Когда он подходил к воротам, уже звонили к вечерне.
День просы́пался трухой никчемных событий.
Часа полтора после катастрофы он вообще не мог прийти в себя: тупо размышлял, что теперь будет, снова и снова возвращался и проговаривал с самого начала, ища в неразрывной цепочке фраз и мелких действий фальшивое звено, которое нужно было заменить другим, полноценным, без изъяна, – и тогда все бы сложилось совсем иначе и пришло к благополучному завершению: герцогиня подтвердила бы свои союзнические намерения – и небо окончательно разъя́снилось, а не нагромоздило, как сейчас, угрюмых туч, грозящих гибельными молниями.
Но нет, ничего хорошего не случилось, а это были его запоздалые мечтания – тем более нелепые, что касались исключительно прошлого.
Господи, Господи!..
Но каков поворот! Каково предательство!..
Герцогиня уже показывала герцогу эти проклятые жемчуга!.. уже трясла ими у него под носом!.. уже, стало быть, ныла и кокетничала, уже надоедала, и делано обижалась, и ластилась, и приставала – но герцог, кремень этакий, сумел устоять против ее наскоков. На то он и герцог… даром что трое детей!.. а если его светлость успешно воспротивился покушениям ее светлости, что стоило ему справиться с Бенвенуто?..
Господи, да мог ли он заподозрить такое, когда обещал ей свое содействие?!.
С мучительным ощущением необратимости он снова и снова переживал ту оторопь: Бенвенуто, я это уже видел!.. герцогиня уже показывала!..
Ну что за дура!!!
А сам-то, сам-то!.. Сохранит он в секрете!.. Как в алмазном ларчике!.. Давай, Бенвенуто, говори, не бойся!
И тут же продал!
Боже мой, что за люди!..
Понятно, что она его возненавидела… и теперь все сделает, чтобы уничтожить. Он ведь ее предал!.. Она ему доверилась, а он вот что!.. Должен был сказать одно, а сказал другое!.. Она к нему со всей душой!.. а он обманул в лучших ожиданиях!..
Скоро забрезжила новая мысль: может быть, она это нарочно?..
Может быть, ей хотелось именно этого – чтобы он потерял последнее доверие герцога?
Но почему?.. зачем?.. с какой стати?..
А Бандинелло?! – вспыхнуло в мозгу.
Не подстроил ли это Бандинелло?
О коварный бездарь!..
Точно, точно, его рука!.. Его уши торчат из горы несчастья, что обрушилась на Бенвенуто!.. Из того мрака погибели, который теперь не позволит ему доделать Персея!.. Вот чего он хотел, вот чего добивался!.. И добился!..
Господи!..
За что? Только за то, что он, Бенвенуто, талант и гений, а косный Бандинелло – ремесленник и серость?!
За это он его убивает?..
Он испытывал примерно такое же отчаяние, что много лет назад охватывало его в сырых подвалах замка Святого Ангела.
Нет, худшее! В ту пору он был ближе к физической смерти, это так… Но что такое физическая смерть в сравнении с тем горем, что погребло его сегодня?..
В скарбнице он сидел мрачнее тучи. Братья Поджини робели нарушить грозовую тишину, переглядывались молча; если нужно было, говорили шепотом.
Изредка слышалось тонкое скрежетание метала под надфилем, тихое бряканье, легкий стук.
Но все же по прошествии некоторого времени привычные движения сделали свое дело. Вечное сражение с тяжестью металла, битва с тупой косностью золота, в которой, чтобы твоя работа хоть чего-нибудь стоила, нужно было разгромно победить, отвлекли его.
Герцогиня будет довольна, думал он, разглядывая на ладони ажурные перевязки подвески. Все огрехи огранки побеждены его искусством… Ну, почти все… острый глаз опытного ювелира обнаружит кое-какие из них, самые грубые, самые кричащие… их трудно даже затушевать, а не то что уж избавиться… но много ли таких ювелиров?.. а герцогиня будет в восторге.
Он положил подвеску в бархатный мешочек, сунул в карман. Прибрал инструменты.
– Уходите, маэстро? – робко спросил Доменико.
Брат его Поджини только немо пошевелил губами.
– Пойду, – вздохнул Бенвенуто, нахлобучивая бирюзовый берет с пушистым серым пером. – Ладно, вы тут не очень…
– Что, маэстро?
– Не очень, говорю, расстраивайтесь, – сказал он. – До завтра.
А может, и не Бандинелло, подумал он, кивая на прощание стражникам. У него, конечно, черный глаз… и змеиный язык… но может, это и не он.
Ох уж эти змеиные языки.
Ох уж эти мстители…
Никогда не мог понять – за что они ему всю жизнь мстили?..
Ну, положим, с Бандинелло понятно: он мстит за собственную бездарность…
А тот перуджиец за что?
Как его звали-то, того перуджийского работника?.. Теперь уж не вспомнить. Луиджи?.. Лоренцо?.. Впрочем, была охота помнить имя этого подонка.
Они уговорились честь по чести, мерзавец сам записывал все, что на него было истрачено, – одежда, обувь, кое-каких инструментов у него не оказалось… с путевыми издержками больше семидесяти скудо!.. Условились, что будет возвращать долг по три скудо в месяц из тех восьми – уж не меньше! – что Бенвенуто давал ему зарабатывать. И что? – не проходит и шести недель, как этот мошенник сбегает из мастерской! Оставив его заваленным грудой заказов!.. Он, видите ли, не хочет больше ничего отдавать!.. Он, видите ли, считает, что больше ничего не должен!..
Поначалу Бенвенуто твердо решил поймать негодяя и отрезать ему левую руку. И сделал бы, как всегда делал все, насчет чего принимал твердое решение. Но друзья отговорили: дескать, это и вообще нехорошо, а главное, что в этом случае он наверняка лишится своих денег. Да еще, может, опять потом придется бежать из Рима, ведь неизвестно еще, выживет ли тварь после такого увечья. Так что лучше действовать законным порядком: у Бенвенуто собственноручная расписка должника, долг ею подтверждается, он может пожаловаться – и того немедленно схватят.
Честно сказать, ему хотелось свободно вести дело, не опускаться до кляузничества, не иметь дела с судейскими… но все же он последовал совету: вчинил иск у камерального аудитора – и выиграл. На это ушло несколько месяцев, однако в итоге ублюдок и правда оказался в темнице. Справедливость восторжествовала, больше он ничего не хотел – и с легким сердцем забыл о происшествии.
Прошло какое-то время, и этот негодяй оказался на свободе.
Тысячу раз потом пожалел Бенвенуто, что не отрезал ему руку, как собирался! Если бы отрезал, перуджиец, возможно, сдох бы сразу, но если даже нет, эта сволочь знала бы, что его ждет в случае какого-нибудь продолжения…
Однако Бенвенуто послушался дурных советов, отправил подлеца в тюрьму, у выродка нашлось время поразмыслить, и он придумал хитрую месть.
Разумеется, в мире, полном света и справедливости, его подлый замысел не мог бы осуществиться.
Но там, где лютый кардинал Фарнезе становится папой Павлом, а сынка своего, по натуре еще жаднее папаши, возводит в сан герцога ди Кастро, слова мстительного перуджийского работника не могли не пасть на благодатную почву.
Перуджийский работник клялся, что говорит чистую правду: дескать, жил у ювелира Бенвенуто несколько лет, а потому в курсе всех его дел. И в частности, знает, что сказанный Бенвенуто владеет состоянием в восемьдесят с лишним тысяч дукатов: столько стоят те церковные драгоценности, что похищены им во время разгрома Рима, когда папа Климент переживал осаду замка Святого Ангела.
Да-да… так сказал им этот гнусный двурукий. С чего вообще он это взял?.. Да с того, что Бенвенуто, глупец, сам когда-то обмолвился в минуту благодушия: мол, было дело, помогал когда-то покойному папе Клименту спасать апостолические сокровища.
Поначалу нелепые обвинения папских служителей Бенвенуто только смешили. Он как дважды два доказал им, что ничего не брал: есть ведомости драгоценных камней, пусть проверят. Папа Павел велел проверить… Когда выяснилось, что недостачи нет… что им было делать? Они могли бы отпустить его, и дело с концом. Но разве можно оставлять по себе такой мусор? Папа якобы жадничал, папа якобы обещал все найденное отдать сынку… Папа якобы проявлял несправедливость… Пойдут слухи, честь папы может быть запятнана… кому это надо?.. Достоинство папы не может подлежать сомнению! Да еще небось и поклеп Латино Ювинале вспомнился… каждое лыко в строку, если пора пришла.
А ведь и правда едва выбрался… спасибо Франциску.
Шагая переулком, он думал, что завтра им с Микеле самое время взяться за старое. Иных дел у него теперь долго не будет… Не будет ни кирпича, ни леса… он не сможет достроить новый горн. Персей останется в том виде, какой сейчас.
Время найдется, можно спокойно вспоминать.
Как обычно, Микеле будет долго возиться и шуршать, раскладывая принадлежности. В конце концов молвит строгим голосом:
– Хозяин, я слушаю.
– Отлично, – скажет Бенвенуто. – Продолжим… На чем мы остановились?
– На чем остановились?.. Мы давно уже не… а, вот. Этот сказанный работник.
– Этот сказанный работник?.. Ах да. Верно. Этот сказанный работник. Значит, так. Этот сказанный работник сообщил одному из этих секретарей сказанного синьора Пьерлуиджи… записал?.. что, прожив у меня в работниках несколько лет, он знает все мои дела…
– Дела…
– …ввиду каковых он заверяет сказанного синьора Пьерлуиджи, что… что я человек с состоянием в восемьдесят с лишним тысяч дукатов…
– Ничего себе!..
– Да никакого тут «ничего себе»! Не было никаких восьмидесяти тысяч дукатов! В помине не было! Мерзавец все выдумал! Чистой воды навет!.. Это не пиши.
– Хорошо.
– Ну вот, значит… Восемьдесят с лишним тысяч дукатов… И что, значит, эти деньги – они у меня большей частью в драгоценных камнях…
– Так и писать?
– Что?
– «И что, значит…» Слово «значит» писать?
– Нет, «значит» не пиши. Мы сто раз с тобой об этом говорили. Это у меня случайно срывается. «Значит» писать не нужно. Пиши прямо: «И что эти деньги – они у меня большей частью в драгоценных камнях».
– Вообще-то, так не говорят… но ладно… Камнях… Так.
– Записал?
– Записал.
– Каковые камни – церковные, и что я их похитил во время разгрома Рима…
– Рима…
– …в замке Святого Ангела.
– …да…
– И что надобно велеть схватить меня немедленно и тайно… Записал?
– Записал.
– Ну хорошо. Так вот…
– И что, схватили?
– Ты о чем? Что схватили?
– Вас схватили? Вы же сказали: надобно велеть схватить немедленно и тайно.
– Ах это… Схватили, да. Уж не знаю, насколько тайно, но вот немедленно – это да.
– И что?..
Бенвенуто усмехнулся, подходя к воротам.
Да, в ближайшее время – кончится ли оно? – им предстоит предаваться таким вот тихим занятиям. Ему – припоминать, как было дело. А Микеле – записывать то, что свяжется в рассказ.
Он протянул руку к калитке и машинально подумал: что еще за собака воет во дворе?.. у них же никогда не было собаки!..
– Я говори-и-и-ила! Я же говори-и-и-ила!
Опустив голову, Бенвенуто медленно растирал лицо ладонью.
– Сколько раз я ему говори-и-и-ила!
Он оглянулся.
Антонио стоял у дверей кухни, Франко рядом.
Оба смотрели на него.
– Фелиса, – ровно сказал Бенвенуто. – Не вой, пожалуйста! Очень тебя прошу!
Его слова, наоборот, что-то сорвали в ней, и она закричала в полный голос, схватившись за виски и раскачиваясь из стороны в сторону:
– Да как не выть-то, господи!? Как не выть!! Я же сколько раз ему говори-и-и-ила!
Поморщившись и снова коснувшись пальцами лба, Бенвенуто сделал несколько шагов к дому.
Только что услышанное не вполне еще уложилось в сознании; еще казалось, что оно может развеяться, исчезнуть, откатиться назад, как откатывается телега, когда упрямая лошадь начинает артачиться, пятясь в оглоблях.
Но, не осознав до конца случившееся, он чувствовал нечто такое, будто переменилось состояние самой вселенной.
Совсем недавно всю ее пронизывали серебряные, золотые, шелковые нити. Они связывали все сущее, соединяли между собой как грубые предметы вещного мира, так и нежные, невидимые трепетания бестелесных субстанций. Все и вся держалось на них, все и вся было ими опутано, соединено и связано, и что бы ни колыхнулось, дрогнуло, что бы ни шевельнулось сколь угодно далеко от его собственного естества, это содрогание, трепет, пульсация достигали глубин души точно так же, как дерганье, производимое попавшей в паутину мухой, мгновенно пробуждает дремлющего паука, даря ему когда удовольствие, когда наслаждение, когда разочарование, когда и муку – но равно наполненные жизнью.
А теперь все наливалось болезненной тяжестью, безысходностью, отчаянием, темнело и сгущалось – и это было сгущение смерти.
Он переживал такое далеко не впервые.
Так было, когда нелепо погиб его славный брат Чеккино. Брат хотел отомстить за убитого в драке друга и не терпел промедления. Свидетели сообщили Чеккино приметы убийцы: вооружен двуручным мечом и с голубым пером на шляпе. Чеккино бросился в самую гущу стражи, всадил шпагу ему в живот, рукоятью повалил наземь и обернулся к остальным с такой отвагой, что они уже почти обратились в бегство. Но тут стоявший чуть поодаль аркебузир выстрелил ему в правое бедро – и сутки спустя брат Чеккино, не пересилив горячки, отдал душу Богу.
Бенвенуто тогда работал над несколькими медалями для папы Климента. Папе не терпелось увидеть их готовыми, каждый день он присылал, требуя, чтобы Бенвенуто пришел показать, как продвинулось дело, – и всякий раз, увидев его, корил за великую печаль.
– Бенвенуто, ты хочешь последовать за братом?.. Я не думал, что ты сумасшедший! Или ты не знаешь, что против смерти нет снадобий?
Бенвенуто старательно продолжал работу, но мечтание об аркебузире не покидало его. Он узнал, где тот живет, и всякий свободный час проходил мимо его дома. Наконец он его увидел в подходящем положении: тот расслабленно сидел на пороге со шпагою в руке. Не спеша, чтобы не привлечь внимания стуком шагов, Бенвенуто приблизился со спины – и наотмашь ударил большим тосканским кинжалом. Он думал единым махом перерубить шею, но аркебузир успел обернуться и съежиться: удар пришелся в левое плечо и, должно быть, расколол кость. Убийца вскочил, выронив шпагу, и бросился бежать, крича от боли. Бенвенуто настиг его в четыре шага. Второй удар угодил между шейной костью и затылком. Аркебузир упал. Стоя над телом, Бенвенуто силился выдернуть лезвие, но оно было глубоко всажено и не поддавалось. Между тем из соседнего дома выскочили четыре солдата. Тогда он быстро ушел искать спасения…
То же он чувствовал, когда завершал отношения с ювелиром Помпео. С тех пор как Бенвенуто отвоевал у него право сделать застежку для папиной ризы, Помпео сделался его великим врагом. Когда папа Климент почил в бозе, Бенвенуто позволили облобызать ноги покойного. Утирая слезы, он подумал как раз о том, что теперь у них с Помпео нет причин для вражды. Ему хотелось поглядеть на великую сумятицу, что охватывает город при таких горестях. Он сидел в таверне в компании друзей, как вдруг, словно вызванный его мыслями, появился Помпео с десятком своих, отлично вооруженных. Приметив Бенвенуто, он остановился у террасы. Вид его недвусмысленно показывал, что Помпео ищет ссоры. Должно быть, Помпео не считал, что со смертью папы их вражда должна прекратиться. Друзья Бенвенуто ждали, чтобы он нашелся с ответом. Однако ему не хотелось тут же браться за шпагу: это неминуемо подвергло бы опасности кого-нибудь из тех, кто ни в чем не повинен; он решил, что лучше сделать это в одиночку, рискуя лишь собственной жизнью.
Недолго постояв, Помпео расхохотался – хоть и издалека, но все же ему в лицо. Удаляясь, вся компания по его примеру насмешливо гоготала и выделывала еще много всяких дерзостей.
Ему пришлось окоротить друзей, не понимавших его промедления: со своими делами он справится и без них; ему не нужно никого храбрее, чем он сам. Они обиделись и покинули местечко, ворча и фыркая.
Тогда и он поторопился.
Недруги неспешно шагали в сторону Кьявики. Чуть отстав, Бенвенуто шел за ними. На перекрестке Помпео заглянул в лавку аптекаря. Вот он вышел, и друзья уже расступались, чтобы принять его в середину сборища.
Кинжальчик был из тех, что он делал по образцу турецких. Из гущи листьев аканта и чабреца выглядывали птичьи головки.
Шагнув следом за Помпео, он обхватил его левой рукой.
Ему хотелось всего лишь оставить отметку, которая всегда, стоит лишь посмотреть в зеркало, напоминала бы дураку, что не следует враждовать, если нет серьезных причин, и в любом случае нужно вести себя вежливо.
Но Помпео в испуге дернул головой, и укол лезвия пришелся под самое ухо… бьешь-то не по уговору!..
Ювелир стал тяжело валиться.
Бенвенуто не пытался его удержать, а вместо того выхватил шпагу, собираясь защищаться.
Но все они бросились к телу, даже не попытавшись предпринять что-нибудь враждебное.
Он быстро пошел назад, раздумывая, где бы укрыться.
Через минуту его догнал Алонзо, случайно оказавшийся свидетелем происшествия:
– Бенвенуто, дружище! Раз уж это случилось, постараемся тебя спасти!..
Ступив на первую ступеньку крыльца, Бенвенуто обернулся.
Антонио смотрел на него с ожиданием во взгляде.
– Я сейчас соберусь и выйду, – ровно сказал Бенвенуто. – Ты пойдешь со мной.
– И я пойду! – крикнул Франко. – Хозяин, возьмите меня!
– Тебе-то зачем? – устало спросил Бенвенуто.
– Хозяин! О чем вы говорите?! Мы же как братья стали! Я должен пойти!..
Бенвенуто досадливо махнул рукой и шагнул в дом.
Он чувствовал себя измотанным. Достал из кармана бархатный мешочек с подвеской герцогини, безразлично бросил на верстак. Посидел, невидяще глядя перед собой. Со вздохом поднялся, раскрыл сундук, достал мешок, вытряс кольчугу. Сколько раз она ему говори-и-и-ила. Сколько раз она ему говори-и-и-ила. Он ему тоже говорил. Сколько раз. Да что толку. Зачем Патрицио это сделал? Глупый вопрос. Морщился, силясь застегнуть крючок, схватывавший медный воротник. Вот наконец щелкнул. Одернув кольчугу, поводил плечами, чтобы улеглась. Набросил перевязь, затянул ремень, прицепил ножны длинной боевой шпаги. Придерживая левой, правой потянул рукоять – не приржавела ли. Нет, скользнула легко, с многообещающим змеиным шипением.
– Что ж, – пробормотал Бенвенуто. – Ладно.
Он вышел из дому. Антонио стоял у ворот, оперевшись на длинное топорище.
– Э, э! – сказал Бенвенуто. – Ты чего это? Не шути. Возьми дубинку… и то на всякий случай. Драться тебе не придется.
– Почему это не придется?! – возмутился Антонио. – Я ему башку раскрою!
Бенвенуто поморщился.
– Перестань! Ты свидетелем идешь. Будешь стоять в сторонке и смотреть, что происходит. Чтобы мог потом рассказать. Если понадобится…
– Да почему?!
– Все, разговор окончен, – отрезал Бенвенуто. – Отнеси топор!
– А мне можно с вами, хозяин? – спросил Франко.
Бенвенуто повернулся к нему.
– Зачем тебе это, Франко? – мягко спросил он. – Что тебе неймется?
– Да что же тут непонятного! – воскликнул работник. – Мы с Микеле три недели душа в душу жили, а этот поганый Патрицио его зарезал! Да я бы тоже ему башку проломил! Зачем он это сделал?!
– Ну ты же слышал, что Фелиса говорит… застал их с Женеврой, вот и… что непонятного?
– Если понятно, так простить ему, что ли?
– Нет, прощать никто не собирается, – возразил Бенвенуто. – Ладно, пойдем. Но только чтобы без моего приказа – ни шагу. Будете немыми свидетелями. Обещаешь?
– Хорошо, – кивнул Франко. – Обещаю.
Новые казармы размещались в том помещении, где прежде теснилась конюшня Синьории.
Проем распашных ворот был на три четверти заложен кирпичом. Внутри Бенвенуто не бывал, но мог вообразить, как переоборудовали денники.
По обе стороны высокой двери на коротких лавках сидели два стражника в кирасах и островерхих железных шапках. Один опирался на двуручный меч, второй так же расслабленно – на стоявшую меж ног алебарду.
Когда Бенвенуто остановился шагах в пяти от них, оба уже поднялись и более или менее изготовились, хмуро следя за приближением незваных гостей.
– Здравствуйте, друзья! – мирно, с легкой улыбкой сказал Бенвенуто. – А мне бы вот с барджелом словечком перекинуться. Здесь он?
Стражники переглянулись.
– Тебе зачем? – хмуро спросил тот, что с алебардой.
– Дельце есть, – пожав плечами, пояснил Бенвенуто.
– А ты кто такой, вообще? – поинтересовался второй.
Тот, что с алебардой, качнулся к нему и что-то пробормотал.
– А!.. Сейчас.
Минут через пять вышел барджел. Он был в пышном пунцовом камзоле и вытирал руки салфеткой.
– О! Мастер Бенвенуто! – сказал он, дожевывая. – Какими судьбами?
– Мессир Калассо, – поклонился Бенвенуто. – Приветствую!.. Да вот хотел поинтересоваться: маэстро Патрицио у вас?
– Маэстро Патрицио?! – переспросил мессир Калассо с такой степенью изумления в голосе, что было заранее ясно, как решительно станет он сейчас отказываться; однако вместо того мессир Калассо ответил: – Ну, допустим. А что?
– Да надо бы нам с ним перемолвиться, – объяснил Бенвенуто.
– Ага, – произнес барджел с удовлетворением, которое объяснялось, вероятно, однозначным подтверждением каких-то его ожиданий. Он на мгновение оттопырил нижнюю губу и ковырнул ногтем между зубами. Потом сказал: – Понятно, понятно… Ваш парень-то был?
– Мой, – ответил Бенвенуто.
– Понятно, понятно, – повторил мессир Калассо. – Мессир Бенвенуто, я вам вот что скажу. Мне совсем не хочется вас обижать отказом, честное слово. Но все же очень прошу: идите домой. Пожалуйста.
– Мне нужен Патрицио! – упрямо возразил Бенвенуто.
– Мессир Бенвенуто, – еще мягче сказал барджел. – Пока я жив, вы его не получите.
Бенвенуто по-бычьи наклонил голову.
– Вам не стоит беспокоиться, – продолжил тот. – Дело ясное, нет никаких сомнений. Маэстро Патрицио даже не пытался скрыться. Его взяли на месте… С обвинением он согласен, ничего не отрицает. Да и как отрицать?.. Так что через пару дней судья его приговорит, и дело с концом.
– Я бы лучше сам… – пробормотал Бенвенуто так тихо, что вряд ли кто-нибудь из присутствующих расслышал.
– А если пожелаете видеть, как его вздернут, я велю, чтобы вас пропустили.
Бенвенуто скривился. Потом спросил со странным безразличием в голосе:
– Чем он их?
– Стамеской, – с готовностью ответил барджел. – Небольшая такая стамеска. Но похоже, они совсем не мучились. До свидания, мессир Бенвенуто. До свидания.
Они молча дошли до поворота на Сан-Лоренцо.
– Антонио, Франко, – сказал Бенвенуто. – Я хочу немного пройтись. Идите домой. Нечего нам толпой шататься.
Он медленно пошел дальше.
Он не знал, о чем думать. О чем думать? – он не знал. Мысли ползли сами по себе, меняя одна другую с той необязательностью, что свойственна облакам, порывам ветра, клочьям пены в речном водовороте.
Микеле, думал он. Персей. Герцогиня. Герцог. Кирпич.
Опустошение, думал он. Можно ли сказать так: наполнен опустошением?
Герцог. Фелиса. Горн. Микеле.
Он брел дальше, не замечая, куда идет, и не зная, куда ему надо идти.
Герцог. Кирпич. Ревность. Бандинелло.
Всю жизнь, всю жизнь. Его рук дело. Персей. Горн. Герцог. Бандинелло. Горн. Вот кого надо убить. Вот кого.
Впереди послышался негромкий стук копыт, он поднял голову – и просто остолбенел.
Он выходил на площадь Сан-Доменико, а с другой ее стороны навстречу ему, словно его собственная, сверхъестественным образом материализовавшаяся мысль, ехал Бандинелло!
Бенвенуто на мгновение зажмурился. Но когда снова раскрыл глаза, все осталось как было.
Бандинелло тоже его увидел.
С ним был мальчонка лет двенадцати. Он почему-то испугался, но во взгляде черных глазенок из-за плеча хозяина все же светилось больше любопытства, чем страха.
Бандинелло сидел на ледащем лошачишке, более похожем на осла, нежели на лошадь.
Вот так случай!
Бенвенуто ощерился и положил руку на рукоять шпаги.
Вся ярость, взрыва которой не допустил барджел, забурлила в нем.
Вот он! Вот человек, всю жизнь его преследовавший! Всю жизнь препятствовавший воплощению его чистых замыслов! Проклятый бездарь, вечно готовый из зависти к его великому дарованию на самую низкую подлость!
Должно быть, все это Бандинелло прочел на его лице.
Он побледнел, точнее – посерел, беспрестанно перехватывая повод из одной руки в другую, и было заметно, как они дрожат.
Бенвенуто сделал короткий шаг.
Бандинелли сгорбился и вжал голову в плечи. Похоже, он уже не надеялся избежать рокового удара.
Осел… нет, все-таки это был лошак… лошак Бандинелло тупо стоял, опустив морду к голой брусчатке и безнадежно ее обнюхивая.
Бенвенуто обхватил рукоять.
Бандинелло скорчился.
Это был старик… жалкий старик… разъевшийся сверх меры старикашка.
Это был скульптор Бандинелли, знаменитый скульптор Бандинелли!.. создавший несколько прекрасных скульптур и сооружений!..
Взгляд Бенвенуто на мгновение замутился. Окружающее дрогнуло, чуть поплыло – и ему показалось, что он смотрит в зеркало.
Неужели он такой же старик?
Не может быть!..
Неужели?..
У Бандинелло мальчик… чуть младше Микеле… Бандинелли – тоже ваятель… только он, Бенвенуто, гений и мастер на все времена, а Бандинелли – ремесленник и пройдоха…
Но может быть, это только он, Бенвенуто, так думает, а сам Бандинелли тоже числит себя в гениях? Тоже в вечных мастерах?
Он почувствовал, как отчего-то холодеет спина. Нет, нет!.. Не может быть!..
Но…
– Чего ты испугался? – хрипло крикнул Бенвенуто.
Бандинелло молчал, моргая. Глаза слезились. Может быть, он боялся смерти?
Мальчик и вовсе спрятал лицо, ткнувшись в плечо хозяину.
– Не бойся! – сказал Бенвенуто и добавил с излишней, пожалуй, напыщенностью, о которой пожалел сразу, как только пошагал в сторону: – Не бойся, я не желаю удостаивать тебя моих ударов!..