Ему не спалось, и он злился на самого себя, потому что утро близилось, а день обещал быть долгим и тяжелым.

Время от времени он задремывал, и тогда наплывали самые неожиданные или, сказать точнее, самые привычные образы и мысли.

То ему снилось, что он горько плачет, сожалея, что бросил короля Франциска и уехал из Франции… то пронизывало соображение, что, наоборот, в милую ему Флоренцию он вернулся очень вовремя, а иначе четыре его племянницы, оставшиеся без родительского попечения, пропали бы – или, во всяком случае, претерпели бы много такого, о чем он боялся и думать. То снова накатывала горечь понимания, что за это добродетельное, благостное деяние – спасение племянниц и дальнейшую заботу о бедных девочках – ведь это благостное деяние, как еще его можно назвать? – он не получил достойного воздаяния, а, наоборот, испытал столько зла и обид!.. и так мучился, и так страдал!..

И вдруг снова все переворачивалось, и он смеялся во сне, потому что он завершал Персея, после чего все пережитые им невзгоды должны были обратиться в высшее наслаждение и славное благополучие!..

Тьма сгустилась до непроглядности, в комнату вошел Микеле, а Бенвенуто хриплым со сна голосом сказал укоризненно:

– Микеле, мальчик мой! Ну что ты шатаешься среди ночи! Ведь ты не выспишься, а сколько еще надо записать!

– Хорошо, хозяин, вы правы, я пойду лягу, – ответил Микеле и осторожно притворил за собой дверь.

Он понял, что Микеле ему привиделся, – но сна по-прежнему не было ни в одном глазу.

Он лежал, глядя в потолок и припоминая, все ли сделано.

Ну да, все было сделано.

Недели две назад, набравшись, сколько удалось, бодрости тела и кошелька, уговорив себя, что дело движется к блистательному завершению, он поехал к лесному подрядчику, что занимался сосновым бором Серристори близ Монте-Лупо. Штук восемь штабелей на площадке у конюшни предоставляли хороший выбор. Бенвенуто разжился двумя десятками крепких сосновых бревен средней толщины. Подрядчик обещал привезти их через два дня, но тянул больше недели. Однако он не огорчался, даже был доволен, что поставка задерживается: если бы возы уже пришли, лесины лежали бы во дворе, дразня своей доступностью; тогда он непременно начал бы спешить, как спешил всегда, если мог скорее за что-нибудь схватиться.

Но в данном случае дело спешки не терпело: неторопливо, аккуратно, расчетливо он пядь за пядью одевал воскового Персея глиной.

Это была хорошая глина, отличная глина; он сам нашел ее в урезе ручья недалеко от западной окраины города, неоднократно испытывал в деле, загодя заготовил нужное количество, и она как следует дошла.

Когда привезли наконец сосну, кожух – глиняная оболочка поверх воска – был готов. Однако спешить уже не было возможности: приходилось терпеливо ждать, когда глина по-настоящему высохнет.

Она и высохла – высохла отлично: не дала ни единой трещинки, сухой осталась такой же гладкой, какой была влажной. Выждав положенный срок, по прошествии которого она не могла уже обрести большей твердости, он взялся укреплять кожух железными хомутами.

Несмотря на кажущуюся грубость наковальни, молота, кузнечного горна, это была очень тонкая работа. Отковывать хомуты, сиречь пояса, нужно было точно по форме, нельзя было ошибиться даже на ноготь: при неравномерном натяге железа звонкий глиняный кожух непременно кракнет, безнадежно лопаясь.

Собственно, ничего особо страшного в этом не было, такое случалось и прежде, ведь он не впервые готовился отливать бронзу. Он был к этому готов, и, если бы это, упаси господи, произошло теперь, он бы вовсе не отчаялся: это не катастрофа, не конец света. Просто пришлось бы начинать заново – ну а кто сказал, что все должно получаться с первого раза.

Но тщание и аккуратность взяли свое, и скоро железо опоясало кожух вдоль и поперек – чтобы помочь устоять, не дать разрушиться под тяжестью жидкого металла, что польется в пазухи.

На другой день он без спешки взялся греть конструкцию малым, осторожным огнем – нужно было всего лишь, чтобы воск в пространстве между кожухом и болванкой расплавился и вытек в предусмотренные отверстия.

Наконец и с воском было покончено. Тогда вокруг лежащего в глиняной скорлупе Персея выстроили еще одну оболочку – что-то вроде перевернутого гроба ажурной кирпичной кладки, в которой будет легко дышаться пламени.

Огонь пылал два дня и две ночи, и кожух отлично обжегся: щелкнешь ногтем – звенит, будто фарфоровая чашка.

Тем временем копали яму. Вышла ямища, а не яма, любо-дорого посмотреть, страшно заглянуть, в два человеческих роста, две сажени туда, две сюда.

С помощью веревок и воротов осторожно подняли форму, вывесив на пирамиде из трех сосновых бревен. Расположив строго вертикально над серединой, потихоньку опустили на самое дно, – и закрепили со всеми предосторожностями.

Оставалось плотно завалить ее прежде вынутым грунтом…

Бенвенуто повернулся на другой бок и сдавил лоб пальцами. Он спал? Наверное. Во всяком случае, перед глазами падала в яму земля, засыпая кожух, а он тут и там вставлял терракотовые трубочки-душники…

Сыпалась, сыпалась – и вот окончательно похоронила, спрятала глиняную куколку, из которой предстояло вылететь прекрасной бронзовой бабочке.

– Да, душники, – пробормотал он, садясь на постели и непонимающе глядя в белесое рассветное окно. – Душники. Да. Сейчас.

* * *

Он вышел во двор, поеживаясь от странно зябкой утренней прохлады.

День обещал быть пасмурным, но это вовсе его не огорчило: нынче и без солнца будет жарче некуда, пусть уж лучше легонько похолодит.

Горн еще вчера наполнили обломками бронзы и медных болванок. Но не навалом, конечно, не кое-как, а с пониманием, в перекрест, чтобы пламя свободно плескалось в промежутках.

Франко неподвижно сидел на бревне, неотрывно глядя на кирпичную башню горна – высотой больше человеческого роста, книзу чуть на конус.

– Франко! – окликнул его Бенвенуто. – Ты тут всю ночь, что ли?

– Что-то не спится, хозяин, – сказал он, поднимаясь на ноги. – Да и присмотреть никогда не повредит.

– Присмотреть? А что может быть? – поинтересовался Бенвенуто. Ему самому никогда не приходило в голову, что готовый к розжигу горн следует охранять.

– Ну мало ли… Лошадь подойдет да копытом стукнет… вот тебе и радость.

– Лошадь? – По ночам лошади, как им и было положено, дремали в денниках конюшни. – Гм. Ну, вообще-то, да. И правда…

Он вел этот нелепый разговор, потому что почему-то робел сказать: Франко, дорогой, пора начинать. Принеси огня!

Принести к горну огня – действие, после которого все решится. Как-то решится. Он не может знать, как именно решится, но уже существует определенность, пусть и неведомая ему; она уже есть, сейчас есть, когда еще не сунули под поленья головню; дальше ей, этой определенности, останется лишь вылупиться из будущего, сбросить скорлупу, за которой никто из них пока ничего не может видеть.

Франко принесет огонь – и все, уже не отступить! И ничего не поправить! Сухие сосновые дрова тут же займутся… затрещат… смола добавит жара!..

Как страшно!..

– Присмотреть-то – оно конечно, – пробормотал он. – Молодец, что ж…

– Я только вот что думаю, хозяин… Не близко ли к мастерской мы горн поставили?

– А что такого?

– Стена-то дощатая. Не займется ли?

– Ладно тебе, – отмахнулся Бенвенуто. – Мне нравится твоя предусмотрительность, но это уж слишком. Это какой же ветер должен случиться, чтобы туда додуло!

– Ну не знаю. Наверное…

Бенвенуто помолчал, хмурясь собственным мыслям.

– Ты лучше вот что мне скажи… Как думаешь, не пора ли?

– Отчего же не пора? – легко удивился Франко. – Все готово! Сейчас огня принесу!

* * *

Между тем пространство вокруг мастерской и горна ожило. Четверо своих рабочих. Пятеро подручных – их еще позавчера прислал герцог. Трое крестьян – с этими Бенвенуто договаривался сам, на их долю отводились самые простые и грубые дела – принеси-подай. Два известных мастера-плавильщика: эти тоже явились по приказу Козимо и еще вчера помогали довершать устройство горна. Бенвенуто их давно и хорошо знал, доверял знаниям и опыту; его грела мысль, что в случае чего можно будет на кого-то всерьез опереться, – а что помощь могла понадобиться, он не сомневался.

Почти сразу как запалили и пламя загудело и затрещало, жадно грызя поленья, Бенвенуто обратил внимание, как красиво вылетает оно из жерла горна – розовый, сильно вытянутый тюльпан, рвущийся в небо колеблющимся острием.

Никогда прежде он такого не видел, потому что плавка всегда шла днем, при ярком свете, а сегодня выси, несмотря на почти полуденный час, все больше чернели, от края до края плотно затягиваясь непроглядными тучами.

– Да-а-а, – озабоченно протянул он, оглядывая небосвод.

Скоро немного задуло, закрапал дождь, но, слава Господу, его хватило ненадолго.

Прошло еще полчаса, чуть больше…

Пламя знатно ревело, в деле горн оказался еще лучше, чем он рассчитывал, изобретая свои улучшения. Недолго уж оставалось до той минуты, как бронза тронется в расплав.

Но Господь, которого он столько уже раз искренне возблагодарил, переменил свои прежде милостивые решения.

Будто собака с цепи, с небес сорвался бурный ливень.

Бешеный ветер стократно его усиливал, струи летели почти горизонтально.

Мокрые работники суетились, фыркали, сдувая заливающую лицо воду; четверых Бенвенуто поставил на распиловку бревен – стало ясно, что при таком положении вещей, когда они греют, а ливень студит, заготовленных прежде дров точно не хватит. Мастера-плавильщики встревоженно переговаривались, точнее – перекрикивались, потому что непогода то и дело срывалась в рев и клокотание.

Скоро ветер наклонил красивый тюльпан пламени над жерлом горна так круто, что случилось именно то, о чем столь напрасно, на взгляд Бенвенуто, волновался утром Франко: несмотря на потоки ливня, занялась крыша мастерской.

Двое полезли туда, еще двое, мокрые до нитки, подавали им ведра с водой. Через десять минут после того, как погасили, занялось снова; теперь горели и мауэрлаты.

Отплевываясь и утирая ладонью струи воды, Бенвенуто бессильно следил за судорожной деятельностью бригады. Крышу кое-как погасили; когда она снова загорелась, он обреченно подумал, что, вернее всего, ей предстоит рухнуть на горн и суетящихся вокруг него плавильщиков.

Они сражались с беспросветными обстоятельствами уже часа три, когда Бенвенуто почувствовал, что сейчас упадет. Голова кружилась. Земля качалась, тюльпан огня валился набок и вертелся над жерлом. Ноги его не держали.

Горн исправно гудел, бронза не плавилась. Он кое-как стоял, привалившись к стене мастерской. Едва хватило сил подозвать к себе одного из мастеров.

– Бернардо, – слабо сказал он. – Кажется, я умираю… Но дело не в этом. Пожалуйста, соблюдай тот порядок, о котором мы столько говорили… Я уверен, металл скоро будет готов. Ошибиться ты не можешь… ведь ты не сможешь ошибиться?

– Бенвенуто, как я могу ошибиться? – удивился Бернардо, обеспокоенно на него глядя.

– Ну вот, ошибиться ты не сможешь… когда придет время, вели этим честным людям соорудить желоба. Ударите двумя кочергами по втулкам, Бернардо… Но только одновременно, Бернардо, только одновременно, умоляю тебя!.. И сильно, чтобы глина точно раскололась… раскололась разом в обеих втулках, Бернардо!.. Я уверен, форма наполнится отлично… Бернардо, я чувствую себя так худо, как никогда, кажется, с тех пор, как родился. Через несколько часов эта великая болезнь наверняка меня убьет. Но все равно, Бернардо, втулки должны расколоться одновременно!..

* * *

Не оглядываясь, он побрел к дому, едва взобрался на крыльцо, через силу сделал еще несколько шагов и наискось рухнул на постель.

Прибежала Фелиса.

– Хозяин, что с вами?!

– Фелиса, – пробормотал Бенвенуто, не разлепляя век. – Снеси рабочим поесть… и выпить. Они там под дождем у горна… Снеси… завтра меня уже не будет в живых…

– Господь с вами, Бенвенуто! – вскрикнула она. – Что вы говорите! Это все от вашего непомерного труда! Сколько раз я говорила, что вы себя доконаете! Все об стенку горох! Лежите спокойно! Сейчас принесу сухое!

Она переодела его и дала горячего питья. Дурман наплывал волнами, временами он почти терял сознание. Силой выдирался из мути небытия: так тонущий бьется на глубине, борясь за последний глоток воздуха.

Фелиса кликнула вторую служанку, и теперь они дружно суетились вокруг него. Фелиса растирала крепким греческим вином грудь, Джина – ноги. То и дело пичкали какими-то снадобьями. Выплывая к поверхности, он видел их сердитые, хмурые лица – лица женщин, твердо решивших победить в схватке со смертью.

– Все пройдет, хозяин! – повторяла Фелиса, когда он ненадолго раскрывал глаза. – Даже не думайте! Все будет хорошо!..

– Умираю… – отвечал Бенвенуто. Чтобы услышать его прощание, ей приходилось припасть ухом к самым его губам, и в такие моменты он иногда чувствовал, как на его щеку или лоб капало что-то горячее.

В какой-то момент в комнате появился еще один человек. Это был мужчина, совсем не старик, но почему-то согбенный и, более того, изогнутый, как червяк.

Некоторое время он нерешительно стоял у дверей. Осмелившись, приблизился и заговорил с ним таким удрученным голосом, каким, вероятно, изъясняются те, кто дает последние наставления осужденному перед казнью.

– О Бенвенуто, – с неизбывной грустью сказал он. – Как мне жаль вас! Ваша работа испорчена! Все пропало. Этого уже ничем не поправить!

Услышав это, Бенвенуто взвыл с силой, какой никак нельзя было предвидеть в теле умирающего.

Рывком поднявшись с постели, он чуть не повалился на пол, но при первом же шаге почувствовал себя тверже и стал торопливо одеваться.

– Хозяин! – закричала Фелиса. – Вы что?!

Она пыталась его удержать; он так ее толкнул, что она едва не упала; Джина метнулась к дверям и испуганно застыла у притолоки.

– Предатели! – ревел Бенвенуто, натягивая штаны. – Завистники! Я понял ваш подлый умысел! Клянусь Богом, я отлично в нем разобрался! Фелиса, где башмаки? Прежде чем помереть, я оставлю о себе такое свидетельство, что мир содрогнется!.. Давай сюда!.. Многие, многие будут изумлены!

Спотыкаясь, он сбежал с крыльца.

Дождь утратил дикий напор, но все же исправно поливал сущее. Небо если и посветлело, то ненамного.

Крыша в очередной раз горела, но еще не повалилась.

Однако вокруг горна царила совсем не та атмосфера, которую он два часа назад покинул: все растерянно стояли или толклись без всякого толку.

– Бенвенуто! – первым увидел его Франко. – Вы пришли!

– Да! Что у вас тут? Что вы делаете?!

– Тесто, – мрачно сказал Бернардо.

Бенвенуто ошеломленно шагнул к горну: так и есть! Бронза тронулась в расплав, но жара не хватило, и она сгустилась в то, что у плавильщиков называется тестом.

– Будь все проклято! Что вы тут без меня делали?! Зачем я каждому из вас все растолковывал по тысяче раз?! За дело! И не смейте перечить!

Первое возражение последовало немедленно.

– Бенвенуто, не было еще такого, чтобы бронза, став тестом, обернулась расплавом! – резко сказал Бернардо.

Он так яростно к нему обернулся, что Бернардо отступил, испуганно поднимая растопыренные ладони.

– Бенвенуто, я…

– Молчать! Вы будете повиноваться?!

Рабочие загомонили:

– Приказывайте!

– Мы готовы!

– Да сдохнем тут вместе с вами, а эту сволочь пересилим!..

– Я не собираюсь сдыхать!.. Франко! Бери двоих… бегите через два дома, во двор Джакомо-мясника. Там большая куча дубовых дров. Он предлагал их мне, но тогда я отказался. Если спросят, куда тащите, отвечай, что я купил!.. Вы к Фелисе! Скажите, я велел взять три или четыре ковра! Тащите сюда! А вы вкапывайте брусья: тут, тут и тут! Защитим горн от проклятого ветра!

Через десять минут начали наполнять зольник дубовыми поленцами; ветер норовил повалить ковровую ширму – четверо упирались, не давая ей обрушиться; еще через двадцать, не сумев устоять перед адским жаром дуба, бронза начала светлеть – и скоро засверкала.

По той же причине проклятая крыша заполыхала с новой, прежде невиданной силой.

– Желоба! Желоба сюда! – орал Бенвенуто. – На крышу кто-нибудь! Воды, воды ему! Где ведра?!

Все метались как обожженные. Бенвенуто велел одно, велел другое; взбодренные тем, что тесто начало разжижаться, по его приказам кидались опрометью; всякий делал за троих.

– Теперь олово!

Бултыхнули в расплав полсвинки олова – фунтов шестьдесят. Вместе с беспрестанной тратой жарких дров и усиленным размешиванием длинными железами это сделало бронзу окончательно жидкой.

– Пошла! Пошла! Готова! – орали рабочие. – Давай!

Вот!

То, что он сумел воскресить безнадежно мертвый расплав, вернуло ему силы лучше, чем когда он только что восставал из мертвых; он уже забыл думать, трясет ли его лихорадка, и не чувствовал страха смерти.

И вдруг что-то грохнуло!.. что-то полыхнуло с такой силой, будто ударила молния!..

– Господи! Проклятье!

От сумасшедшего жара треснула крышка горна – при этом так скривившись, что из-под нее выбрызгивала бронза.

– Открывайте форму! – кричал Бенвенуто. – Скорее! Кочерги! Где кочерги?! Приготовьтесь! По моему приказу… одновременно! Изо всей силы по обеим втулкам! Чтобы точно раскололись! Раз… два… три!

Ударили хорошо, просто отлично ударили!

Но расплав не хлынул золотыми струями… а довольно вяло заструился.

Оторопело вытаращившись, Бенвенуто секунду смотрел на две тощие струйки, изливающиеся из летков, с таким напряжением, что на голове у него зашевелились мокрые волосы.

– Олово! – крикнул он. – Бегом к Фелисе! Всю посуду сюда!..

Через пять минут свалили у горна груду оловянных блюд, чашек, тарелок: одну за другой топили в расплаве.

Струи пополнели, начали булькать, чуть ли не брызгаться…

Пошло, пошло!

Бронза весело текла, наполняя форму.

Текла, текла!

И вдруг перелилась за горловину.

Это значило, что форма наполнилась.

И золотые струи тут же иссякли!..

С воплями радости, восторженно воздевая руки, все опустились на колени.

– О Боже, Боже! – с плачем повторял Бенвенуто. – Ты, который своим безмерным могуществом воскрес из мертвых и во славе взошел на небеса!..

Когда же краткая молитва была завершена и они поднялись на ноги, чтобы обняться, смеясь и ликуя, дождь наконец кончился и в прореху туч выглянуло солнце.

* * *

Остаток дня прошел так, словно катилось по сухой траве огненное колесо, воспламеняя все вокруг, – а это просто веселье и радость хлестали изо всех глаз, изо всех ртов.

Так чувствуют себя матросы, чей корабль попал в страшную бурю. И они, разумеется, боролись за жизнь как могли, но волны становились все круче, а ветер все жестче. В конце концов борт затрещал, трюм стал стремительно наполняться зеленой водой, в которую всем им в скором времени предстояло навеки погрузиться, и тогда они торопливо переоделись в чистое и обнялись напоследок… Но каким-то чудом корабль вынесло на отмель – и вот, сойдя на твердую землю, они со слезами на глазах возблагодарили Господа за то, что Он даровал им продолжение их утлой жизни.

Фелиса и Франко побежали на рынок. Скоро приехала целая телега, груженная, во-первых, коробами глиняной посуды взамен начисто утраченной оловянной, во-вторых, несколькими горами снеди и кувшинов.

Небо окончательно очистилось, солнце лупило так, словно хотело искупить вину своего долгого отсутствия. Столы поставили на огороде близ мастерской и горна, так что при желании любой мог взглянуть и еще раз убедиться, что дело, слава Господу, сделано: в кругляке горловины диаметром чуть больше золотого скудо бронза подернулась коркой, а вокруг нее поначалу густо, но со временем все более призрачно поднимается пар иссыхающей в глубине земли, томящейся от мало-помалу слабеющего жара.

Глиняные стаканы глухо стучали друг о друга.

– О! – со смехом восклицала Фелиса. – Тот ли это человек, который недавно чувствовал, что умирает?! Думаю, глядя на те тумаки, что вы надавали нам с Джиной, когда были таким бешеным, ваша лихорадка испугалась, что вы и ее прибьете, и бросилась бежать!

Бенвенуто отмахивался, ел за троих, пил за каждого по очереди.

Глиняные стаканы стукались, перед тем как опустеть. Скоро все ревели недружным хором.

– А крыша-то, крыша!..

– Я бедного Франко чуть ведром не укокошил!

– О-го-го!.. О-го-го!..

– А хозяин-то, хозяин! Бегом, говорит… бегом!

– Я удивляюсь, как он вообще всех нас не поубивал!.. А, хозяин? Ты уж остыл? Или еще как та бронза?

– Ха-ха-ха! Ха-ха-ха!..

– Вы, хозяин, сущий дьявол!..

– Да ладно вам!.. Давайте-ка за Бернардо и Витторио! Без них все бы пошло прахом!

– Что вы, мастер!.. Я вам только мешал, честное слово!..

– Нет, нет!..

– Спасибо, Бенвенуто!..

– Фелиса! Джина! Несите еще!..

– Нет, нет! Просто сущий дьявол! Сделать то, чего искусство не позволяет!..

– И еще столько такого, что было бы слишком и для самого дьявола!

– Главное, чтобы…

– Да перестаньте! Ведь хорошо, а?

– Отлично!

– Замечательно!

– Как-то еще дальше будет… что-то мы еще увидим!..

– Не волнуйтесь, маэстро! Все будет прекрасно! Через пару дней откроете – а он там как младенец!..

– Красивее младенца! Девушка четырнадцати лет!..

– С кровавой головой в руке!

– Ха-ха-ха! Ха-ха-ха!..

* * *

Миг торжества не бывает долгим.

Несколько мгновений, два-три вздоха – вот время, отводимое на переживание своего величия – на ощущение безмерного возрастания: ты занимаешь весь мир, пронизываешь всю вселенную, гром твоей победы достигает самых дальних ее закоулков!..

Но миг проходит.

И тот, кто только что был пьян своим успехом – все-таки он смог, все-таки ему удалось взойти на этот никем прежде не покоренный пик! – обнаруживает открывшиеся с него виды: о ужас! о несчастье! десятки, сотни сияющих вершин, грозных в своей недоступности, каждая куда выше того бугра, на который он смог кое-как взобраться.

* * *

Спал как убитый. Проснулся здравым. Долго лежал, размышляя. Вот бы хоть одним глазком… нет, нельзя. Еще два дня нельзя… Лучше три… Три дня. Три вечности. Господи, что же делать.

В дверь стукнули.

– Фелиса, ты?

– Это я, – сказал Франко, приотворив. – Можно?

– Заходи. Садись… Какие дела?

– Да какие дела, маэстро Бенвенуто. – Франко стесненно пожал плечами. – Там это… интересуются.

– Чем интересуются?

– Ну… и Луиджи, и Винсенте… да и я тоже… уже можно идти?

– Куда идти?

– Ну, вы же вчера со всеми расплатились… так что…

– Я расплатился, да… надо сказать, щедро расплатился. Кажется, все довольны. Я, видишь ли, Франко, девять лет… гм. Впрочем, это потом. Так куда идти-то?

– Ну куда… домой идти, – пожал плечами Франко. – Ведь все уже?

– Э! э! – сказал Бенвенуто, смахивая одеяло. – Я со всеми расплатился, верно. Но это же за отливку! А тут дело другое. За прошлую неделю я отдал?

– Отдали…

– Вчера получили дополнительно… ну, за литейные работы. А теперь… А что, кому-то срочно нужно домой?

– Да вроде нет, – сказал Франко, снова пожав плечами. – Никому срочно не нужно.

– Что же тогда? О чем вы думаете? Дел невпроворот! Видел, что на огороде? Девять лет хлам копится! Даже и разговоров быть не может. Сегодня отдыхайте. Завтра с утра скажу, с чего начинать. Первым делом развалить горелую хибару, будь она неладна. Все привести в порядок. Песок, известь, мусор – все вывезти к… к непорочной Деве Марии! А потом – потом тоже не засидитесь. Персея выкопаем – начнете его отковывать, а потом… Ладно, скажу в свое время. А сегодня гуляйте! Передай Фелисе, я велел нынче кормить по-праздничному.

Франко встал, улыбаясь:

– Спасибо, хозяин! Пойду…

Он уже закрывал за собой дверь, когда Бенвенуто крикнул:

– Франко, погоди! Ты писать умеешь?