце концов продырявил.

Но во дворец с оружием ходу не было.

Клокоча гневом, ушел, оставив живого мессира Гвиди столбом стоять у лестницы.

День скатился к вечеру; прошла и бессонная ночь.

Утром примчался вестовой: ему было велено явиться.

Секретарь провел в библиотеку.

Переступив порог, Бенвенуто начал проговаривать обычные приветствия.

– Подойди-ка! – перебил герцог.

Он с низким поклоном остановился в трех шагах.

– Знаешь что, мой дорогой Бенвенуто, – зло сказал герцог Козимо. – Может быть, это тебе неизвестно. Но на десять тысяч строятся большие дворцы, целые города!

– Да, государь! – смиренно ответил Бенвенуто. – Это правда – дворцы и города. Но все же не гневайтесь! Ваша светлость без труда найдет множество мастеровых, которые построят города и дворцы. Однако вряд ли в целом свете вы отыщете того, кто изваял бы второго Персея!

Он замолчал.

– Хорошо, – сказал герцог, морщась, как от зубной боли. – Давай так. Ты хочешь десять тысяч…

– Я не…

– Дай договорить!.. Десять тысяч. Я уже сказал, что за десять тысяч можно выстроить целый город. Это дикое требование! Объяснить его можно только тем, что ты слишком поддаешься собственной корысти. Поэтому поступим так. Я велю по достоинству оценить твоего Персея. И дам то, к чему придет оценщик.

– Но, ваша светлость, – мягко, но настойчиво сказал Бенвенуто. – Как же можно оценить мою работу, если сейчас во Флоренции нет никого, кто мог бы это сделать?

– Новые новости! А где есть?

– Ну, ваша светлость… Например, Микеланджело Буонарроти…

– Микеланджело Буонарроти! Уж не прикажешь ли тащить Персея ему в Рим?! Кроме того, он тебе благоволит! Что вам стоит сговориться? Ты говоришь – десять! Он скажет – пятнадцать!

– Ваша светлость, о чем вы?! Я не хочу…

– Молчи! Во Флоренции есть человек, очень даже способный судить о твоей работе!

– Кто же это? – спросил Бенвенуто, уже догадываясь, каким будет ответ, но еще надеясь, что ошибается.

– Кавалер ордена Святого Якова мессир Бандинелли!

Бенвенуто молчал, опустив голову.

Это был конец всему.

Потом он сказал тихо:

– Государь мой!.. Ваша высокая светлость предоставили мне возможность совершить труднейшую работу. Уверенность, что она кое-чего стоит, дает мне вовсе не тот шум, который устраивает вокруг нее толпа. Не многие в этом скопище разбираются в деле… хотя, конечно, их восторги тоже чего-то стоят: они не знают, не понимают – но чувствуют!.. Но больше я горжусь вниманием художников. Люди искусства написали множество хвалебных сонетов, высказали мне целые вороха одобрений!.. И ваша высокая светлость говорили, что довольны ею. И даже больше других мне ее нахваливали… Какой же еще награды я могу желать? Ваша светлость не могли заплатить мне более славной монетой. Мне выдано с избытком. И я благодарю от всего сердца!..

– Хватит прибедняться! – гневно крикнул Козимо. – Довольно сиротствовать! Я устал слушать твое нытье! Ты даже не пытаешься понять, что сейчас у меня может не быть столько! Но это сейчас, сейчас! Потом я заплачу тебе больше, чем она стоит!

– Я и не думал, что получу какую-нибудь другую награду от вашей светлости! – упрямо повторил Бенвенуто. – Я вполне вознагражден той, какую мне дала школа. И с нею – с нею я хочу сей же час уехать с Богом… и никогда больше не пытаться увидеть Флоренцию!

– Уехать?! – нехорошо изумился герцог. – Ты сказал, уехать?! Только попробуй! – И с новой угрозой добавил: – Только попытайся!..

Потом резко повернулся и вышел.

Бенвенуто стоял, глядя в пол и кусая губы.