Прошло почти две недели.

Они не виделись.

Бенвенуто понимал, что, если он слишком сосредоточится на своих бедах, его ждет неминуемое сумасшествие. Он изо всех сил старался как-нибудь обо всем забыть. Сказать по чести, это плохо у него получалось.

Он не мог знать точно, однако очень могло статься, что и герцог занят тем же: старается забыть о его бедах. Герцогу было куда проще, ибо, как давно знал Бенвенуто по опыту, всем хватает мужества переживать чужие несчастья.

Если бы герцог и правда напрочь выкинул из головы то, что так терзало Бенвенуто, кто бы его осудил? Последний человек во дворце – мальчишка третьего конюха, пятый поваренок – сказал бы, что в сравнении с той грудой государственных забот, которую ежеутренне видит перед собой Великий герцог Тосканский, какая-то там скульптура – неразличимая песчинка.

Однако до него доходили кое-какие слухи насчет того, что герцогу не удается это сделать, не выходит отвязаться от никчемной мелочи. Дворец – это была, увы, не целокупная вселенная герцога. Существовала еще Флоренция, ради которой, собственно, Козимо и затевал когда-то всю эту докуку.

А этой простецкой Флоренции, вот уж сколько времени радостно переживавшей появление на площади Синьории приглянувшегося ей изваяния, вовсе не казалось зазорным считать чужие деньги – а потому она живо интересовалась, сколько получил за свою работу ваятель.

В прошлую среду – или это был четверг? – ему удалось часок поболтать с мессиром Джиролимо. Мессир Джиролимо был родственником герцога, занимал высокий пост при дворе, что не мешало ему издавна дружить с Бенвенуто.

По словам Джиролимо, Козимо помнил и о нем, и о его Персее. Более того, говорил он: кажется, герцога сверлит мысль, что народ может обвинить его в неблагодарности. Он злится. Время от времени снова заходит речь о тебе. Козимо то сожалеет о случившемся, то, наоборот, стервенеет до невозможности.

– Вчера за обедом знаешь что заявил? – спросил Джиролимо, дожевывая. Он вытер платком слезящиеся глаза и невесело покачал головой. – Ему, видишь ли, надоела эта базарная свара! Бенвенуто хочет десять тысяч? Так пусть знает: чтобы покончить с этой склокой, я за пять кватрино выброшу его Персея на ближайшую свалку!

– Господи! – ужаснулся Бенвенуто.

– Ничего он никуда не выбросит, – успокоил его царедворец. – Племянничек мой много чего говорит. Не волнуйся. Он все собирается оценить работу. Понимаешь? Ну, чтобы не ты, не он, а…

«А Бандинелло!» – хотел сказать Бенвенуто, но сдержался.

– …а кто-нибудь со стороны.

– Да, он говорил, – вздохнул Бенвенуто. – Я думал, он уже.

– Нет еще, – сказал Джиролимо. – Не знаю, почему тянет. Может, просто руки не доходят.

Не исключено, что он и в самом деле сошел бы с ума. К счастью, через несколько дней мессир Сфорца передал указание: землекопы кое на что наткнулись, нужно срочно заняться находками, – и Бенвенуто с головой погрузился в работу.

Лев сохранился просто замечательно: ростом по колено взрослого, он сидел, озадаченно наклонив голову, словно увидел перед собой нечто необъяснимое, и каждая прядь гривы в этой чудной бронзе лежала отдельно. Чуть лишь отмыв от глины, его можно было ставить в любую комнату любой анфилады.

Увы, того же нельзя было сказать о целом ворохе статуэток: числом около тридцати, каждая величиной не более половины локтя, покрытые землей и ржавчиной, они выглядели просто ужасно. Он зачищал их осторожно, кроху за крохой. По мере его усилий в них начинало проблескивать то, что имело отношение к искусству. Но одновременно открывались следы страшных увечий, нанесенных временем: если была голова, не хватало рук; если руки на месте, так сама расколота пополам.

Тут было к чему приложить и умение, и смекалку; он день-деньской сидел в скарбнице, отгоняя увлекательной работой тяжелые мысли.

Нынче ему не давали покоя детишки герцога. Двенадцатилетний дон Джованни, десятилетний дон Арнандо и дон Грациа, едва переваливший за четыре, толклись у верстака, выказывая любовь и требуя внимания.

– Дети! – в какой-то момент прикрикнул он. – Вы видите, чем я занят? Разве не нужно приделать руку этому чудному римскому патрицию? Если хотите оставаться со мной, не мешайте! Стойте спокойно!

– Мы не можем, – печально ответили они едва ли не хором.

– Не можете?.. Что ж, – вздохнул Бенвенуто, приглядываясь к статуэтке. – Чего нельзя, того не желают. Поэтому продолжайте.

Он услышал смех и вскинул взгляд.

Герцог и герцогиня стояли в дверях, наблюдая.

Бенвенуто вскочил и поклонился.

– О, Бенвенуто! Его светлость просто заваливает тебя работой! – ворковала герцогиня. – Но какая прелесть эти скульптурки!

– Что делать, если у меня лишь один подданный, действительно смыслящий в делах искусства! – отвечал Козимо.

– Ваша светлость!.. – Ошеломленный Бенвенуто не успевал раскланиваться. – Ваша светлость!..

Их светлости говорили о его работе, о чудных фигурках, о волшебном умении возрождать к новой жизни всякого рода руины, в которых никто другой не способен разглядеть ничего прекрасного.

– А какой Ганимед! – восторженно восклицал Козимо.

– Да, какой Ганимед! Загляденье! – подхватывала Элеонора.

Вдруг обнаружилось, что все это время герцог держит в ладони грушу – большую, красивую, оранжево-желтую, бокастую, – ну просто прекрасную грушу.

– Вот что я тебе сейчас скажу, Бенвенуто, – произнес он, протягивая ему плод. – Возьми эту грушу и посади ее во дворе своего дома.

– Ваша светлость, – запнулся Бенвенуто, пытаясь вникнуть в смысл неожиданного предложения. – Посадить грушу во дворе своего дома?.. О государь мой!.. Ваша высокая светлость действительно хочет, чтобы я посадил ее во дворе моего дома?

– Да-да! Именно! – весело сказал герцог. – В саду дома, который теперь твой! Ты понял меня?

* * *

Он чувствовал себя усталым, сутулился и шаркал подошвами. Придерживал у горла воротник, как будто было зябко. Темно-синий берет сполз набок. Сиреневое перо печально обвисло.

За прилавками перешептывались.

– Это Бенвенуто!

– Тот самый?

– Кто-кто?

– Бенвенуто.

– Это чей Персей на площади?

– Тише! Тише!

– Да уж… не дай бог, услышит.

– Говорят, если что не по нему, прямо бешеный становится…

– Правда, что ли?

– А то.

– А Персей на площади – это его?

– А что это он при шпаге?

– Он всегда при шпаге.

– Зачем ему?

– Говорят же тебе: он бешеный.

– Герцог дал на то особое разрешение…

– Это тот самый, что ли? Чей Персей на площади?

– Страшный какой!.. И не подумаешь, что Персея сделал…

Рынок остался позади.

Бенвенуто поднес грушу к носу и внюхался.

Покачал головой, отчего перо на берете тоже закачалось.

– Вот так, значит, – пробормотал он. – Теперь твой!.. Вот оно как!..

А ведь он совсем забыл! Как он мог о таком забыть?

Господи, он никогда не трясся над деньгами, но всегда умел считать копейку. И вот надо же, такое – и забыл! Напрочь забыл!

Впрочем, за девять-то лет чего только не забудешь…

А ведь так и было: этот поганец мессир Риччо после долгих проволочек все-таки купил дом, который требовал Бенвенуто. Но ведь он тогда приобрел его на имя герцога! Все эти годы это вовсе не был домом Бенвенуто!

Как он мог забыть?.. Непонятно… Ну, просто как-то сразу стал считать дом своим… и выбросил из головы. Сколько лет жил… Устроил по своему вкусу и для своего удобства.

И вот на тебе: только теперь Козимо дарит ему эту грушу.

Посади в своем саду! В саду своего дома!

Через пару дней пришлет мессира Риччо, будь он неладен… оформить дарственную… или купчую – теперь уже на имя самого Бенвенуто… а иначе зачем бы эта шутка с грушей?

Как ни крути, а герцог поступает благородно. Мог бы…

Гм.

Честно сказать, он не понимал причин последних событий. То две недели ни слова, ни знака… то вот на тебе: обрушил неподъемные милости.

Что случилось? Герцог что-то для себя решил? Скинул с души какую-то тяготу?

Может быть, Бенвенуто победил?

Вообще-то, он вовсе не собирался до смерти сражаться за герцоговы деньги.

Он всего лишь рассчитывал получить то, что заслужил. Получить вознаграждение, какое не сможет получить никто другой… за работу, которую никто другой не сделает.

Он рассчитывал!.. Просто смешно.

Он рассчитывал!.. Почему ему должны платить деньги?..

Платить легко, когда знаешь за что.

Вот сыр. Он свеж и вкусен. Отдашь монету с легким сердцем. Долго будешь вспоминать удачную покупку.

Сыр всякий может оценить.

А Персея?

Если бы они понимали, что такое его Персей!..

Кто из них способен разглядеть его работу?

Похвалы?

Прекрасно!.. божественно!.. великолепно!..

Не стоит полагаться на их похвалы.

Слова сыплются из них, как просо из дырявого мешка. Но только если первым молвит сам Козимо.

Да, дескать, неплохо. Даже, можно сказать, хорошо.

Поймав интонацию, вступает хор. Каждый рвется опередить другого. А если не вышло опередить, так хоть перекричать.

Никогда прежде!.. никто раньше!.. гениально!.. потрясающе!.. праведники водили его кистью!.. ангелы держали резец!.. сам Господь нашептал ему эти слова!.

Тьфу, чтоб вас!..

А что сам герцог?

Герцог Козимо – знаток и ценитель искусств, щедрый меценат и покровитель. Кто возразит? Никто не возразит.

Но если бы еще он хоть что-нибудь в этом понимал!..

Герцога осаждают толпы проходимцев. Внушают, что их творения – высшие проявления высокого.

– Взгляните, ваша светлость, сколько живости в этом повороте!..

– Да, но, кажется, обычно у людей тут не…

– Ваша светлость, просто это новое слово в живописи!

Вот бы однажды сказать герцогу правду…

Простите, ваша светлость, но знаете, почему им так легко дурить вас?

Потому что в искусстве вы смыслите не больше той лошади, на которой сидите.

Вы такой же ценитель и знаток, как все эти тупые, косные, никчемные людишки. Вся разница между вами в том, что они с утра до ночи топчутся возле вас в надежде сшибить деньжат, а вы лишь надуваете щеки на манер Бернардоне.

Но если речь о том, может ли кто-нибудь из вас вообразить, что такое творчество, то здесь, ваша светлость, вы с ними будто яйца из-под одной курицы.

Притворы!..

А вот народ искренне принял Персея… почуял, принял.

Некоторые художники тоже признали… осыпали хвалами.

Чудный Брондзино. И старец Понтормо… А был бы жив дель Сарто – тоже бы порадовался успеху.

Потому что все они – из племени гениев. И не страшатся уронить себя, сказав: о да, это прекрасно!

А прочие, сколь ни опытны, сколь ни мастеровиты, – увы, бездари. От них не услышать ничего, кроме рассуждений, где автор промахнулся… что мог бы сделать лучше.

А глянешь, не приведи господи, на их собственные поделки – ведь с души воротит!..

Художники, художники… Глупо расставлять их по ступеням, размечать градации таланта: этот лучше того, тот хуже этого.

Есть только две категории: гении и бездари.

Ах, герцог, герцог!..

Шагая к дому и усмехаясь, Бенвенуто время от времени внюхивался в грушу.

Чудная, просто чудная груша! Где только государь ее раздобыл?..

* * *

Только через день ему рассказали, как было дело.

Решив наконец покончить с этой ставшей чрезмерно обременительной тяготой, его светлость велел немедленно найти ему самую красивую в Тоскане грушу и одновременно вызвал к себе епископа Бартолини и мессира Стуфа.

– Синьоры! – сказал герцог. – Дело слишком затянулось. Оно меня гнетет. Я желаю скинуть его с плеч. Немедленно навестите мессира Баччо Бандинелли, кавалера ордена Святого Якова. Попросите его от моего имени самым внимательным образом рассмотреть изваяние Персея, выставленное на всеобщее обозрение ваятелем Бенвенуто. Рассмотрев же и скрупулезно исследовав, пусть оценит, сколько стоит эта работа. Ибо я хочу оплатить ее по справедливости.

– Разумеется, ваша светлость, – ответили эти почтенные люди. – Сегодня же!

На их взгляд, поручение герцога не должно было встретить никаких затруднений.

Однако Бандинелли, выслушав, ответил, что рассматривать работу Бенвенуто ему не нужно – он и без того знает ее в мельчайших деталях. Что же касается оценки, то, вообще-то, ему нетрудно было бы ее сделать. Но поскольку они с Бенвенуто состоят в многолетнем раздоре, из соображений чести он никоим образом не желает вмешиваться в его обстоятельства, какими бы они ни были.

– Что? – удивился епископ Бартолини. – Мессир Бандинелли, одумайтесь! Герцог приказывает вам под страхом своей немилости! Если вам требуется время на раздумья, можете дать ответ через два дня. Но этот ответ должен быть определенным!

– Не нужно мне никакого времени! – раздраженно сказал Бандинелли. – Я отлично все знаю! Я девять лет слежу, как он вокруг нее копошится! Ну, коли так… Конечно, я не могу ослушаться приказания герцога. Тогда передайте ему, что работа Бенвенуто удалась на славу. Это редкостная удача скульптора. Что до цены… Мне кажется, она заслуживает по крайней мере шестнадцати тысяч золотых скудо. И даже, возможно, больше.

* * *

Бенвенуто вошел во двор своего дома.

– Фелиса! – крикнул он. – Возьми-ка… Имей в виду, это не простая груша. После обеда мы съедим ее все вместе. Кстати, обедать скоро?

– Через часок, – ответила Фелиса, оглядывая красавицу-грушу.

– Ладно… Франко дома?

– Дома.

– Скажи, пусть зайдет.

Он скинул плащ и сел за стол. Вздохнул, разглядывая вечные недоделки.

Франко поздоровался и встал у дверей.

– Заходи… Открой шкаф… видишь тетради? Что справа, не трогай, это наш бедный Микеле писал. Пусть остается как есть. Возьми чистую слева. Там же чернила и перья. Садись поудобнее, устраивайся.

Франко положил тетрадь на стол, сел, но Бенвенуто спохватился:

– Нет, подожди! Надо же посмотреть, на чем мы с Микеле остановились!

– Сейчас… Много вы понаписали… Ага. Вот. Вот чем кончается: «Этот мошенник ушел себе с Богом из моей мастерской, и оставил меня заваленным множеством заказов, и сказал, что ничего больше не желает мне давать». Больше ничего.

– Да. Верно. Вспомнил. Значит, с этого и продолжим.

– Хороший почерк у Микеле…

– Почерк-то?.. Да, хороший почерк у Микеле… был. – Бенвенуто нахмурился и покачал головой. – Что делать!.. Видишь как: мальчики тоже иногда умирают.

Они помолчали, о чем-то кратко размышляя – может быть, об одном и том же, а может, и совсем о разном.

Франко вздохнул:

– Да… А страшно умирать, хозяин?

Бенвенуто хмыкнул:

– Еще не пробовал.

– Смеетесь!.. А не знаете, что с Патрицио?

– А что с Патрицио? Не знаю. Но должно быть, что барджел обещал, то и есть.

– Понятно…

– Так вот, значит. Пиши… Да, я сразу тебе скажу: я иногда слишком часто говорю «значит». Но это «значит» ничего не значит. Оно лишнее, ты его не пиши. Да, так вот, значит… Как там?.. Сказал, что ничего больше не желает мне давать… ага. Так, значит. Дальше. По этой причине мне посоветовали превозмочь его судебным путем, потому что я решил в душе отрезать ему руку.

Франко начал писать, но тут же остановился и поднял на Бенвенуто взгляд.

– Что?

– Хозяин, – робко сказал Франко. – Простите, но… но разве так говорят?