Город остался за спиной. Оглянувшись, можно было увидеть лишь вечно стоящее над ним дымное облако, сквозь которое кое-где поблескивали на ярком солнце не то воды Арно, не то медные поперечины куполов, не то стекла верхних этажей, не то лощеная черепица крыш, – а потом и облако пропало за холмами и купами деревьев.

Микеле надеялся завести с хозяином беседу – ширина дороги с лихвой позволяла им ехать бок о бок. Но тот сначала дважды ответил ему невнятным мыком (честно сказать, вопросы были совершенно необязательные – однако именно их необязательность позволяла надеяться, что они послужат началом дружеского разговора), а в третий раз, когда он спросил, зачем ему аркебуза, Бенвенуто так хмуро и безмолвно, вообще не издав ни звука, посмотрел на него, что Микеле счел за благо придержать свою серую и отстать по крайней мере на полтора корпуса.

Часа полтора они ехали именно так – молчком и цугом, будто на похоронной процессии.

Но потом им встретился ручей. Бенвенуто остановился, спешился, напился из ладони, сел на заросший травой бугор и вдруг сказал:

– У меня есть целых три причины.

– Какие причины? – не понял Микеле.

– Во-первых, – продолжил хозяин, не обращая на него внимания, – я просто люблю аркебузы. Той, что сейчас со мной, вообще цены нет. Колесцовая аркебуза римского мастера Паголино!.. Собственно, всякий мужчина должен уметь сделать себе аркебузу, вот и я когда-то…

– Каждый мужчина? – недоверчиво переспросил Микеле. – Сделать аркебузу?

– Ну, я имею в виду тех, которые хоть чего-нибудь стоят, – пояснил Бенвенуто. – А что? Я был совсем молод, когда соорудил первую пищаль. О! Это была пищаль! Всем пищалям пищаль! Вся как зеркало – и внутри, и снаружи!.. Я только приехал в Рим… там тоже царила чума… ну, я тебе рассказывал. Деться от нее было некуда, я старался больше времени проводить за городом, рисовал развалины, встречался с искателями…

– С какими искателями?

– А там полно было всяких искателей… да и сейчас есть. Сами они не копают, а ждут ломбардских крестьян-сезонников – те в начале лета приходят в Рим окапывать виноградники. И непременно находят в земле какие-нибудь древности. Обломки скульптур, даже целые бюсты. Старинные, античные вещи: медали, агаты, сердолики, камеи. В ту пору попадались и драгоценные камни. Изумруды, сапфиры, рубины…

– Рубины!

– Даже алмазы бывали, – кивнул Бенвенуто. – Чего только они там не выкапывали!.. А их стерегли искатели. Эти свое дело знали – ну и понятно, что крестьяне отдавали им находки за сущие гроши. Они же в этом ничегошеньки не понимали. Блестит что-то на лопате, а что блестит, поди еще пойми. То ли червяк, то ли камушек какой-то. Откуда им было разобраться. А тут живые деньги в руки суют…

– Разве это не обман? – заволновался Микеле.

– Не знаю… Наверное… Так или иначе, искателям с того большая выгода была. Они, черти, покупают что-нибудь у ломбардца за пять кватрино, а через полчаса с тебя требуют уже пять скудо… просто грабеж! Но мне все равно было выгодно, я не скупился и чуть позже получал на вложенное десять к одному, а то и больше. Все кардиналы Рима рвали меня друг у друга! Бенвенуто, дорогой, нет ли чего новенького? Бенвенуто, милый, а помнишь, я просил тебя приискать мне хорошенькую камею?..

– Да… – мечтательно протянул Микеле.

– Какие вещи я им продавал!.. А стоило приложить чуть умения и вкуса, так вообще золото текло рекой. Поначалу меня один проходимец хорошенько поучил. Первое мое выдающееся приобретение – голова дельфина из одного большого изумруда… да такого цвета, что дух захватывало! Я взял его у искателя за шесть скудо и продал, глупец, этому типу за несколько десятков. А он, не будь дурак, отдал дельфина оправить в перстень. Понятно, заплатил за работу сколько положено, а зато потом в золоте сбыл за несколько сотен!

– Эх! – сокрушенно вздохнул Микеле.

– Ничего себе, да?.. Это для меня хорошим уроком стало, я с тех пор больше так не промахивался… А еще голова Минервы была – из прекраснейшего топаза! Величиной с крупный орех и так хорошо сделана!.. Да… И еще одна потрясающая камея – Геркулес, побеждавший трехголового Цербера. Это был совсем особенный камень! Так великолепно сделан, такой красоты! Когда я показал его нашему великому Микеланджело, даже он был вынужден признать, что не видел ничего изумительнее… А бронзовая медаль с головой Юпитера! Медалей много попадалось, но эта!.. Она была больше прочих… Юпитер как живой!.. Свежая, будто вчера отлита… и прекраснейший оборот с несколькими фигурками. Ну так вот. Я к чему? В тех развалинах было полно голубей. Гнездились они там, целыми стаями носились. Бывало, выйдешь куда-нибудь, а они над головой – фрррр! Фрррр! Большие, жирные! Слуга тащил пищаль, я разглядывал развалины, копировал то рисунком, а то и в воске. А когда попадались сидящие голуби… бывало ведь, что они не сразу улетали. Тогда я брал у него пищаль, прицеливался… Бац! – готово!.. Возвращались уж не меньше чем с десятком, а то и с полутора.

– В голубя попадали из пищали? – недоверчиво спросил Микеле.

– А что бы не попасть мне в голубя из пищали? – саркастически переспросил Бенвенуто. – Эка невидаль, в голубя попасть. Пищаль-то у меня какая была! Загляденье!.. Заряжал всегда одиночной пулей. Порох, кстати, я тоже сам толок. Тончайший был порох, такого и теперь никто не сделает, знал я кое-какие секреты… Пороха клал – пятую часть от веса пули. И этой пулей бил я на двести шагов в мишень не больше золотого. И очень даже просто. А голубь ведь куда больше скудо, верно?

Он замолчал, словно ожидая ответа.

– Больше, – подтвердил Микеле.

– Ну вот, – удовлетворенно сказал Бенвенуто, похлопывая по голенищу сапога сорванной метелкой. – Но пищаль тяжеловата, конечно, ее в седле не потаскаешь. Аркебуза по сравнению с ней – пушинка.

Он замолчал и снова стал задумчиво постегивать сапог.

– Ну и какие же причины? – спросил Микеле.

– Какие причины?

– Вы сказали, у вас три причины брать с собой аркебузу.

– А, это… Ну, я же говорю. Во-первых, я люблю аркебузы. Во-вторых, в дальней дороге аркебуза всегда пригодится. В-третьих, – он усмехнулся, – в здравом уме я без аркебузы из дома и шагу не ступлю…

– Если только не идете во дворец, – рассмеялся Микеле.

– Верно… Если с аркебузой во дворец – так лучше уж сразу на виселицу.

Последняя фраза окончательно рассмешила Микеле. Он повалился в траву и стал кататься, хохоча и восклицая:

– Лучше на виселицу!.. Лучше на виселицу!..

Скоро они двинулись дальше.

* * *

Гнедой неспешно рысил, солнце припекало, клонило в сон, и он, бросив поводья на луку и покачиваясь в седле, подремывал, безвольно опустив голову.

Время от времени удары копыт становились такими гулкими, что занимали полмира, – и все в мире дрожало от их ударов, расплываясь, а по краям подергиваясь позолотой.

Аркебузы?.. Какие аркебузы?..

Из позолоты выплыла… нет, ну разве это позолота, это вовсе не позолота, это расплавленная бронза… из бронзы выплыла наглая усатая рожа второго проводника.

Денег? Каких еще денег?..

Но ему-то вы только что дали! Так дайте и мне!..

Ему я дал, потому что он нес крест. А ты ничего не нес. Ничего и не получишь.

Ах, говоришь, нес крест! Тогда я сейчас сострою тебе такой крест, перед которым ты зарыдаешь!..

Да? Скорее, я зажгу такую свечу перед твоим крестом, что ты вперед меня изойдешь слезами!..

Поднимая аркебузу, он обернулся к товарищам.

Первым я укладываю этого! Надеюсь, вы тоже исполните свой долг! Расправимся с шайкой подорожных убийц! Смерть им!..

– Что? – спросил он заплетшимся со сна языком и встряхнулся. Лошадка все так же рысила, копыта все так же стучали. – Что ты сказал, Микеле?

– Я говорю, вы не проголодались, хозяин? Фелиса сложила нам целый мешок еды. Мы могли бы…

– Да?.. Я не против. Давай. Хотя, знаешь что… За этой рощей городишко. Заглянем в таверну. Хоть сядем по-людски. Горячего чего-нибудь похлебаем… а?

Минут через двадцать они спешились у коновязи.

На пороге показался лысый толстяк. Судя по его клетчатому фартуку, это был хозяин заведения. Он вытирал жирные руки тряпкой.

– Кого я вижу, – хмуро сказал Бенвенуто. – Марко! Ты еще жив?

– Вашими молитвами, мессир Бенвенуто, – с легким поклоном ответил тот.

– Да какой я тебе мессир, – отмахнулся Бенвенуто. – Будем проще, Марко.

– Как скажете, мессир Бенвенуто, – снова поклонился Марко. Он махнул полотенцем в сторону стола под старым платаном. – Здесь сядете? Или лучше в дом?

Бенвенуто с сомнением посмотрел на чарующую зелень листвы.

– Насыплется всякой дряни в тарелки… В доме не душно?

– Прохладно, – заверил Марко. – Сквознячок…

– Тогда в дом. Микеле, вьючки можно оставить на лошадях, не покрадут. Тут вообще люди честные, особенно когда за руку схватишь… Но вот это, – он вытянул из седельной кобуры свою ненаглядную аркебузу и закинул на плечо, – это я всегда с собой. Пошли.

Марко уже ставил на большой деревянный стол у подслеповатого окна корзинку с хлебом, бутыль вина, стаканы, сыр. Первым делом он поинтересовался, что дорогие гости предпочитают на обед: скоро будет готов чудный супчик, ну, мессир Бенвенуто, вы знаете мои супчики, – этот сборный, всего помаленьку, нынче еще и с молодыми бобами; есть также баранина – правда, вчерашняя, однако не следует забывать, что разжаренная она куда вкуснее свежей; три сорта пирога: с зайчатиной, сырный с зеленью, третий сладкий – с медом и орехами; между делом можно нарубить два-три овощных салатца на выбор с маслом своего жома; если этого мало, он готов перечислить еще несколько доступных способов набить брюхо, только это уж будет не так скоро.

Потом спросил:

– Какими судьбами к нам, мессир Бенвенуто?

– Ох, Марко, Марко! – отвечал Бенвенуто, пробуя вино. – Вот ты сказал слово «судьба»! Точнее, ты сказал слово «судьбами», но это ведь одно и то же, не правда ли? То есть тебя интересует, какая у меня судьба и с какой такой причуды вздумалось ей закинуть меня в ваш забытый Богом и людьми уголок? Я верно тебя понял?

– Разве забытый? – осторожно возразил Марко. – Проезжий тракт все-таки… Но в целом – да, вернее некуда.

– Так вот я тебе скажу как на духу. Судьба моя – злая, делает она со мной что хочет, швыряет куда вздумается. Ты меня понимаешь, Марко?

– Как нельзя лучше, – отозвался Марко.

– В мои ли годы таскаться верхом по вашим отвратительным дорогам! – воскликнул Бенвенуто, крепко стукнув о столешницу донышком только что опустошенного стакана. – Мне ли биться за грош! Мне ли полной ложкой хлебать из миски бедности и унижения!

– Что вы говорите, мессир Бенвенуто! – ужаснулся Марко.

– Рабочих ищу, – мрачно сказал Бенвенуто. – Задушили меня. Козимо меня задушил. У меня все готово. Персей стоит в воске. Девять лет – ты понимаешь, Марко! – девять лет я ждал этой минуты! И что?

– Что? – спросил Марко.

– Нет кирпича соорудить горн! Нет досок достроить мастерскую! Нет людей, которые бы этим занялись! Всех проклятый Бандинелло уволок к себе! Они занимаются собором! У них Стройка! Им, видишь ли, рабочие нужнее! А я – я хоть застрелись из своей любимой аркебузы!

– Да, – согласился Марко. – Так и есть. Все давно переехали к вам. Тут уж не поспоришь…

– Вот и потащились поискать кого-нибудь. Как думаешь, найдем пару-другую рук?

– Трудно сказать…

– Едем куда глаза глядят. Пойди туда, не знаю куда… найди то, не знаю что. Из ваших мастеровых никто не вернулся?

– Из наших-то? – Марко подумал. – Анастасио вернулся.

– Это который?

– Долговязый такой…

– А, знаю! Хороший парень. Надо мне с ним потолковать.

– Потолковать можно, – кивнул Марко. – Почему не потолковать. Только боюсь, большого толку из этого толковища не выйдет…

– Почему?

– А он не просто так приехал-то. Он руку сломал. Вот, говорит, рука-то у меня. Так и так, мол. Руку, говорит, подлечу, назад поеду. Вчера заходил. В лубке рука-то.

– Вот тебе раз. На Стройке сломал?

– Ну да, на Стройке. Кирпич уронили.

– Кирпич!.. Как еще голову ему не сломили на этой Стройке!.. Всех готовы заморить своей Стройкой! Ладно, что делать… Больше никого?

– Больше никого, – с сожалением сказал Марко. Он осмотрел стол и озабоченно спросил: – Ну что, мессир Бенвенуто, суп вам пора нести?

* * *

– Видишь ли, Микеле. Как бы это проще сказать… Гм.

Микеле еще жевал – точнее, дожевывал, поскольку жевать в полную силу (а то и, не приведи господи, чавкать) в то время, когда хозяин в кои-то веки собрался с ним поговорить, было, на его взгляд, вещью непозволительной – тем более при той странности, что Бенвенуто, вопреки обыкновению, не рубил сплеча, а начинал речь с какого-то, что ли, предисловия, пусть и невнятного.

Микеле настороженно положил деревянную ложку рядом с оловянной миской и распрямился.

– Слушаю, хозяин, – сказал он, выжидательно моргая.

– Так вот, – недовольно повторил Бенвенуто. – Тут такое дело. Э-э-э…

Он замолчал и нахмурился.

Ему не нравилась собственная нерешительность. Она его удивляла. И даже, прямо сказать, раздражала. А еще более удивительным было то, что он это свое раздражение сейчас каким-то образом сдерживал. Это и вовсе ни в какие ворота…

Колебаться было не в его правилах, совсем не в его. Натура и многолетняя привычка диктовали ему вполне определенную манеру разговора: не рассусоливать, не рассуждать попусту, а оттяпать без обиняков – таков был его стиль. В молодости он вообще страдал вспышками слепящего гнева… много из-за них претерпел… разумнее было бы сдерживаться, конечно… но что он мог с собой сделать?.. Только с возрастом кое-как научился не хвататься сразу за… гм. Да и то…

Но раздражение – раздражение он и с течением лет не находил возможности усмирить. Бывало такое и теперь… бывало, да еще как бывало, срывался по пустякам. Понятно, что по прошествии малого времени искренне жалел о своей несдержанности… и опять себя бранил… и опять задавал самому себе теперь уж не имеющие смысла вопросы: ну, трудно, что ли, было потерпеть хотя бы десять секунд, перед тем как начать гневаться?.. Ничего не стоило смолчать; и вообще глупость: понятно, что никто не хотел обидеть его или оскорбить… Да ведь потом что толку себя грызть: сказанное сказано, слово не воробей, теперь только локти кусать.

Собственно, было всего два человека, в присутствии которых он себя кое-как обуздывал, – герцог и ее светлость. Но тут, понятное дело, и речи не могло быть, чтоб позволить себе что-нибудь этакое… А на любого другого всякую минуту мог спустить собак, стоило заподозрить, будто с ним как-то не так обращаются.

Слышал стороной, что и мессир Сфорца, наперсник и правая рука ее светлости, как-то жаловался Козимо – дескать, ваша светлость, вы бы с ним что-нибудь сделали!.. как-нибудь ему приказали, что ли!.. с этим Бенвенуто невозможно дело иметь, ничего ему не скажи, просто бешеный!..

Но Козимо все-таки хорошо к нему относится. Мессир Сфорца может наушничать сколько влезет, герцогу нужен Персей, а не ябеды мессира Сфорца.

Хотя, конечно, когда такие доброхоты начинают лить яд в уши владык – это дело опасное… очень опасное. Уж ему ли не знать последствий.

Взять хотя бы тот давний случай… Император возвращался с победой из тунисского похода, папа Павел обсуждал с Бенвенуто, какой подарок поднести императору по столь торжественному случаю. Бенвенуто предложил золотой крест с Христом. Задел у него был, он показал, что уже было сделано, папа восхитился, они даже исчислили стоимость остаточной работы. Все отлично слаживалось, дело за усердием, начать и кончить, как говорится.

И тут влезает мессир Ювинале!

Ваше святейшество, случай из ряда вон выходящий, надо вам поразмыслить, мы с вами не можем идти на поводу у мастеровых…

Вот болван-то был этот чертов Ювинале, Господи, прости мою душу грешную!..

И что? И все расстроил. Папа склонил ухо к новому замыслу, вызвал Бенвенуто: так и так, дорогой Бенвенуто, мы тут маленько перерешали, принимайся за другое.

Что тут скажешь? С папой не спорят, слушаюсь, ваше святейшество, вот и все разговоры.

Но тут же он, раздраженный до невозможности, явился к виновнику своего несчастья, чтобы с оскорбительным смехом пролаять: зря вы, мессир Ювинале, так приревновали, совершенно это пустое дело! Новая идея и впрямь теперь исходит только от вас, а потому, вероятно, чрезвычайно тешит ваше нелепое самолюбие! Но все равно она, эта ваша идея, с моей и рядом не лежала, ибо ни мессиру Ювинале, ни самому папе никогда не придумать ничего лучше того, в чем задействован Христос!.. А теперь, мессир Ювинале, если желаете, говорите в ответ всю ту придворную чепуху, к какой привыкли и какую для этого случая вспомните!

Он был уверен, что высказал это мирно и рассудительно, голубица голубицей, не предполагая ни ссоры, ни даже порчи отношений; ну что такого, в конце концов, просто рабочий момент, нужно же решить, какой именно подарок готовить, вот и все.

Но эта скотина мессир Латино Ювинале, вместо того чтобы смолчать – ведь прав был Бенвенуто, еще как прав! – ни с того ни с сего лезет на рожон и отвечает с самой скотской заносчивостью:

– Наше дело быть изобретателями, а ваше – исполнителями! Идите, Бенвенуто, и работайте!..

Убить подонка на месте никак было нельзя, ну просто никак!.. А потому Бенвенуто удалился в гневе и ярости.

Он хотел свалить с себя эту нелепую обузу, пытался пристроить к делу другого мастера, но папа воспротивился: нет уж, не отлынивай, Бенвенуто, идея мессира Ювинале на самом деле лучше твоей, смири гордыню и не кипятись по пустякам; мессир Ювинале верно предложил воспользоваться тем расписанным молитвенником, так что уж ты пойди мне навстречу, кроме тебя, с этим никто не справится, а когда сделаешь – вот уж чудесный будет императору подарок! Роспись обошлась в две с половиной тысячи скудо, тебе остается лишь добавить оклад массивного золота, ты меня понимаешь?..

Как обычно, папа явственно видел задуманное в воображении и сгорал от нетерпения, когда сможет увидеть воочию: роскошный, богато отделанный, украшенный множеством драгоценных камней – и чтоб в сумме не меньше шести тысяч, Бенвенуто, никак не меньше, нам для его величества ничего не жалко, его величество – опора наша и стена! Иди работай, Бенвенуто!..

Уговорившись с папой, что эта скотина Ювинале не будет, по крайней мере, приближаться к нему и на пушечный выстрел, Бенвенуто принялся за дело. Несколько дней не смыкал глаз – и развел такую красоту, что, когда принес показать, папа оказался в изумлении.

– Я ведь уже видел это чудо, Бенвенуто! – рассматривая молитвенник, говорил он почти теми же словами, что когда-то покойный Климент. – Говорю же тебе, оно как живое стояло пред моим мысленным взором! Я смотрел то, что жило в моем воображении, и с горечью думал: оно слишком прекрасно, чтобы человеческие руки смогли сей образ воплотить!.. Но ты – ты сделал лучше, Бенвенуто!

А когда в тот же день к вечеру папа принялся хвастать готовым молитвенником и хвалить работу Бенвенуто в присутствии приближенных, Латино Ювинале, для виду тоже поохав да поахав, выражая приятное папе восхищение, сказал:

– Ваше святейшество, нет никакого сомнения, что Бенвенуто – человек изумительных дарований. Но все же, увы, в некоторых вещах он не отдает себе отчета…

– Это в каких же, например?

– Ему следовало бы лучше понимать, как можно говорить о папе, а как нельзя.

– Что ты имеешь в виду? – насторожился папа, машинально относя на сторону руку с расхваливаемым молитвенником.

– Ваше святейшество, – согнулся мессир Ювинале. – Скорее всего, это свидетельство его недомыслия, а не злонамеренности, но недавно он вот что мне сказал: покойный папа Климент был самый прекрасный государь из тех, что когда-либо сидели на троне. Он владел всеми дарованиями – вот только удача ему не сопутствовала!

– Так и сказал?

– Дословно, ваше святейшество!

– А я? – хмуро спроси Павел. – Про меня говорил?

– Говорил, но я не осмеливаюсь…

– Ну!

– Что касается вашего святейшества, – скорбно вздохнул мессир Ювинале, – то здесь, сказал мне Бенвенуто, все наоборот. Дескать, дарований у вас никаких, если не считать неслыханной удачи. И потому ваша тиара обливается горькими слезами, что попала не на ту макушку!..

А ведь слова имеют силу, и эти были сказаны тем, кто отлично сумел их сказать. Папа им безоговорочно поверил… А потом вся эта чехарда, и… да.

Но как же начать разговор?

– Так вот, – сказал Бенвенуто.

– Я слушаю, хозяин, – смиренно повторил Микеле.

Слушает он!.. Вообще-то, не нужно было ни колебаний, ни лишних раздумий. О чем думать, если все ясно как божий день. Просто высказать то, что ему, зрелому мужчине, кажется совершенно очевидным. Лишь у такого юнца, как Микеле, могут быть какие-то сомнения… да и те объясняются вовсе не способностью смотреть на вещи иначе, а всего лишь извинительным в его возрасте недомыслием.

Но Бенвенуто медлил, потому что боялся что-нибудь ляпнуть… ляпнуть что-нибудь такое, после чего… гм.

Это старость, с грустью подумал он. Ему не хотелось бы числить себя стариком. Разве он старик?.. Да какой он старик!.. Он же еще не сделал главной своей работы! Разве может человек оказаться стариком, если не довершил чего-то самого главного? Глупости, так не бывает.

И все же, все же!..

Бог не дал ему своих детей. Точнее, Он давал их, но…

Да ну, какие дети. При его-то способе жизни – ну какие могут быть дети?

А когда у него в конце концов появился сынишка, о котором он почему-то помнил… ему хотелось о нем помнить, вот в чем дело… и когда он совсем уж было решил вернуть их с матерью с мызы, куда поначалу отправил… малютке тогда и года не исполнилось… поселить поближе, чтобы была возможность чаще к ним заглядывать… ну, чтобы как захотел, так и приехал… а там, глядишь, и…

Так вот именно в тот раз оно возьми – и вон как обернись. И теперь только вздыхать да разводить руками. Дескать, все под Богом ходим. Бог дал, Бог и взял. И всякое такое.

Может быть, потому он и привязался к Микеле…

В общем, ему не хотелось говорить ничего такого, что несло бы в себе черный зародыш порчи… нет, совсем не хотелось.

И потом: он же помнил себя в его годы. Господи, да он еще хуже был! На четырнадцатом году эта шилохвостка… как ее звали-то?.. Теперь и не вспомнить, как звали… да и надо ли?.. Отец рассвирепел, когда застал их вместе. Он-то, понятное дело, ничего не видел, кроме того, на что смотрел. Что он мог видеть, если весь горел? Вот уж верно сказано: сжигаем страстью. Но она-то? Ей уж под тридцать было… этой, как ее… нет, не вспоминается.

Так что он может ему сказать? Дескать, нехорошо это, Микеле. Так, что ли? Дескать, как ни относись к маэстро Патрицио, но он тоже вполне живой человек и… Гм. Он ни сном ни духом, и… И он вовсе не виноват, что его жена Женевра… та еще сучка эта Женевра!.. гм.

Нет, следует начать как-то совсем иначе. Похоже, тут как в искусстве: если ходить всем известными путями, ничего не сыщется. На торных дорогах сокровища не валяются.

Может быть, рассказать ему о женщинах вообще?..

Но что он сам знает о женщинах?

Понимаешь, Микеле, вот говорят иногда… существует такое суждение…

Мол, женщина – это загадка.

Ах, Микеле, Микеле!.. С этим можно было бы согласиться, но…

Вдруг он вспомнил Катерину.

Катерина?..

Да, Катерина!

Боже, как давно это было!..

Господи, сколько крови она ему попортила!..

Он не любил ее, нет. Но она беспрестанно вынуждала его нервничать. Дергаться. Он то и дело выходил из себя.

Может быть, это и была любовь?..

С другой стороны, другие тоже мотали ему нервы. Трудно вспомнить, которая из них не мотала бы ему нервов.

Женщина – кошка. Мурлычет и ластится. А сама лапой – тырк! Так можно?.. Если так можно, может, можно и так? Тырк!..

Но нет, не так, нет… все-таки не так.

И все же именно в этом отношении Катерина была изумительна!

Она и во многом ином была изумительна!..

Он лепил с нее нимфу. Он для того ее поначалу и взял, чтобы лепить нимфу. Но понятно, что… гм.

Что тут непонятного.

Кажется, она тоже к нему привязалась.

А к нему тогда прилепился Па́оло.

Поначалу он думал, какой хороший парень этот Паоло.

Его старший брат вел дела одного знакомого купца. У Бенвенуто большой бухгалтерии не было, ведь не торговля, просто учитывать, что куда… а Паоло у своего брата-счетовода кое-чего нахватался. Бенвенуто решил его попробовать – и ничего, в целом справлялся, даже преуспевал…

Бенвенуто бросил взгляд на Микеле.

Микеле, так и не дождавшись определенно обращенных к нему слов, нерешительно взялся за ложку. Хлебал осторожно, не позволяя себе сербанья.

Бенвенуто усмехнулся.

Так вот, этот Паоло.

Он ему сразу сказал: так и так, Паоло.

Да. Так и так, мол, дорогой Паоло.

Вижу, ты очень хороший юноша. Ты набожен… беспрестанно бормочешь псалмы…вечно с четками в руках. Молодец. Это я очень одобряю.

Так вот, дражайший Паоло. Ты хорошо ведешь книги, мне нравится. И я вижу, что в Париже тебя некому поддержать. Брат мог бы – но он и сам пока в довольно шатком положении. А ты, повторяю, весьма предан делам веры, и это мне по душе.

Бенвенуто в ту пору работал на Франциска. Работы было много… очень много. Франциск – деятельный король… ему всегда всего мало. Бенвенуто расселился со всем хозяйством в замке Нель: отличное было жилище, натуральный замок, но и там едва хватало места, потому что Франциск заставлял громоздить все новые свои придумки.

Мастеров у него трудилось до двадцати, многих подмастерьев он даже в лицо не знал – эти парижские мальчишки мельтешили по всему дому, едва с ног не сбивали.

Так вот, милый Паоло, тебе неплохо у меня жить, правда? Ты же флорентиец, Паоло, земляк, мы росли на одних улицах, только ты лет на двадцать позже. Я чувствую к тебе истинно родственное расположение. И хочу поддержать. А взамен прошу помочь.

Видишь, сколько у меня толчется народу. Разве могу я положиться на весь этот сброд?.. Безумец был бы я, если бы вздумал на него полагаться. Все эти французские мастера, все эти крикливые подмастерья не вызывают у меня ни капли доверия. Если ты хочешь моей поддержки, позаботься, пожалуйста, о двух первейших вещах.

Во-первых, нужно беречь мое добро. Я тебе все расскажу, все покажу. Дам все ключи. Ты будешь следить, чтобы никто ничего не тянул. За этой швалью глаз да глаз. И сам лишнего не трогай. Ты флорентиец, Паоло, не нужно воровать, я сам тебе дам, в чем нуждаешься.

Во-вторых, видишь эту бедную девушку Катерину? Я держу ее главным образом для надобностей моего искусства. Я леплю горельеф, горельеф ведет себя скверно, он меня уже измучил, измотал до невозможности. А Катерина прекрасная модель, я привык к ней, без нее мне было бы очень трудно. Не дай бог что-нибудь нарушится, без нее я буду как без рук. Кроме того, я человек… ну, ты понимаешь. Между нами существуют некоторые отношения… ну, ты понимаешь. Но даже если она родит мне ребенка, я не стану сильно возражать.

Однако знай, Паоло, что я не желаю содержать чужих детей – да и вообще не потерплю, чтобы мне было учинено такое оскорбление. Если бы кто-нибудь в этом доме оказался настолько смел, чтобы на нее покуситься, а я бы, не приведи господи, заметил, он бы потом, как мне кажется, недолго прожил. Я бы и ее убил, но его первым.

Поэтому прошу тебя, дорогой брат Паоло: если ты увидишь что-нибудь такое, что угрожает моей чести и благополучию и на что бедняжка Катерина может пойти вовсе не из неприязни ко мне, кто ее так любит, а исключительно по свойственному всему их полу легкомыслию, тотчас скажи мне об этом. Я немедля отправлю в ад и саму Катерину, и ее мать, и того, кто бы этим занялся. Но его первым. Ну и сам, конечно, сторонись чего-нибудь подобного. Берегись моего гнева.

Этот мошенник сделал вид, что страшно испугался – так, что даже осенил себя крестным знамением.

– О Иисусе благословенный! – вскрикнул он будто бы в ужасе. – Боже меня избави, Бенвенуто, чтобы я когда-либо о чем-нибудь таком подумал! Я вообще не привержен к этим делишкам! И разве я не понимаю великого блага, которое вы, Бенвенуто, мне оказываете? Как бы я мог ответить такой неблагодарностью?! Нет, Бенвенуто, я не таков! Я истинный флорентиец!

И что же?

Не проходит и трех дней, как один итальянец (он тоже работал на короля, с того они и были знакомы) приглашает Бенвенуто прогуляться с ним и его учениками в одном прекрасном саду. Честно сказать, дружба земляка казалась ему несколько докучливой. Но делать было нечего. Он сказал Паоло, что завтра они поедут к этому итальянцу на развлечения. Однако постараются поскорее отделаться, потому что и работы полно, и сам этот итальянец очень надоедлив.

– Вы так решили, хозяин? – озабоченно ответил Паоло. – И вы собираетесь с ночевкой? Это чудесно, скорее всего, итальянец сделает все, чтобы вас развеселить и удовольствовать. И я бы очень желал к вам присоединиться. Но, право, было бы большой ошибкой оставлять дом совсем без присмотра. У вас тут столько ценных вещей, столько золота, серебра и камней – а ведь мы живем в Париже, в городе воров! Здесь приходится быть настороже даже днем, не говоря уж о ночи. Хозяин, честное слово, лучше бы мне на время вашего отсутствия заняться здесь моими молитвами – а заодно и дом охранять. Зато вы сможете развлечься со спокойною душой.

– Ах, Паоло, об этом-то я и не подумал! – растроганно сказал Бенвенуто. – Ты говоришь разумные слова, и я ценю твою преданность, спасибо тебе. Да, так и сделаем: послужи, пока я развлекаюсь. А в другой раз эту обязанность исполнит кто-нибудь другой, и тогда, обещаю, ты все-таки составишь мне компанию.

И все было хорошо, и даже итальянец оказался не слишком утомителен. Но к вечеру он почувствовал, что сердце точит червячок. Ни с того ни с сего взяла тоска, мир вокруг поблек… Он сослался на неожиданное недомогание, попросил у итальянца прощения, что нарушает компанию, обещал стократ возместить ущерб – и помчался домой.

И что же? – застал их почти что во грехе!

Еще бегом шагая по коридору, он услышал, как ее чертова мать, старая французская сводня, завопила вдруг, словно не могла сдержать великой радости:

– Паоло, Катерина! Хозяин приехал!!

Он ворвался – и одного взгляда было достаточно. Растрепанные, испуганные, всполошенные, лепечущие сами не зная что!..

Разум его был мгновенно осилен гневом, он схватился за шпагу, но Паоло сиганул по-заячьи, метнулся и убежал. А Катерина упала перед ним на колени, причитая о небесном милосердии.

Бенвенуто мог бы с ней покончить, но ему хотелось сделать это после того, как настигнет Паоло.

Однако Паоло метался и ускользал, дрожал и вскрикивал. Носиться за ним по всему дому было нелепо. Заминка решила дело.

– Прочь! – дико заорал он, рубанув по пуфику, возле которого голосила Катерина. – Прочь оба!

На крик сбежались мастеровые, кухарка, конюх – в ужасе столпились в дверях.

– Гоните обоих, пока не поубивал! – вопил Бенвенуто, не оставляя бешеных усилий уничтожить несчастный пуфик, из-под обивки которого с каждым ударом все больше проглядывало мочало, а потом и дубовая основа. – Прочь мерзавцев! С лестницы всех! Мать, мать не забудьте! Тряпки их соберите! Чтобы через пять минут и духу не было!..

Назавтра он уехал в Фонтенбло и постарался рассеяться работой.

А когда пятью днями позже вернулся, то не успел еще толком спешиться, как уже одна добрая душа из тех, каким жизнь не в жизнь, если не сообщить человеку какую-нибудь гадость, поведала важные новости: бывший его счетовод Паоло Миччери не только жив-здоров, но и серьезные деньги у него откуда-то появились: снял для потаскушки Катерины и ее матери целый дом, и теперь они там благоденствуют. Сам он, правда, живет в другом месте, но ежевечерне заглядывает, а удаляется под утро; и частенько заговаривает о нем, Бенвенуто; а заговорив, непременно произносит что-нибудь этакое:

– Бенвенуто поручил гусям стеречь петрушку! Думал, гуси ее не съедят! Ха-ха!.. Пусть теперь грозит! Пусть думает, что я его боюсь!.. Но с чего бы мне бояться? Я сам теперь при шпаге и кинжале! Пусть попробует, я докажу ему, что и мои клинки отлично рубят и режут! Ведь он верно говорит, что я флорентинец, да еще из рода славных Миччери – много лучшего рода, чем их захудалый Челлини!..

О, верно, верно: слова могут, могут иметь силу!

Эти тоже сказаны были так удачно, что Бенвенуто охватила лихорадка – да, натуральная болезнь: окатило жаром, затрясло, в глазах помутилось. С каждой минутой ему становилось хуже, он боялся задохнуться, со страхом думал, что вот-вот лопнет сердце, и, если бы не нашел выхода недугу, его наверняка бы ждала скорая гибель.

– Лучано! – бешено крикнул он слуге. – Седлай лошадей! Скорее!

Не прошло и двадцати минут, как Бенвенуто, бесшумно миновав несколько ступеней и пробравшись коридором, заглянул в щель приотворенной двери.

Несчастный сидел за столом, обняв Катерину за шею; мать устроилась в кресле напротив; на столе тарелки с какой-то снедью и несколько бутылок; все смеялись – должно быть, только что прошлись на его счет, в бешенстве подумал он.

Он толкнул дверь, одновременно выхватив шпагу, и приставил острие к горлу Паоло. Паоло и правда был при оружии, но даже не попытался протянуть к чему-нибудь руку.

– Подлый изменник! – заревел Бенвенуто. – Поручи себя Богу, мерзавец, если успеешь, потому что ты уже почти умер!

Паоло не пошевелился. Он только шире раскрыл глаза. И трижды моргнул, всякий раз громким шепотом прибавляя:

– Мамочка, помогите мне!

Эти было так нелепо, что Бенвенуто чуть не рассмеялся. Чертов идиот! Если бы Паоло сказал что-нибудь серьезное, он бы точно его зарезал!..

Но эти глупые слова растопили половину его злобы, и убивать уже не было никакой возможности.

Он держал острие шпаги у горла Паоло, но не знал, что делать дальше.

Вдруг его осенило:

– Сними кольцо, что у тебя на пальце, трус! Надень его ей! Ты женишься! Ты понял? И тогда я учиню месть, которой ты заслуживаешь!

– Хорошо, хорошо! Я все сделаю, только не убивайте! – пролепетал Паоло.

Бенвенуто отвел острие. Паоло надел кольцо на палец бледной Катерине.

– Вот так! Но этого недостаточно. Нужно по чину! Лучано, беги за нотариусами!

– Привести двоих? – уточнил Лучано.

– Положено двоих – значит тащи двоих! Чтобы законным порядком! Ступай!.. Сейчас придут нотариусы и свидетели, – на всякий случай повторил он, обращаясь главным образом к ее матери, которая, как ему представлялось, вероятнее прочих могла стать источником неожиданных помех. – Будете делать все, что они скажут. Если хоть одна из вас раскроет рот и вякнет что-нибудь поперек, я ее тотчас же продырявлю. А поскольку дело все равно уж пойдет прахом, то следом и вторую. Ну и тебе, Паоло, дорогой, в таком случае не жить, пойдешь тем же путем!.. Сидите молча и будьте разумны!

Лучано привел нотариусов. Нотариусы оказались просто отличные, истинные знатоки законов, в юриспруденции чувствовавшие себя лучше карасей в пруду: дело делали споро, ничему не удивлялись, лишних вопросов не задавали.

Когда надлежащие формальности были исполнены, Бенвенуто со смехом вложил шпагу в ножны, щедро расплатился с законниками и сердечно пожелал новобрачным многих лет счастья и благополучия.

И они с Лучано ушли, и он хохотал, садясь на лошадь, и пребывал в замечательном расположении духа, чувствуя, что ни злобы, ни давешней лихорадки нет уже и в помине…

Да, вот так это было с Катериной, повторял про себя он, задумчиво отщипывая от ломтя крохи и выкладывая в лесенку.

Что он тогда об этом думал?.. Да ничего он тогда об этом не думал.

Думал ли он тогда, что поступает дурно?.. Нет он не думал тогда, что поступает дурно.

А если бы он и сейчас не думал, что в некоторых случаях он поступал дурно… если бы он не сознавал теперь, что поступал дурно… что ж, тогда эти случаи ничем не отличались бы от других, от тех, в которых он поступал хорошо… или думал, что поступает хорошо… и тогда и о тех и о других можно было бы рассказывать с одинаково легким сердцем… чтобы Микеле, прилежно скрипя пером, записывал их и оставлял навеки.

Да, возможно, это была ошибка – мстить Паоло Миччери столь изощренным образом.

Но ведь он не знал, что Паоло настолько слаб!.. что он совсем не может за себя постоять!

Если бы он хотя бы догадывался о его слабости, ему бы не пришла такая мысль… мысль о такой постыдной мести… для него самого постыдной, а вовсе не для Паоло.

Мало того что он заставил Паоло взять в жены подлую потаскушку – нет, желая получить и остаток своего возмездия, он ежедневно посылал за ней: ведь ему нужно было лепить горельеф!

Он мучился с ним, нимфа не давалась в руки, выворачивалась, ускользала. Ежеутренне он посылал за Катериной – потому что, дескать, он рассчитывает на ее услуги как натурщицы… несколько месяцев назад он начал с ней работать – и должен с ней же продолжить… чтобы в конце концов закончить начатое!.. а иначе все насмарку.

Она получала тридцать сольдо за визит.

Заставив раздеться, он не позволял ей одеваться до самого вечера. Единственное, что она могла, – это потребовать деньги вперед. Кроме того, Катерина настаивала на хорошем завтраке.

Затем он начинал ее лепить, то и дело прерываясь на свою месть. Во время этих мстительных соитий он беспрестанно попрекал и ее саму, и ее благоверного теми рогами, которые сейчас – вот именно сейчас! – он ему пристраивает. А она охотно и деятельно этому содействует!.. Потом – из мести же! – он заставлял ее, позируя, замирать в неудобном положении на много часов. Она уставала, ей очень не нравилось – настолько же, насколько нравилось ему: она была прекрасно сложена – и своей красотой доставляла ему немалое наслаждение.

Все у них было чрезвычайно запутанно. Как ни обижалась она, как ни сердилась, как ни ругала его за все, что он с ней делал, но время от времени ей начинало казаться, что он лишает ее того внимания, каким окружал раньше, до того, как она вышла замуж, и сетовала на его равнодушие, и бранилась, и ворчала на французский лад; и снова грозила, что он еще ответит за все ее мучения, даром ему это не пройдет. Когда обрушится кара, он пожалеет, что родился на свет, – и обольется горькими слезами, вспомнив все, что сейчас с ней творит!..

Но он только посмеивался – а бесился, приходя в неописуемый гнев, только если она, нарочно его поддевая, поминала своего мужа – этого презренного Паоло.

Однако он смирял негодование – хотя подчас ему хотелось немедленно ее задушить, – держался как только мог, потому что помнил, что нимфа Фонтенбло важнее его гнева, важнее его желания отомстить, важнее всего на свете, а потому он должен терпеть, вытерпеть все – и лепить, лепить с Катерины – и понимать, что снова не вышло, и начинать сначала.

Даже если бы он страстно того желал, то не в силах был от нее избавиться: для своего замысла он не смог бы найти ничего более подходящего, чем Катерина; и он лепил, лепил, мял глину, будучи заведомо уверен, что, хоть пока ничто этого не предвещало, отливка будет такой, какой никто и никогда еще не делал!..

И в ярости новой и новой работы думал о том, что он учиняет сразу две разные мести. Первая состоит в том, что Катерина замужем; то есть это не мнимые рога, какими были его собственные, когда она, потаскуха, хотела ему изменить. И есть вторая – вот она вся в его власти, и он заставляет ее часами держать спину согнутой так, как ему нужно… и все это путалось у него в голове, перекладываясь мечтами о его чудной нимфе, перемежаясь Катерининым брюзжанием, и жалобами, и опять речами о муже, от которых он бесился, и какими-то нелепыми оскорблениями, и снова то жалобами, то угрозами, – и однажды он отдался своему гневу, выпрыгнувшему из него, как мог бы тигр вырваться из железной клетки, – и, схватив за волосы, с рыком таскал ее по комнате, отделывая то кулаками, а то и ногами, пока сам не устал.

И некому было прийти ей на помощь.

Она долго лежала, исступленно рыдая, потом села, пряча опухшее лицо в ладонях, и стала божиться, что он видит ее в последний раз. Все, хватит, с нее довольно, сейчас она уйдет и больше не вернется, говорила она.

Бенвенуто молчал, его грызла жалость, он не знал, чем ответить. Он жалел, что натворил. И думал, что, если она и правда уйдет, он не доделает свою нимфу… как он теперь завершит начатое?.. нет, все пропало.

Катерина поднялась, утирая слезы, и пошатнулась.

Она была вся истерзана… и он подумал, что, даже если она согласится продолжить, придется недели две ее лечить, прежде чем он снова сможет ею воспользоваться… для нужд своего искусства.

Должно быть, шуму от них было много – но на шум никто не смел явиться. Зато когда все стихло и Катерина, тихо слезясь, сидела в углу на шкуре, потирая свои ушибы и бессвязно бормоча, к ним заглянула старая служанка Руберта.

– Эх, хозяин-хозяин! – сказала она, осуждающе качая головой. – Ну что же такое-то, господи! Что вы за человек!.. Идите-ка отсюда, хозяин!

Бенвенуто ушел.

Руберта принесла с кухни кастрюльку со вчерашним жарким и вина. Они вместе поели и выпили. Остатками жира Руберта намазала ее ссадины. Потом помогла одеться, и Катерина удалилась, нарочно так топая, так громко бранясь и богохульствуя, что Бенвенуто не посмел выйти ее проводить.

– Очень вы жестоки, хозяин, что так свирепо колотите такую красивую девочку! – толковала ему Руберта. – Нехорошо, хозяин! Ой как нехорошо!

– Да ты не понимаешь! – восклицал он. – Знаешь, какие гадости они мне чинили?! И Катерина сама, и мать ее, старая сводня, гори она в пекле тысячу лет!

– Глупости! Глупости, хозяин! – отвечала Руберта. – Ну вы сами подумайте, какие это пустяки! Что вас так волнует? Нет в мире мужа, у которого бы не было рожек!

Бенвенуто расхохотался, обнимая старушку.

– Ладно, – сказал он. – Хватит препираться! Сходи лучше узнай, как она там. Может, ей врача? Мне не хотелось бы ее хоронить. Мне нужно закончить мою работу!

– Вы что?! – изумилась Руберта. – Ни в коем случае! Вот увидите, утром она сама явится, два раза звать не придется. А если пошлете спросить или, не дай господи, навестите, она так начнет ломаться, что вам небо с овчинку покажется. Всю душу вытянет! Чего доброго, и вовсе идти не пожелает!

Ранним утром кто-то принялся яростно колотить в дверь. Бенвенуто сбежал взглянуть, что за сумасшедший к ним ломится, и, когда отпер, Катерина, смеясь, бросилась ему на шею.

– Ты уже не сердишься? – спрашивала она, целуя его. – Нет?

– Бог с тобой, – ошеломленно отвечал он. – Как я могу! С чего бы?

– А тогда давай как следует позавтракаем!

Руберта быстренько спроворила им угощение, и в знак мира они разделили трапезу.

А потом он опять лепил ее, то и дело воспламеняясь то ли от ее наготы, то ли от собственного искусства, а после снова лепил, и так шло до самого вечера. Однако настроение у нее мало-помалу менялось – она уставала, а он был по-прежнему полон сил, и в конце концов Катерина так разбередила его своим нытьем, причитаниями и совершенно никчемными поминаниями своего мужа Паоло, что ему снова пришлось надавать ей примерно таких же колотушек, что и накануне.

И так они проводили день за днем, проделывая все одно и то же так ловко и так одинаково, будто не дни, а золотые монеты падали из-под одного чекана, – разве что их общий пыл мало-помалу угасал.

И настал день, когда он завершил фигуру в глине: он ходил вокруг, отчего-то дрожа и не веря, что получилось именно так, как он когда-то задумывал, и оставалось лишь отлить ее в бронзе!..

Катерина ушла – и больше не приходила.

А все те идиоты, что заглядывали в его мастерскую, в один голос твердили, что в бронзе никак не может получиться, потому что…

– Хозяин, а что же вы не едите?

Бенвенуто вскинул взгляд.

– Я-то?.. нет, почему же… Я ем, Микеле, я ем… просто не так быстро, как ты… Марко! – окликнул он хозяина. – Ты говорил, у тебя там есть еще какие-то разносолы? Давай неси.