При взгляде со стороны, тем более беглом, легко может показаться, что большинство осетин – православные, а если среди этого народа и есть немногочисленные «иноверцы», то они исповедуют ислам; других же верований в тех краях как будто не имеется. Однако в последние два с половиной десятилетия в Осетии уверенно набирает силу новое религиозное движение, известное под разными названиями – Уацдин, Ирондин или Эссдин. Это – реконструируемая «вера предков».

Вообще убеждение в том, что осетины издавна хранят верность православию, является ошибочным. В начале XIX века один иностранный путешественник писал, что «религия осетин одинакова для всех племен и представляет из себя смешение христианства и старых суеверий…»; в конце того же столетия уже русский наблюдатель замечал: «Религия осетин в недрах своих представляет смесь религии христианской, магометанской и даже языческой, так что сходство религии осетинской со всеми последними заставляет осетина смотреть на нее как на нечто знакомое и не возбуждающее того предубеждения, которое производит на человека все, что ему не знакомо, даже и тогда, когда незнакомое не приносит ему вреда». А в первой половине XX века местный историк уверял, что «народной религии осетин» (так называлась его книга) «служит храмом вся вселенная… пусть они [чужаки, «пришлые». – К. К.] строят храмы и насылают священников, именем Божиим проповедующих самые нелепые несуразности, но это осетинам не мешает видеть во вселенной нерукотворный храм Божий». Конечно, советская эпоха несколько остудила этот национально-религиозный пыл, но на рубеже XXI столетия в Осетии вновь взялись за конструирование нативистской религии.

Эта религия исходит из простого посыла: любые народные обряды – скажем, праздники или даже застолья – на самом деле представляют собой воспроизведение древних религиозных обычаев и практик. Как пишет социальный антрополог Сергей Штырков, много лет изучающий «исконную веру осетин», ему «не раз приходилось быть свидетелем того, как нативисты убеждали людей, исполняющих осетинские обряды, что в данный момент они практикуют осетинскую этническую религию, хотя, как это ни прискорбно, сами того не осознают». При таком подходе религия, разумеется, конструируется без малейших проблем, но напрашивается вопрос: с какой целью?

Как отмечают исследователи, этим конструированием охотно занимаются представители осетинской творческой интеллигенции и осетинские политики. Для них такая контррелигия – а она действительно оказывается «контр-», поскольку демонстративно противопоставляет себя православию (как «имперскому» и «советскому» наследию), – видится способом дополнительно «удревнить и облагородить» осетинскую историю, восходящую, как утверждается, к кочевникам-аланам и к полулегендарным нартам.

Согласно «новой старой религии», осетинам полагается верить в единого Бога-творца, посредником между которым и людьми выступают Увстырджи (обыкновенно его считают осетинским «аналогом» святого Георгия Победоносца). Перед божествами-дзуарами нельзя вставать на колени: осетины молятся, стоя за столом, с чашей особого традиционного пива в руках. Местами поклонения служат священные рощи и другие «места силы». На сайте Московской осетинской общины утверждается, что «Уацдин осетины воспринимают как нечто свое, свойственное лишь им. Что-то, что является исконным символом древней аланской нации и придает ей жизненные силы».

Нетрудно заметить, что здесь разворачивается типичное для многих малых народов изобретение веры – как национально-культурного достояния, которое объединяет население конкретной территории. Едва ли можно с уверенностью предсказать, каким будет результат, но очевидно, что эта «городская» религия имеет больше сходства с теми «учеными» верованиями, которые, например, всячески стараются развивать марийцы-горожане, чем с сельскими марийскими «суевериями». Возможно, кстати, что марийская традиционная религиозность в ее городском воплощении служит для осетин образцом. Как бы то ни было, с появлением Уацдин копилка религиозного нативизма пополнилась новым «приобретением» – а географическая отдаленность Осетии от Поволжья и Сибири значительно расширила границы этого явления.

Все направления нового язычества, которые мы рассматривали до сих пор, в чем-то схожи между собой, хотя внешне могут разительно отличаться друг от друга. Их объединяет, как кажется, в первую очередь стремление овеществить смутную – или, наоборот, хорошо осознаваемую – потребность в новой религиозности, альтернативной существующим религиям. А в следующей, заключительной главе книги мы поговорим о тех альтернативных религиозных и квазирелигиозных движениях наших дней, в которых принято видеть либо культурные проявления различных теорий заговора и моральных паник, либо контркультурные и даже «пародийные» реакции на косность и ригидность традиционной религиозной культуры. Чуть забегая вперед, мы постараемся показать и доказать, что эти движения тоже являются частью современного язычества.