Бенвенуто сидел на чурбаке, привалившись спиной к дощатой стене недостроенной литейной мастерской.

Он хмурился, сопел, брал бороду в кулак и так тянул, словно вознамерился вырвать ее с корнем; не доведя дело до конца, отпускал, хмурился пуще, пристально смотрел в замусоренную вытоптанную землю между собственными стоящими на ней сапогами и то и дело шевелил губами.

Не нужно было иметь особой проницательности, чтобы заподозрить его в занятии сколь бессмысленном, столь и неотвязном – повторять какие-то недавно сказанные слова в попытке сделать так, чтобы они прозвучали иначе, чем на самом деле.

Да, он только что проводил герцога и теперь фразу за фразой перебирал состоявшийся разговор, а добравшись до конца, начинал сначала.

Его, правда, и разговором-то трудно было назвать, так, обмен короткими репликами: Козимо, как обычно, куда-то спешил, его где-то ждали, он заскочил по пути и на минуточку. Двое сопровождавших вельмож даже не стали спешиваться: так и сидели на лошадях за воротами, о чем-то болтая.

И все-таки прозвучало несколько важных, очень важных вещей.

Особенно зацепила его одна фраза. Вообще-то, Козимо произнес ее как будто в шутку, в иронично-доброй интонации, заведомо подтверждавшей ее несерьезность.

Но Бенвенуто она просто резанула!..

Он снова схватил бороду в горсть и уперся взглядом между мысками сапог.

Ему вспомнилось, как он показывал Клименту модель будущей большой застежки папской ризы. Это происходило давно, но было так живо, словно случилось вчера.

Терпеливо дожидаясь своей очереди, он стоял в сторонке, а ювелир Помпео и мессир Траяно совали папе рисунки вариантов будущего изделия. Они надеялись, что какой-нибудь из них вызовет его одобрение и тогда не Бенвенуто, а Помпео получит эту выгодную работу.

Рисунки заказывались лучшим рисовальщикам Рима, и они отлично справились со своей задачей. К рисованию не могло быть никаких претензий; да вот беда – никто из этих рисовальщиков ни аза не смыслил в ювелирном деле.

Проглядывая листы, папа все больше оттопыривал нижнюю губу и в конце концов с гневным хрюканьем смахнул остатнюю кипу на пол.

– Уберите этот хлам! – раздраженно крикнул он. – Бенвенуто, давай свою! Тех же ошибок небось наворотил!..

Бенвенуто опустился на колено, раскрыл круглую шкатулочку, протянул и – словно солнечное сияние ударило папе в очи!

Климент отшатнулся, невольно прикрывая глаза ладонью.

– Ты мог это сотворить, только если бы подселил мою душу в свое тело! – хрипло пробормотал он. – Ведь я так и видел! Какое счастье! А эти лишь искали способ виртуознее опозориться!..

Вокруг уже столпились вельможи, папа снова и снова расхваливал модель Бенвенуто, одновременно не уставая высказываться по поводу ничтожества представленных ранее рисунков. Испуганные конкуренты жались поодаль.

Сам он ревниво следил за выражением папского лица: папа сиял, снова и снова любуясь композицией.

Бог Отец сидел на алмазе, а три младенца поддерживали камень воздетыми ручонками. Гордо повернув голову, Всевышний поднимал правую руку, благословляя мир. Вокруг Господа, между мелкими камушками обрамления, мельтешили иные младенцы, и еще множество их выглядывало из складок мантии, развевавшейся за Его плечами, – и все вместе нисколько не мешало большому алмазу, а лишь подчеркивало его свободное сияние.

– Я вижу здесь только одно затруднение, – сказал в конце концов папа. – Однако оно – великой важности. С воском работать легко. Но, дорогой мой Бенвенуто, ведь нужно будет сделать это из золота!

Бенвенуто поклонился и скромно ответил:

– Всеблаженный отче, давайте с вами условимся. Если работа не окажется в десять раз лучше модели, вы мне за нее не платите.

– Не смеши меня, Бенвенуто! – рассмеялся папа. – Ты представить себе не можешь, как рад был бы я такой экономии. Но увы, увы, сын мой! – это совершенно невозможно!..

Бенвенуто снова схватил себя за бороду и гневно помотал головой.

Вот и герцог туда же: это, видишь ли, совершенно невозможно!

Что же такое! Почему никто не верит, что он может сделать лучше, чем все они способны вообразить!.. что их воображение как ни разыгрывайся, а все равно уступит его умению!..

Что за бараны!..

* * *

В этот раз герцог явился без предупреждения, как снег на голову: когда Бенвенуто выскочил из дома, Козимо уже спешивался.

Микеле повел лошадь к коновязи.

Фелиса ответила на какой-то вопрос, простодушно разведя руками.

Герцог захохотал.

Бенвенуто спешил навстречу.

– Здравствуй, здравствуй!.. Хочу взглянуть, что ты собираешься отливать. Позволишь? Есть на что посмотреть-то?

– Туда, ваша светлость, – махнул Бенвенуто.

Они прошли к дощатому каркасу, в котором при желании можно было увидеть очертания будущего строения.

– Так и сидишь в этих руинах? – спросил Козимо, по-хозяйски оглядываясь.

Бенвенуто поклонился, стараясь скрыть досаду:

– Ваша светлость, я бы и рад, но…

– Что «но»? Сколько раз я предлагал тебе устроиться во дворце! – попрекнул герцог. – Места полно! Сам бы определил подходящие тебе помещения! Оборудовать горнами… чем плохо? что еще надобно?.. Пожалуйста! Работай не хочу!

– Ваша светлость, я очень ценю ваши предложения, – с новым поклоном ответил Бенвенуто. – Вы необыкновенно щедры!.. Я отвергал их исключительно вынужденно. Во-первых, сооружать во дворце такие горны, какие мне требуются, – это значит неминуемо обречь его на пожар. Во-вторых, поселись я во дворце, мне пришлось бы вообще забыть о тех наших с вами затеях, что требуют литейных горнов.

– Почему это? – спросил Козимо так простодушно, словно задавал вопрос впервые и еще не знал на него ответа.

– Потому что я бы занимался мелочью, которой и у вас, и у ее светлости добрейшей герцогини всегда находится великое множество, – устало сказал Бенвенуто. – Вазочки…

– И не просто вазочки, а непременно с миленьким цветочным барельефом, – с усмешкой поправил герцог.

– Вот именно… Перстенечки. Серебряные корзинки для рукоделий.

– Не забудь золотые пояски.

– Видите, ваша светлость, вы лучше меня знаете.

– Ну хорошо, старый ты упрямец. Перейдем к делу.

Бенвенуто отшагнул в сторону.

Герцог сунул большие пальцы за широкий пояс, подошел к обожженной глиняной Медузе, еще не покрытой воском, и стал рассматривать ее, легонько покачиваясь с пятки на носок.

Потом медленно обошел скульптуру, не спуская глаз.

Вдруг сказал, будто продолжая начатое:

– Да, чуть не забыл… Я распорядился, сегодня-завтра две телеги досок тебе привезут. И пару возов кирпича.

– Ваша светлость! – обомлел Бенвенуто. – Спасибо!

– Ну должен же ты когда-нибудь уже с этим разделаться, – рассудительно заметил Козимо. – Что ж… Какая она у тебя получилась… э-э-э…

Он остановился, почти коснувшись сапогом глиняных кудрей, некогда разрубленных мечом Персея вместе с шеей, а потому задержавшихся на обезглавленных плечах, и помедлил, подыскивая слово, наморщив лоб и даже пошевелив пальцами.

– Какая? – спросил Бенвенуто.

– Заковыристая, – определил наконец герцог. – Ну, в смысле, причудливая.

– Разве?

– Эти кудряшки… Легко ли с ними будет справиться? Выйдет отливка?

– Почему же нет, если бронза жиже воды? У меня хороший горн, – поясняюще сказал Бенвенуто. – Мне давным-давно пришли в голову кое-какие усовершенствования. Литейщики живут, как все, тоже боятся ступить шаг в сторону: а вдруг по-новому не получится? Я этого не понимаю… Ну не получится, так переплавишь! Кое-что я испытывал во Франции – они там все удивлялись, мол, как это он такое вытворяет!.. Смех один… не нужно бояться, вот и вся недолга. Так что Медузу я отолью, на Медузу хватит. А вот для основной фигуры он маловат. Придется перестраивать. Поэтому, если бы ваша светлость милостиво распорядилась к тем двум возам кирпича, что уже, как вы сказали, едут, прибавить еще два, я был бы совершенно спокоен. Двух возов как раз бы хватило. Два воза – это ведь…

– Опять ты!.. – оборвал его Козимо. – Погоди. Я тебя что спрашиваю: эти ее кудри… Думаешь, они получатся? Все завитки полностью прольются? Или будешь потом невесть сколько возиться, подделывая?

– Ваша светлость! – хмуро сказал Бенвенуто. – Не нужно вам об этом беспокоиться. Поверьте! В бронзе она получится в три раза лучше, чем сейчас!

Он невольно придал голосу оттенок превосходства, интонацию профессионала, говорящего с профаном.

Но герцог то ли не заметил, то ли по царящему в нем в эту минуту великодушию не придал значения допущенной им бестактности, а только рассмеялся:

– Ну понятно! Глупо было бы ждать от тебя другого ответа! В три раза лучше!.. Если бы такое и в самом деле было возможно, Бенвенуто! Но ведь это совершенно несбыточно!

* * *

Вот как: совершенно несбыточно!..

Что он мог сказать в ответ?

Что может сказать тот, кто знает, тому, кто знать не может?!

– Что ты там ворчишь? – спросил Козимо.

– Ничего, ваша светлость, – буркнул Бенвенуто. – Ровным счетом ничего.

– Ладно. С Медузой мне более или менее ясно. А самого покажешь?

– Ваша светлость, – извинительно поклонился Бенвенуто. – Персей еще не готов.

– Ты же говорил, почти готов!

– Ну да, ваша светлость, почти. Но не полностью. Вы ведь знаете, я не показываю недоделок…

– Помню, помню: полработы дуракам не показывают, – усмехнулся герцог. – Как тебя земля-то еще носит, Бенвенуто!

– Ваша светлость!..

– Он тоже в глине?

– Нет, уже в воске.

– Ага! То есть дело идет! Хорошо… Но все-таки как это у тебя небыстро…

– Ваша светлость! – сдержанно полыхнул Бенвенуто. – Ваша светлость! Вы понимаете, что…

– Тихо, тихо! – отмахнулся Козимо. – Не шуми! Говорю же: уже распорядился кое-что тебе завезти. Будешь доволен. Может, и время быстрее пойдет… Да, и вот еще что…

Герцог замолчал, словно размышляя, стоит ли говорить то, что он собирался.

– Ваша светлость?..

– Вчера явились ко мне оба, – сказал Козимо.

– Вы о…

– Бернардо и Фабио.

– А!

– Именно. Принесли восемь тысяч скудо. Очень извинялись. Просили прощения. Говорят, нечаянно вышло. Просто обсчитались. Считали, считали – и обсчитались. Такое ведь случается, правда? Камень стоит семнадцать, а они нечаянно слупили с меня двадцать пять. Каково?

– Ну, хорошо все, что хорошо кончается.

– Это ты какое «хорошо» имеешь в виду? – хмыкнул Козимо. – Для кого хорошо?.. Я тебе вот что скажу, Бенвенуто. Я сгоряча и тебя заподозрил…

– Ваша светлость!..

– Тихо, тихо! Говорю же: сгоряча. Потом понял, что ты ни при чем.

– Фабио Ланди тоже не знал об этих проделках!

– Да? Не знаю. Не уверен… Хотел вздернуть обоих, чтобы другим неповадно было. Но все-таки этот Ланди твой друг. Пусть живут. Может, еще пригодятся.

– Конечно, ваша светлость, конечно.

– Однако алмаз-то я все равно купил… Герцогиня хочет его в подвеску.

– Но я только что закончил ту, что с изумрудами…

– Ну и что? Лишняя не помешает… Будь добр, сделай модельку.

– Разумеется, ваша светлость, – безрадостно ответил Бенвенуто. – Непременно сделаю. В ближайшее время. В подвеске он очень даже хорошо будет смотреться… Но, ваша светлость! Мне бы еще рабочих! – Он прижал руки к груди. – Хотя бы парочку!..

– Все, все! – Герцог уже отступал к воротам. – Давай не сейчас!.. Работай, Бенвенуто! Пора твоему Персею вылупляться! Прощай! И сегодня же загляни к ее светлости!..

Козимо быстро пошагал к воротам, а когда сел на лошадь и выехал со двора, Микеле закрыл за ним створку.

* * *

Видишь, как у них у всех: совершенно невозможно.

А вот еще тот случай…

Тоже не верили.

Император подарил папе перстень с алмазом в двенадцать тысяч скудо. Перстенек оказался великоват. Кроме того, папе не нравилась оправа. Он велел его переделать.

Между тем прежде алмаз оправлялся рукою венецианского маэстро Милиано, первейшего в мире искусника. Но увы: маэстро Милиано умер. Тогда пусть это сделает Бенвенуто. Хорошо, однако камень требует высочайшего мастерства. И дело слишком трудное, чтобы приниматься за него без великого совета. Тогда дайте ему кого-нибудь в помощь.

В помощь Бенвенуто дали четверых ювелиров.

Вообще-то, он в их содействии совершенно не нуждался. Но деваться было некуда. Да и иметь дело с этими скромнейшими и искуснейшими людьми оказалось в высшей степени приятно.

Один только миланец по имени Гайо с самого начала повел себя, по молчаливому определению Бенвенуто, как самая заносчивая скотина на свете: в деле понимал меньше всех, но отчего-то был уверен, что он на голову выше прочих.

Он громогласно и многословно разъяснял, что при переделке крайне необходимо сохранить прежнюю блесну – золотую фольгу, что подкладывают под бриллианты для большей игры. Милианова блесна сделана необыкновенно замечательно, бездну искусства вложил в нее великий маэстро, вечная ему память!.. При этом как покойный Милиано – величайший ювелир из когда-либо существовавших на свете, так этот алмаз – самый сложный в работе. Поскольку же именно подцвечивание алмаза есть в ювелирном искусстве самое трудное дело, то даже ты, Бенвенуто, должен перед сей совершенной и восхитительной блесной снять шляпу! – неустанно трубил Гайо.

Бенвенуто без лишних слов соглашался, лишь однажды заметив, что он бы все-таки попробовал посоревноваться: давайте Милианову блесну сохраним, а вы разрешите мне попытаться сделать лучше; если не выйдет, что ж – всегда можем вернуться к Милиановой.

Скотский Гайо расхохотался:

– Бенвенуто! Если ты сделаешь пусть не лучше, а хотя бы так же, я сам сниму перед твоей блесной шляпу!

– Хорошо, – ответил Бенвенуто. – Тогда перед лучшей ты сделаешь это дважды.

– Договорились! – снова залился дурачок Гайо.

Камень и впрямь оказался трудный – пожалуй, самый трудный из тех, что встречались ему прежде.

И блесну под него маэстро Милиано мастерски сделал, спору нет.

Однако Бенвенуто, навострив ум, придумал кое-что такое, что могло бы помочь ему сравняться с ним.

А когда добился этого, то, как всегда, стал пытаться прыгнуть выше головы.

И нашел еще один способ – и сделал блесну, которая была куда лучше не только уже им сделанной, но и само́й знаменитой Милиановой!..

Пришло время испытания.

Он хорошенько почистил бриллиант и подцветил его Милиановой блесной.

– Ну да, – сказали они, взглянув. – Это Милианова блесна.

Бенвенуто вынул камень из оправы, поменял блесну на свою первую и снова показал.

Ювелиры немного поспорили, но в конце концов маэстро Рафаэль, первейший среди них искусник, отрезал:

– Ну, хватит болтать! Тут рассуждать нечего: Бенвенуто превзошел Милиано!

Гайо вгляделся заново:

– Да, похоже, что так… С твоей блесной, Бенвенуто, камень стал стоить тысячи на две дороже…

– Спасибо, – сказал Бенвенуто. – Тогда рассудите еще: если я победил Милиано, смог ли я победить самого себя?

Он подцветил бриллиант своей второй блесной.

Рассматривали молча.

Потом Гайо пробормотал:

– Это самое изумительное из всего, что я когда-нибудь видел. Мы только что оценивали его в двенадцать… А теперь, клянусь Богом, этот алмаз стоит больше восемнадцати тысяч скудо!

– Бенвенуто – слава нашего искусства, – с улыбкой сказал маэстро Рафаэль. – По его заслугам не только ты, но и мы должны снять шляпы.

Когда отшутились и отсмеялись, Гайо крикнул:

– Я пойду потребую у папы, чтобы Бенвенуто получил тысячу золотых!

И правда, он прибежал к папе и так расхвалил несказанное мастерство Бенвенуто, что папа потом, горя нетерпением, трижды в день присылал узнать, готов ли его перстень.

А наконец получив его, никак не мог им насытиться: то надевал, то снимал, чтобы полюбоваться на отлете, и всякий раз повторял в восхищении:

– Подожди, мой Бенвенуто, подожди! За свои таланты ты получишь такую награду, что тысяча скудо, о которой толкует Гайо, покажется тебе сущей мелочью!

* * *

Бенвенуто усмехнулся своим воспоминаниям.

Герцог обещал две телеги досок.

Вообще-то, нужно по крайней мере три. Но после того как сказал о кирпиче, заикнуться о досках он уже не посмел…

Говоря с герцогом, ему частенько приходилось давить лишние слова прямо в гортани.

Честно сказать, он его боялся. Ну, то есть побаивался.

Другие-то и в самом деле боялись… Козимо – он такой… чуть что не по нему…

Да уж… Насмотрелся.

С герцогиней он чувствовал себя свободнее.

Элеонора ему благоволила. Он перед ней – преклонялся.

Ну или делал вид, что преклоняется. Впрочем, это почти всегда почти одно и то же. Понятно, что в отличие от тех многих и многих преклонений, что случались в жизни, это было начисто лишено плотской составляющей. Он относился к герцогине примерно как к Деве Марии. Да, он преклоняется – еще как преклоняется, всякий скажет! – но без тени мысли, что между ними что-нибудь когда-нибудь могло бы случиться.

Герцогиня его преклонением широко пользовалась. По-свойски, не обинуясь.

То-то герцог давеча с усмешечкой: вазочки, мол… пояски, перстенечки.

Герцог хитрый. Хуже лисы. Но он еще и умный. В этих перстенечках и поясках прозвучала скрытая насмешка. Не исключено, что добрая. Может быть даже, он жалел Бенвенуто, попавшего в сети чар и просьб его благоверной… И он отлично знал, с какой стати Бенвенуто вокруг нее крутится. Что тут непонятного: ищет союзника. Надеется на поддержку.

Ну что ж… Герцогиня подчас и в самом деле оказывала ему эту поддержку. Пусть только на словах… да ведь и слово дорого!..

Однажды, когда Бенвенуто и так и этак намекал, сколь мало ему помощи в его титанической работе… а ведь он не сам себе эту работу придумал, это герцог обусловил ее буквально в первом их разговоре!.. И как ему трудно, и как тяжело!.. и что, дескать, пусть бы ее высокая светлость попросила герцога, чтобы он не так уж безоглядно верил злому языку завистника Бандинелло!..

И вдруг в ответ на его слезные слова герцогиня, пожав плечами, сказала:

– Право, даже странно!.. Герцог должен был бы все-таки знать, что этот его Бандинелло на самом деле ничего не стоит.

Так она сказала!.. Сказала же? Он ведь не сам придумал!..

Ну да, ну да…

Если завтра хотя бы два воза досок… и четыре кирпича. Тогда нужно поспешить с Медузой. Потому что потом можно будет взяться за сооружение большого горна.

То есть что значит – можно? Можно было бы. Если найти работников, тогда можно было бы.

Сам он, даже если припряжет своих мастеров, с этим не справится. Да и не пойдут его мастера… Они не по этой части. Они ювелиры, а не каменщики. Не будут они строить горн. Они скажут, негодуя: хозяин, ты совсем обалдел со своим Персеем?!

Бенвенуто с кряхтением поднялся с чурбака, слишком низкого, чтобы быть удобным сиденьем. Придвинул козлы к укутанному мешковиной истукану, забрался, развязал веревку.

Осторожно стянул бесформенное одеяние.

Мешковина с шорохом и дуновением воздуха скользнула на землю.

В сарае будто стало светлее.

Персей стоял с мечом в опущенной правой руке, поднимая левой отрубленную голову Медузы.

Восковой, темно-медового цвета, он распространял вокруг себя теплое сияние.

Закончен работой. Завершен.

Правда, пока еще только в воске.

Бенвенуто и сам не знал, почему не захотел показать его Козимо.

Ну вот не захотел – и все тут. Полработы дуракам не показывают…

Ладно, спешки нет. Отливать еще не скоро.

Вдруг настороженно присунулся, присмотрелся: на восковой щеке почудилась какая-то шершавость.

Дотянулся, провел ладонью…

Нет, все чисто. Показалось.

И сам удивился: совершенно живое выражение лица – а щека такая холодная!..

Ну чудо же, чудо!..

Полюбовавшись, поднял мешковину, осторожно укутал изваяние, надежно перехватил веревкой на макушке.

Спрыгнул, отодвинул козлы.

Чудо, да!.. просто чудо!.. а то ли будет в бронзе!..

Вот и посмотрим, что тут совершенно невозможно… а что очень даже возможно!..

Но рабочие! Где же взять рабочих? От герцога толку не будет.

Может быть, сходить на Стройку?

Там Бандинелло… столкнутся еще…

С другой стороны, не обязательно же должен он столкнуться с Бандинелло… может, Бандинелло куда-нибудь уехал?

Да и что мне этот чертов Бандинелло? – подумал он сердито.

Уехал, не уехал!.. Шишка на ровном месте этот Бандинелло!..

Ему плевать на Бандинелло!..

Но все равно таскаться на Стройку – только время терять. На Стройке все заняты. Работают с утра до ночи. Шум-гам. Суматоха-ругань. Нет, там он никого не найдет.

Вообще-то, рабочий люд есть не только во Флоренции. Но Стройка герцога – главная во всей Тоскане. Уже несколько лет мастеровые съезжаются отовсюду… Из всех щелей она, жадная, их повысосала. Из Прато, из Пистойи… из Гревени-Кьянти. Чуть ли не из Сиены тащатся они сюда за монетой… чуть ли не из Рима.

Проехаться в Прато?.. Может быть, удастся обнаружить свободных работяг где-нибудь в дальних окрестностях Флоренции?

Десять миль, не близок свет. Пистойя – еще вдвое дальше. Там уж рукой подать до Лукки… вот и колеси вместо дела!.. вот чем приходится заниматься ему, великому художнику!

Не меньше двух ночевок…

Будь оно все неладно.

Широким шагом миновал пространство захламленного огорода, уже не замечая всей его убогости.

– Микеле! Где ты, паршивец? Седлай лошадей, мы уезжаем!