Народы и племена, обитавшие на южном и юго-восточном побережьях Балтийского моря, достаточно долго сопротивлялись христианизации: раннесредневековые немецкие хроники пестрят сообщениями о битвах с язычниками, о насильственном крещении покоренных местных племен и разорении языческих храмов. Со временем на территории между нынешними Гамбургом и Нарвой христианство все-таки утвердилось, однако даже после многих столетий торжества «немецкой» и «латинской» веры язычество не забылось – точнее, не забылись (или были придуманы) представления о славном дохристианском прошлом, к которым в Балтии и обратились, едва выпал подходящий случай.
О судьбах язычества в Польше речь пойдет в главе, посвященной славянскому родноверию, а в этом разделе будут рассмотрены национальные языческие движения, притязавшие на восстановление исторического и культурного наследия древних балтов и пруссов.
Романтические поиски «народных корней», которыми Европа изрядно увлеклась с конца XVIII столетия, захватили и прибалтийские территории. Так, польский историк-любитель Теодор Нарбут опубликовал многотомную историю Литвы, первый том которой рассказывал о местной мифологии. Составленный в духе романтической этнографии той эпохи, этот том содержал множество произвольных фольклорных и мифологических реконструкций, а порой автор и вовсе не чурался откровенных выдумок, стараясь, как было тогда заведено, предъявить читателям стройную мифологическую систему, подобную греческой и римской, и доказать тем самым, что местная политеистическая вера ничуть не уступала в значимости античному наследию.
Классический образец
На заре возникновения этнографии и фольклористики многие европейские исследователи (в современном понимании научности все они были любителями и дилетантами, а не специалистами) пытались выстраивать национальные мифологии своих и чужих народов по той схеме, которую раскрывало глубокое знакомство с мифологией античной – прославленной и фактически вознесенной на пьедестал в эпоху Возрождения, и, разумеется, с Библией.
Тем же правилом руководствовались авторы исторических хроник и первые историки, старавшиеся вписать местные события в общемировую историческую канву. Поэтому многие хроники начинались с библейских родословных, и конкретный народ выдавался за потомков кого-либо из сыновей патриарха Ноя. Древнюю же духовность описывали по упомянутому античному «шаблону».
Приведем лишь один из множества возможных примеров: поляк Ян Длугош (1415–1480), чье сочинение «Анналы, или Хроники великих королей Польши» долго признавалось достоверным источником – лишь во второй половине XIX века его достоверность поставили под сомнение, – составил длинный список имен славянских божеств («список Длугоша») и подыскал этим местным богам и богиням полные соответствия в греческом и римском пантеонах. В представлении самих ученых и читателей той эпохи такое сопоставление придавало местным божествам необходимый авторитет «подлинного наследия».
Склонность к «любованию греческим баснословием» не обошла и отечественных авторов, у которых на протяжении едва ли не всего XIX столетия восточнославянские и вообще славянские боги тоже выступали как подобия богов Античности.
Схожих взглядов на древнюю литовскую/балтийскую духовность придерживался и «первый историк Литвы» Симонас Даукантас (1793–1864), чьи произведения широко распространялись в рукописях, а философ и поэт Видунас (Вильгельм Сторост, 1868–1953) не переставал повторять в стихах, публичных выступлениях и статьях, что христианство чуждо «балтийскому берегу», что нужно «вернуться к божественному огню, который чтили и которым клялись предки».
Именно поэтому современные литовские язычники считают Видунаса основателем этнорелигиозного движения ромува (по названию прусского языческого святилища, ныне на территории Калининградской области), которое возникло в начале XX века и продолжает, пусть с перерывами, вызванными политическими обстоятельствами, действовать по сей день. «Первожрецом» и «исповедником старой литовской веры» официально стал в 1915 году князь Йонас Бержанскас-Клаусутис, называвший себя потомком Гедиминовичей, правящей династии Великого княжества Литовского.
Любопытно, что первоначальное религиозное содержание этого движения было, скорее, универсалистским, а не чисто «балтийским». Во всяком случае, один из первых теоретиков движения Домас Шидлаускас (1878–1944) предлагал сочетать исконные балтийские верования, как он их сам понимал – и воображал, с элементами индуизма и буддизма. Позднее от этих элементов стали избавляться. Сам Шидлаускас, кстати, построил недалеко от Вильнюса «новую Ромуву» – святилище, где проводились языческие обряды.
В соседней Латвии поиски национальных «корней» и исконной национальной религиозности тоже начались приблизительно во второй половине XIX века. В 1858 году была опубликована статья философа Юриса Алунана (1832–1864) «Боги и духи, которых некогда почитали древние латыши». Автор называл два десятка богов, имена которых были преимущественно придуманы им самим. Поэт Аусеклис (Микелис Крогземис) и его литературный кружок столь восторженно восприняли эту статью, что даже ввели в обиход в своем кругу вместо фразы «по воле Божьей» фразу «по воле Прамшана» (по Алунану, якобы верховного бога древних латышей).
Впрочем, эти игры интеллектуалов не затрагивали широкую публику. Все изменилось в 1925 году, когда увидела свет книга полковника и «ревнителя старины» Эрнеста Брастыньша «Возрождение латышской диевтурибы». С этой даты и принято отсчитывать историю латышского современного язычества.
По признанию одного из ранних участников движения, со стороны рождение диевтурибы «было едва заметным: сошлись двое мужчин и решили организовать братство диевтуров. Но с каждым годом число диевтуров увеличивалось». В июле 1926 года Министерство внутренних дел Латвии зарегистрировало «Общину латышских диевтуров», а в следующем году «Объединение общин диевтуров» получило регистрацию в качестве религиозной организации.
Само слово «диевтуриба» было придумано Брастыньшем. Его можно перевести как «верность Диевсу» (верховному богу) или «почитание Диевса». В публичном пространстве диевтуриба неизменно преподносилась как «своя латышская религия».
Между тем в книге Брастыньша «древнее» вероучение представало своего рода синтезом народных верований, сведения о которых извлекались из народных же песен-дайн или по ним реконструировались, и бытовавших среди образованных людей того времени представлений об «арийской мифологии». Как писал диевтур Айварс Гоба, «у латышей были самые тесные связи с предками наших арийских народов и с нашим арийским светом. Латыши последними отпали от своей религии и первыми к ней возвращаются». Эта «арийская мифология» выводилась из ведических текстов и теософских сочинений, каждое «исконное» божество получало свою индуистскую пару: Диевс – Вишну, богиня судьбы Лайма – Лакшми, покровитель коней Усиньш – боги-близнецы Ашвины и так далее. Нужно отметить, что подобное увлечение «арийской» и вообще «восточной» духовностью было свойственно практически всем европейским националистам предвоенной поры.
Обряды «латышской веры» следовало отправлять в храмах Диевса и в рамавах – священных лесах и рощах. По словам самого Брастыньша, рамавы – «места успокоения, леса с божественными местами, где погребали (успокаивали. – К. К.) усопших»; это слово – явно производное от того же названия древнепрусского святилища, что и литовское «ромува». О храмах Диевса сообщалось, что «в старину это были тенистые места, обсаженные кленами и дубами… только позднее там стали возводить здания». За отправлением обряда полагалось следить выборным вицеям (буквально: «руководителям») – ни жрецов, ни священников в диевтурибе не было.
Постепенно влияние диевтуров в латвийском обществе становилось все заметнее, ячейки организации появлялись в учебных заведениях, языческие по содержанию материалы довольно часто публиковались в прессе, но основатели и участники движения не переставали сетовать на «косность» населения, которое не торопилось «освобождаться от духовного ига» и обращаться в «латышскую веру». Брастыньш в конце 1930-х годов восклицал: «Мы боролись десять лет – и чего достигли? Нас всего около пятисот!.. Я говорю: латыши – негодные! Нас всего пятьсот, а где остальные?»
В 1940 году, накануне присоединения прибалтийских республик к СССР, он подвел итоги своей языческой деятельности: «Мы не жалуемся… Такова уж человеческая природа. Если диевтуриба не распространилась настолько широко, насколько мы того желали, в том нет нашей вины… Будем ждать других людей и другие обстоятельства».
Эти слова оказались в известной мере пророческими – запрещенная при советской власти, диевтуриба переместилась за океан, а в Латвии возродилась на рубеже 1990-х годов.
В последней из балтийских стран, Эстонии, язычество заявило о себе в 1920-х годах, когда было создано антихристианское новоязыческое движение таарауск – «вера в Таару». Об этом божестве грома и молнии как верховном боге жителей острова Сааремаа упоминалось еще в хронике Генриха Ливонского (XIII век), его нередко сравнивали с финским Укко и со скандинавским Тором. У истоков движения стояли офицер-эстонец Густав Утусте и его жена, писательница Марта Лепп.
Сторонники движения считали, что Таара – единый бог, который обнимает собой все мироздание и проявляется во множестве ипостасей. Славить Таару следовало в священных рощах – хийсах, а жрецы «возрожденной» религии звались хийсларами. Главная заповедь этой религии гласила: «Я верю в завтрашний день, верю, что завтра будет лучше, чем сегодня, если у меня получится этому содействовать и если Таара мне поможет».
К 1940 году число приверженцев движения таарауск достигало, как утверждается, нескольких тысяч человек, но Вторая мировая война подвела черту под развитием этой эстонской религии; впоследствии ей на смену пришла другая новоязыческая вера, о которой мы поговорим в следующей главе.
Все эти вероучения ставили себя выше христианства и отвергали христианство как позднюю «импортированную» религию, более того, как религию семитскую и «рабскую», «недостойную» распространения в «истинно арийских» землях. Эта, перефразируя Владимира Ленина, детская болезнь «арийскости» вообще свойственна большинству новоязыческих вероучений; если одни со временем благополучно ее преодолевали, то другие так и застывали в своем развитии на этапе восхваления «древнего арийского духа». Ничуть не удивительно в исторической ретроспективе, что в наиболее явном виде культ всего «арийского» получил признание в предвоенной Германии.