Никому ничего нельзя втолковать. Никто ничего не понимает, без его участия все путается, идет вкривь, вкось и задом наперед.

Чтобы дело хоть как-то шевелилось, за всем приходилось смотреть самому.

Вредоносней всего была их добросовестность. И нежелание вводить хозяина в лишний расход. Свойства чисто крестьянские… да и откуда взяться другим. Они и были крестьяне, с младых ногтей занятые землей, на пушечный выстрел не приближавшиеся к ремеслу.

Рачительность! – вот сердцевина деревенской натуры.

Если он наказывал им мешать известь пополам с песком – именно пополам, и никак иначе! – они так экономили на извести, словно это был драгоценный порошок и сыпался он из их собственных карманов; а если требовал того же с глиной, они со столь же идиотским рвением недокладывали песка.

С другой стороны, памятуя о Стройке, жадно слизывавшей любого, кто мог отличить кирпич от булыжника, то, что им с Микеле удалось отыскать и сговориться хоть бы с такими, являлось баснословным везением.

На лучших работяг он, честно говоря, и не рассчитывал: два старика ехали следом, фактически копыто в копыто; по прибытии Бенвенуто сам следил, как Фелиса устраивает им постели в сарае. Третий – паренек едва старше Микеле – необъяснимым образом потерялся по пути, и неменьшим чудом было то, что он все-таки явился сутками позже.

Теперь они третью неделю копошились на закладке горна; то, что можно было, как он полагал, соорудить дня за три, грозило растянуться на три месяца…

Антонио под уздцы заводил мула в распахнутые ворота. Мул недовольно воротил морду и фыркал. На застеленной рогожами телеге высилась куча песка, лежали две лопаты. Один из новеньких, мальчишка этот, как его… да, Франко… шагал следом, весело скаля щербатые зубы.

– О! Явились! Я уж думал, вас черти съели! – саркастически высказался Бенвенуто. – А меньше не могли нагрузить? Антонио, если такими порциями, сколько раз вам придется таскаться?

– Да иди ты, дьявол! – крикнул в ответ Антонио. – Шагай, кому сказал!.. Не знаю, хозяин… Ну а как? Больше Ушастый не тянет. И так-то спотыкается. Вы же не купили битюгов у мастера Бертини…

– Тьфу! Опять за свое! Фелиса! Я ухожу! Обедать не жди!..

Он шел переулком, злясь на упрямца Антонио. Битюгов ему подавай!.. Зачем ему битюги? Раз в неделю дров привезти, а потом что?.. Попусту в конюшне томиться? Даром овес трескать?.. Сдавать он их будет!.. Сдаст один раз, так хорошо, если уздечки назад получит. И свою-то лошадь хозяин подчас не пощадит, а уж чужую!..

Поток беззвучного и бессмысленного брюзжания прервался, когда он вдруг подумал, что перед уходом не увидел Микеле… обычно Микеле его провожал. Куда делся? Ладно.

Торопливо шагая мимо рынка, он размышлял, не обратиться ли сейчас к ее светлости за помощью. Мол, так и так, ваша светлость, кирпич нужен – криком кричи. Его светлость прислал три воза, вечная ему за это благодарность… но мне бы еще два, ваша светлость! Век буду Бога за вас молить!..

Да… Вот уж герцогиня удивится… Сморщится – он знал эту ее удивленно-брезгливую гримаску: Бенвенуто, дорогой, какой кирпич?!.. Что я могу понимать в кирпиче, милый мой?.. Мне так хотелось бы тебе помочь, дорогой Бенвенуто, но ведь я ничегошеньки не смыслю в этих ваших кирпичах!.. Скажи лучше, как там дела с моей подвеской?

Вот и весь разговор.

С подвеской – а что с подвеской?.. почти готова подвеска. Она его каждодневно теребит – когда да когда. Пожалуй, сегодня можно уже показать… Но конечно, сто раз предупредив, что еще не доделано. Впрочем, нет, не надо показывать. Полработы дуракам не показывают. Однажды он брякнул это его светлости, потом тысячу раз прикусывал язык, чтобы не повторить. Его светлость вечно норовит хоть краем глаза зыркнуть на какую-нибудь недоделку. Нет, ваша светлость, не покажу: полработы дуракам не показывают… Что будет, если когда-нибудь снова сорвется с языка? Повесить не повесит, конечно… но греха не оберешься. Не приведи господи.

На воротах стояли два парня, и ему показалось, что ни одного он не видел прежде. Один, судя по взгляду, собрался было преградить дорогу, но напарник толкнул его локтем и почтительно склонил голову.

Бенвенуто вошел в боковые двери, поднялся на этаж, миновал анфиладу и оказался в скарбнице.

Мастера были на месте. Он надеялся, что общение ограничится обоюдными приветствиями, однако Доменико и Джанпаголо работали по его рисункам и хотели разрешить некоторые вопросы. Не кажется ли ему, что в первоначальных эскизах следует кое-что изменить?.. Это пошло бы на пользу общему замыслу, не правда ли?.. Вот, например, смотрите, маэстро: когда примерялись, было хорошо, а по месту эти машкерки не слишком ли мелковаты?.. Доменико предлагает то-то и то-то… брат его Джанпаголо настаивает на том-то и том-то. С чем-то он соглашался, против чего-то возражал, нечто третье открывало целую дискуссию.

В общей сложности убили не менее полутора часов.

Когда он получил наконец возможность заняться подвеской герцогини, явился герцог.

– О! Бенвенуто! – весело сказал он. – Ты здесь!.. Приветствую!

Все встали и раскланялись.

Герцог был в хорошем настроении. Его светлости всегда нравилось наблюдать за их работой, а уж потолковать о ней и вовсе было любимым занятием.

Бенвенуто отдавал ему должное – герцог на самом деле любил ювелирное дело и, более того, неплохо в нем разбирался. Он и в искусстве кое-что понимал. Бенвенуто иногда думал: не выпади Козимо несчастная судьба стать великим герцогом Тосканским, из него мог бы получиться неплохой ювелир…

Герцог заговорил о том о сем.

Бенвенуто охотно поддерживал беседу, показывая, какое удовольствие от нее получает. Он незаметно и почтительно льстил герцогу мелкими замечаниями на тот счет, как верно его светлость освещает некоторые аспекты изящного, понимание которых свойственно, как правило, только истинным художникам, – но при этом ни на секунду не забывал о кирпиче.

Он уже совсем уверился, что преуспел в деле очарования, потому что чем далее шел разговор, тем приветливее и благосклоннее выказывал себя герцог (даже стало казаться, что вообще никогда прежде Козимо не был к нему столь благосклонен и приветлив), и он уже примерялся, как невзначай свернуть на вопрос своего истинного интереса, – настолько ясно прозревая успешность всего предприятия, что уже призрачно слышалось ему покрикивание возниц и скрип телег, – как вдруг их беседа, сулившая блистательное завершение в рассуждении кирпича, была самым жестоким образом нарушена: в скарбницу торопливо вошел один из секретарей и, подойдя к Козимо, что-то шепнул.

– Да не может быть! – неприятно удивился герцог. – Этого только не хватало!

– Ваша светлость, думаю, вам следует… – начал секретарь.

– Не здесь, – оборвал тот. – Пойдем-ка!

И, взяв под локоть, увлек секретаря в соседнюю комнату.

Разочарованно чертыхнувшись, Бенвенуто обессиленно сел за стол.

Дверь снова раскрылась: в скарбницу заглянула герцогиня.

– О! – с улыбкой сказала она. – Я послала взглянуть, что делает его высокая светлость… паж принес весть, что герцог разговаривает с Бенвенуто, смеется и в самом хорошем расположении! Куда же ты его дел, Бенвенуто?

– Ах, ваша светлость, – ответил Бенвенуто, вскакивая и кланяясь. – Паж сказал правду – но не всю. Вся же правда состоит в том, что стоило нам как следует разговориться, прибежал мессир Джиротти, и они с его светлостью уединились для обсуждения каких-то важных и, вероятно, чрезвычайно скучных новостей.

– Бедного Козимо буквально рвут на части, – вздохнула она. – Уверена, он с большим удовольствием продолжил бы с вами. Вы для него, Бенвенуто, всегда как глоток свежего воздуха. Хорошо, не буду отвлекать. Скажите только, что с моей подвеской?

– Почти готова. Еще чуточку терпения, и…

– Ой, покажите! Покажите! – потребовала герцогиня, шутливо хлопая в ладоши.

– Ваша светлость, никак невозможно, – соврал он. – Я работаю над ней в домашней мастерской. Но уверяю вас: не сегодня-завтра вы ее увидите.

– Как вы жестки ко мне, Бенвенуто, – пожаловалась герцогиня. – Ну ладно, не буду мешать. Только вот взгляните на это…

И она, достав что-то из складок платья, протянула ему.

– О! – произнес Бенвенуто. – Жемчуг! Да какой!.. Право, это редкость! Ваша светлость, я всегда говорил, что ваш вкус не имеет себе равных! Что бы ни показали вы мне из того, чем обладаете, это всегда приводит меня в восхищение!

– Обладаю! – фыркнула герцогиня. – В том-то и дело, что не обладаю. Но хотела бы обладать! Хочу, чтобы герцог купил мне эту нитку. Покажи ее герцогу. И расхвали, как только можешь. Ты сам только что сказал, что жемчуг редкостный! Скажи ему то же, и он ее мне купит.

– О! – снова произнес Бенвенуто – но уже с немного иным выражением. – Ваша светлость?.. Гм… Я, собственно…

– Что такое? – насторожилась Элеонора.

– Ваша светлость, простите меня!.. Я полагал, что эта жемчужная нить уже принадлежит вашей высокой светлости. И так как разум не велит… ну, вы понимаете… не велит, чтобы говорилось что-нибудь такое, что, зная, что она не принадлежит вашей высокой светлости, мне пришлось бы сказать… и даже если я полагаю себя честным человеком и преданным вашим слугой, то необходимо, чтобы я сказал…

– Бенвенуто, что ты плетешь? – удивилась она. – Можешь выражаться яснее?

– Могу, – обреченно согласился Бенвенуто. – Я думал, он ваш, жемчуг-то. Мне хотелось его похвалить. Я и похвалил… Но если он не ваш, а вы только собираетесь купить, тогда мой долг отговорить вас.

– Почему?

– Это плохой жемчуг. Он полон разного рода недостатков. Я никак не могу советовать его покупать…

– Что за глупость, Бенвенуто! – возмутилась ее светлость. – Торговец отдает мне всю нитку за шесть тысяч! Представляешь? Всего шесть тысяч скудо! По-моему, это просто даром! Если бы у нее не было недостатков, она стоила бы не меньше двенадцати!

– Ваша светлость! – плачуще вскрикнул Бенвенуто. – Да что же вы такое говорите?! Если бы даже эта нить была самой бесконечной добротности, если бы она была единственной в мире нитью крупного жемчуга, и то бы я никому не посоветовал подниматься даже до трех тысяч скудо!.. Ваша светлость, жемчуга – это совсем не драгоценные камни! Жемчуга, ваша светлость, – это просто рыбья кость. С течением времени жемчуга стареют и теряют цену!.. Алмазы, рубины, изумруды и сапфиры – вот драгоценные камни. Эти не портятся. С годами их цена только растет. Их-то и надобно покупать!.. Но не жемчуга, ваша светлость, никак не жемчуга!

– Бенвенуто! – холодно сказала герцогиня. – Я вижу, герцог прав, когда говорит, что ты слишком увлекся скульптурой.

– Слишком увлекся?..

– Настолько увлекся, что перестал что-либо понимать в ювелирном деле!

– Герцог говорит?.. Но…

– Да, герцог говорит!

– Но, ваша светлость!..

– Да и почему бы ему так не говорить? Кто оценивал тот алмаз-острец, что подарил мне его светлость?.. Из которого ты, Бенвенуто, теперь делаешь подвеску?.. Разве не ты?.. Кто сказал, что он стоит восемнадцать тысяч, когда на самом деле двадцать пять?!

Он немотствовал, мучительно щурясь; она смотрела испепеляющим взглядом.

– В общем так, Бенвенуто! – сухо сказала герцогиня. – Я хочу эти жемчуга! А потому прошу, чтобы ты снес их герцогу! И расхвалил! И даже если бы тебе пришлось сказать чуточку неправды, скажи ее, чтобы оказать мне услугу! Ты меня понял, Бенвенуто?

– Я понял вас, ваша высочайшая светлость…

– Если устроишь сделку, получишь двести скудо, – чуть более мягко сказала она.

– О нет! – вскрикнул он. – Ваша светлость, бог с вами! Я не возьму ни кватрино! Ваша благосклонность мне дороже! Я и так все для вас сделаю, обещаю!

– Смотри же!

Герцогиня со стуком бросила низку на стол, резко повернулась и вышла, негодующе шелестя платьем.

Бенвенуто сел.

– Да-а-а… – тихо протянул Джанпаголо.

– Да уж, – кивнул брат его Доменико.

– Тихо вы там! – с досадой сказал Бенвенуто. – Раздакались! Займитесь делом!..

* * *

Голоса в соседней комнате стихли, затем возвысились, дверь приотворилась, Козимо шагнул в проем, полуобернувшись и договаривая:

– И не тяни с этим, не тяни!

– Как можно, ваша светлость, как можно, – повторял мессир Джиротти. – Немедленно, немедленно!

Клоня от усердия плешивую голову, он быстро шагал к дверям. Герцог же, глядя ему в спину, поднимал правую руку и морщился с тем выражением, какое бывает, когда человек забыл напоследок сказать нечто важное и хочет добавить… но так ничего и не сказал, а повернулся к Бенвенуто и рассеянно бросил:

– Ну хорошо…

– Ваша светлость, – с поклоном сказал Бенвенуто, имея полное право воспринять сказанное обращенным именно к нему – даже вопреки тому, что герцог явно намеревался тоже покинуть скарбницу и уже сделал начальное движение к выходу. – Не хочу вас задерживать, но…

Козимо перевел взгляд на него, недовольно поднимая брови.

– Взгляните, ваша светлость! – поторопился Бенвенуто. – Редкостная вещь! Не думаю, что когда-нибудь прежде было подобрано столько крупных жемчужин, чтобы они имели такой вид в одной нити! Она поистине достойна вашей высокой светлости! Купите их, государь! Они просто изумительны! Наверняка скоро уйдут, а другого такого случая не будет!

– Что? – удивился Козимо. – Покажи-ка! – И, бросив лишь взгляд на протянутую Бенвенуто горсть молочного сияния, отмахнулся: – Да ну! Господь с тобой, Бенвенуто. Я не буду их покупать.

– Почему?! – в свою очередь удивился Бенвенуто – однако в его удивлении, при всей его искренности, была еще и опаска за герцога, который по недомыслию мог упустить столь необыкновенную возможность.

– Да потому что я не хочу покупать эти жемчуга. Это жемчуга совсем не такой добротности, как ты говоришь.

– Простите меня, государь! – воскликнул Бенвенуто.

Выйдя из скарбницы, торопыга-секретарь не затворил за собой как следует дверь. Краем глаза Бенвенуто видел в проеме розовый отблеск на сияющем паркете. Ее светлость нынче была в красном платье. Не показываясь на глаза, она стояла за порогом справа и хоть отражалась туманно, но, конечно же, все отчетливо слышала.

Это обстоятельство придало ему отчаяния.

– Может быть, вы опять сочтете, что я ничего не понимаю ни в драгоценностях, ни в искусстве! Но, ваша светлость, честное слово, эти жемчуга своей бесконечной красотой превосходят все, что когда-нибудь было нанизано на нить! Взгляните, как они сияют! Какой ровный свет! Ни одной щербинки! Ни единого пятнышка! Это очень, очень ценный жемчуг! Простите меня, ваша светлость, но вы совершите большую оплошность, если не обратите на них внимания! Огромную, непростительную, может быть – даже трагическую оплошность!

Герцог смотрел на него уже не со скрытым раздражением, а с любопытством. Заинтригованные братья Поджини немо следили за происходящим.

– О мой Бенвенуто, – с благосклонной усмешкой сказал герцог. – Не брани меня так страшно! Errare humanum est!..5 Я знаю, что ты отлично во всем этом разбираешься. И если бы эти жемчуга обладали столь редкими достоинствами, которые ты им приписываешь, мне не составило бы труда купить их. Во-первых, я бы угодил герцогине, которая мне их уже показывала…

Бенвенуто окаменел. Уже показывала!..

– Во-вторых, – продолжал герцог, не сделав попытки прочесть мысли собеседника по выражению его лица, – я и сам был бы не прочь ими обладать. Тем более что когда-нибудь это может порадовать моих детей. Но ты же сам объяснял, что жемчуг – это рыбья кость. Не помнишь? И что с годами он сильно теряет в цене…

Бенвенуто бросил взгляд за дверь. Рефлекс пропал.

– Это ведь на самом деле так, Бенвенуто? Жемчуг не алмаз, не изумруд. Да что я тебе объясняю!.. И ты всегда был честен со мной. Так вот и сейчас скажи правду. Это герцогиня подговорила тебя сунуться ко мне с этой ниткой?

Герцог говорил с таким участием, что Бенвенуто едва не всхлипнул.

– Государь мой! – сказал он влажным голосом. – Вы так добры ко мне!.. Простите меня!.. Если я скажу вашей высокой светлости правду, герцогиня станет моим злейшим врагом. И как бы ни старались вы меня защитить, после этого дело так или иначе придет к тому, что мне придется уехать. Уж я-то знаю!.. И мои завистники скажут, что я уехал, потому что не смог изваять Персея! А ведь я обещал его и вам, и всей благороднейшей нашей школе, что живет попечением вашей высокой светлости!..

– Перестань, Бенвенуто! – оборвал его Козимо. – Говори спокойно. Что бы ты ни сказал, герцогиня об этом не узнает. Считай, что твои слова будут навек похоронены. Я сохраню их надежнее, чем в алмазном ларчике! Ну?

– Ваша светлость! – сказал Бенвенуто, все-таки не удержав всхлипа и утерев повлажневшие глаза. – Ваша светлость, простите меня. Вы правы – это никакие не драгоценности. Это рыбья кость, ваша светлость. Вся эта хваленая-перехваленая нитка стоит не больше двух тысяч… да и дурак будет тот, кто отдаст за нее такие деньги.

Оба они повернулись на шорох.

– Государь мой, – лучась улыбкой, сказала герцогиня. – Ну что же? Пусть ваша светлость купит мне эту жемчужную нить! Пожалуйста! Мне так хочется ее иметь! Видите, вот и ваш Бенвенуто говорит, что он никогда не видел более красивой!

– Я не хочу ее покупать, – сказал герцог, хмурясь.

– Но почему, почему, государь мой?! Почему ваша светлость не хочет доставить мне такое удовольствие?

– Потому что мне не нравится выбрасывать деньги.

– О, как же это выбрасывать деньги?! О чем вы говорите? Вы совершенно заслуженно доверяете вашему Бенвенуто, и ваш Бенвенуто сказал, что, если купить эту нитку даже за шесть тысяч, это значит выгадать больше трех!

– Государыня! – повысил голос Козимо. – Сказал Бенвенуто?! Не знаю, что он вам сказал! Мне он только что сказал, что купить их – это просто выкинуть несколько тысяч! Потому что этот жемчуг – дрянь! Жемчужины кривые! Неровные! Рыбья кость! Много старых, помутнелых! Видите? Взгляните на эту!.. И на эту!.. Это что?! Это жемчуг?! Нет, нет! Мне такой жемчуг не нужен! Нет, сударыня, нам такой жемчуг не нужен! Вам такой жемчуг не нужен, сударыня!

– Но, ваша светлость!.. – сказала герцогиня.

Голос звучал ласково, однако она уже не улыбалась. И старалась не смотреть на Бенвенуто.

– Но разве такое может быть?! Ведь эти жемчуга принес Бернардо! Тот самый Бернардо! У которого недавно вы купили острец за двадцать пять тысяч! Разве Бернардо стал бы меня обманывать?

Герцог хмуро стрельнул взглядом на Бенвенуто.

Бенвенуто стоял ни жив ни мертв.

– В этом случае Бернардо ошибся, дорогая, – мягко сказал Козимо, беря герцогиню под локоть. – Человеку свойственно ошибаться, милая. Пойдемте, ваша светлость, прошу вас!

В дверях он пропустил ее вперед, а сам, улучив мгновение, быстро обернулся с гримасой, которую при желании можно было принять за что-то вроде извинения.

Уже переступая порог, герцогиня тоже обернулась.

Ужимки его светлости она, скорее всего, не заметила.

Она просто напоследок бросила взгляд на Бенвенуто.

Но он не успел зажмуриться – и потом не менее часа чувствовал, как горит лицо.