– Ты совсем глупый, Микеле! – говорила Фелиса.

Она осторожно оторвала стебель с круглым шаром пушистого одувана и поднесла к улыбающемуся лицу.

– Сколько раз объяснять: если все сдуешь, будет дед Кристиано! Если что-нибудь останется – тогда бабка Кристина!

– Почему? – упрямо повторил Микеле. – Почему в одном случае дед, а в другом бабка?

– Потому что дед Кристиано лыс как колено. А у бабки Кристины остался еще кое-какой пушок!

– Не знаю, – с сомнением сказал Микеле. – Не все деды лысые. Мой дед совершенно не лысый.

– Еще полысеет! – рассмеялась Фелиса. – Смотри!

Она надула щеки и произвела небольшой, но яростный вихрь, в результате которого всю красоту обреченного одувана снесло начисто.

– Видишь? – пуще захохотала она. – Дед Кристиано! Дед Кристиано! А ты? Ну-ка!

– Да ну тебя, – недовольно сказал Микеле.

Бенвенуто наблюдал из окна.

Как Фелиса хохочет!.. Загляденье!.. Ни дать ни взять девчушка… Рядом с Микеле она молодеет… Да с какими переливами смеется!.. И как бойко наклоняется за одуванчиком… Всеми статями играет!.. Ишь ты, ишь!

Дела!..

– Микеле! – крикнул он, шире отворяя створку. – Пойди сюда!

Откинулся на спинку стула, устало вытянул ноги.

– Звали, хозяин?

– Звал. Садись. Приготовь тетрадь.

– Писать будем? Наконец-то!..

– Гм. Скучаешь?

– Ну да… Писать-то интереснее…

– Интереснее чего?

– Да… не знаю. Всего.

– Даже чем с Фелисой одуванчики обдувать?

Микеле насупился:

– А что Фелиса? Что одуванчики?

– Ладно, ладно… На чем мы там остановились?

– Сейчас… Вот. А тем временем работал над тем кувшином и тазом, которые я взялся сделать кардиналу Феррарскому.

– Ага. Ну да. Так вот. У меня было много работников и много больших заказов, золотых и серебряных. Я уговорился…

– Хозяин, не спешите.

– Медленно ты пишешь.

– Что?

– Очень медленно пишешь, говорю.

– Я могу быстрее, но тогда читать будет трудно. Даже, может, вообще никто не прочтет. Я уговорился… дальше?

– Дальше?.. так… что я сказал?.. Я уговорился с этим моим перуджийским работником… который сам записал все деньги… которые на его долю были истрачены… Каковые деньги были истрачены на его одежду… что такое?

– Хозяин, ну так нельзя: который, который, каковой! Давайте как-то иначе напишем!

– Да что ты в этом понимаешь?! – возмутился Бенвенуто. – Пиши, что говорят! Записал?

– Записал…

– Так, значит. Истрачены на его одежду и на многое другое… вместе с путевыми издержками их было около семидесяти скудо… из коих… пишешь?

– Да… из коих…

– Из коих мы условились, что он будет списывать по три скудо в месяц… потому что больше восьми скудо я давал ему зарабатывать. По прошествии двух месяцев этот мошенник…

– Тихо, тихо!.. Так… мошенник…

– Этот мошенник ушел себе с Богом из моей мастерской… и оставил меня заваленным множеством заказов… и сказал, что ничего больше не желает мне давать… и…

– Бенвенуто! – послышалось со двора. – Бенвенуто!

– Э-э-э, дьявол!

– Фелиса кричит, – констатировал Микеле, выводя последние буквы.

– Будь оно неладно! – Бенвенуто выглянул в окно. – Чего ты?

– Дон Дьего пришел!

– А, дон Дьего! Заходите, заходите!..

Вполголоса чертыхнувшись, Бенвенуто снял рабочую куртку.

– Микеле! Пойди займись чем-нибудь полезным.

– Ну вот!

– Видишь, дон Дьего пришел?.. а потом уж я скоро во дворец… – Он накинул камзол и распахнул дверь. – Дон Дьего! Рад вас видеть! Прошу сюда! Фелиса! Принеси нам чего-нибудь!.. Прошу, прошу!

Микеле с ворчанием складывал письменные принадлежности.

– Микеле! Здравствуй, милый!

– Здравствуйте, мессир Дьего!.. Как ваши дела?

– О! Мои дела – лучше всех! Испанцы такой народ – никогда не унывают, хвала Святой Деве!.. А ты смотри как вымахал! Года не прошло! Какой красавец стал!

– Спасибо, мессир Дьего, – говорил Микеле, с поклонами выпячиваясь из комнаты. – Вы мне льстите, мессир Дьего!.. Год прошел, мессир Дьего. Даже больше, мессир Дьего…

– Садитесь, дон Дьего, садитесь!

– Как вы? – спросил дон Дьего, присаживаясь. – Работа есть?

– О, работы хватает!

Работы у него было навалом. Работы всегда было столько, что по-настоящему важным приходилось заниматься урывками. Но инстинкт золотых дел мастера оказывался сильнее рассудка: явился потенциальный клиент, на котором при удаче можно было неплохо заработать.

– Вы не заходили в последнее время в лавку Конте? – оживленно спросил Бенвенуто. – Маэстро Ренато привез очень своеобразный медальон… кстати, из Мадрида привез, дон Дьего, с вашей, можно сказать, родины.

– Нет, я из Толедо, – приосанился дон Дьего.

– А! Ну простите, простите! Но это же недалеко, верно?.. Между прочим, я всегда говорил, что испанские ювелиры себя еще покажут! Чрезвычайно оригинальный медальон. Думаю, это войдет в моду… да что я говорю «войдет». Уже вошло! Да еще как вошло: Ренато обмолвился, у него отбою нет от заказов.

– Что вы говорите! – с явной заинтересованностью воскликнул дон Дьего. – Как же я пропустил! Испанский, говорите? Завтра же зайду. Вы сказали, Конте?

– Верно, Конте. Да вы наверняка знаете – у них большая мастерская на углу, и лавка там же…

– Откуда мне знать лавку Конте, Бенвенуто? – удивился дон Дьего. – Я знаю одного мастера – вас!

– О дон Дьего, вы слишком добры ко мне. В мире полно мастеров куда более искусных… Гм!.. Так вот… Медальоны. Да. Я ведь в последний раз отливал вам именно медальон, дон Дьего… Может быть, зайдете к ним, посмотрите? Если понравится, мы сделаем такой же, вы будете довольны.

– Да-да, – покивал дон Дьего. – Непременно, маэстро Бенвенуто, непременно. Мне только нужно немного прийти в себя…

– Что такое?

– Я две недели болел, едва Богу душу не отдал… такая зараза привязалась, думал, уже не встану.

– Да вы что!

– Да, маэстро Бенвенуто, вообразите. И ведь буквально на ровном месте. Спать ложился здоровым, проснулся – ни жив ни мертв!

– Лихорадка?

– Не знаю… Да, лихорадка тоже, но главное, что я не мог проглотить ни куска пищи, меня трясло с утра до вечера… О маэстро Бенвенуто, это было ужасно, ужасно! И врачи, и близкие – все были уверены, что я уже не встану. Сам я ничего не помню, я редко выходил из забытья… но теперь они в один голос твердят, что я беспрестанно бранил какого-то старика, которой пытался затащить меня в свою лодку.

– Лодку?

– Ну да, лодку… Один из пользовавших меня врачей, доктор Францези, предположил, что я читал Данте и в бреду вообразил, что меня тянет к себе Харон.

– Господи! А вы читали?

– В том-то и дело, что нет!.. Представляете, маэстро Бенвенуто? Только позавчера кончилось… но так, что я до сих пор не могу прийти в себя от отвращения и… и меня все время тошнит.

– От какого отвращения?

– Вы не догадаетесь! Я пребывал в полном изнеможении, я умирал и знал, что умираю. Потом я потребовал воды. Принесли стакан, я выпил – мало! Еще принесли – мало! Принесли кувшин – опять мало! А когда в результате я выпил чуть ли не ведро, меня стало с дикой силой рвать. Буквально выворачивать наизнанку. И вместе с этой ужасной рвотой из моего желудка вышел волосатый червь. Вот такой! В четверть локтя!

– Боже!

– Волосы длинные, весь в разноцветных пятнах – зеленые, черные, красные!.. Такая мерзость!.. Я снова потерял сознание, лежал трупом до вечера, а потом вдруг пришел в себя. И вот видите – более или менее ожил… Червя сохранили для врача, он сказал, что никогда прежде не видел ничего подобного. Он полагает, это просто чудо, что я выкарабкался. Можете вообразить? Я уже чувствую себя более на земле, чем на небе. Только ужасная слабость, головокружение и…

– Зачем же вы встали с постели, дон Дьего? – спросил Бенвенуто. – Вам бы полежать!

– Я был должен, должен был вас увидеть. Дело в том, что…

Дон Дьего замялся, нахмурился и стал покусывать слева нижнюю губу, отчего кривился его правый ус.

– В чем же? – нетерпеливо спросил Бенвенуто.

– Ах, видите ли… как бы точнее выразиться, – сказал дон Дьего со странной нерешительностью в голосе. – Ну, в общем, вчера ко мне заглянул Патрицио. Вы ведь знаете Патрицио? – зачем-то добавил он, сморщившись от заведомой никчемности вопроса.

– Еще бы, – хмыкнул Бенвенуто. – Этот басурман еще жив? Что ему понадобилось от умирающего? Не мог три дня подождать?

– Ну видите ли, маэстро Бенвенуто… Дело такого рода… гм.

– О чем речь? – поторопил Бенвенуто.

– Он не то чтобы меня попросил… Даже можно сказать, что он ни о чем таком не просил. Можно сказать даже, что он мне ничего такого и не говорил… Ничего определенного, я хочу сказать. То есть я как бы по своей воле. Ну не совсем по своей, конечно, поскольку маэстро Патрицио все же выразил некоторую обеспокоенность…

– Господи, да в чем дело-то?! – нахмурился Бенвенуто.

– Сам он опасается тревожить вас этими пустяками, – вздохнул дон Дьего. – Поскольку вы… э-э-э… ну, вы понимаете, наверное, по какой причине.

– Честно сказать, не понимаю, – возразил Бенвенуто. – Если он не совершил каких-нибудь новых гадостей… я имею в виду только те гадости, что могли бы напрямую касаться меня… ему бояться совершенно нечего.

– Но…

– Может быть, вы хотите намекнуть, что я, дескать, слишком злопамятен… верно? Так вот: я совсем не злопамятен! нисколько не злопамятен! – настаивал Бенвенуто. – Вот ни на полстолечко! – Он показал дону Дьего щепоть с зажатым кончиком пальца. – То-то я последнее время замечаю, что он…

Бенвенуто добродушно рассмеялся, качая головой.

– Что замечаете?

– Да то, что он даже на рынке мне не попадается! Вот чудеса! Нарочно прячется, что ли? Избегает встреч?

– Не знаю…

– Так вы передайте ему, дон Дьего: нечего ему бояться, совершенно нечего! Что было – то было. Быльем поросло, и точка. Возврата нет.

– Да, но…

– Что?

– Видите ли, его беспокоят некоторые слухи.

– Какие слухи?

– Ну… Как вам сказать. Неприятные слухи. Задевающие его честь.

– Честь? – Бенвенуто так изумился, словно никак не ожидал услышать это слово в применении к маэстро Патрицио. – Какая еще честь? При чем тут честь?

– Его жена…

Дон Дьего замолк, сильно хмурясь.

– Женевра?.. Да что такое, черт возьми! Дон Дьего, что с вами? Что – его жена?

Дон Дьего сокрушенно вздохнул, затем понизил голос и начал говорить.