Историческое тенгрианство – в значительной мере фикция: сам термин придумал казахский этнограф XIX века Чокан Валиханов, а общее представление о традиционном культе бога Тенгри, будто бы существовавшем в древности у монголов и тюрков, ввел в обиход в 1950-х годах французский историк-востоковед Жан-Поль Ру. В религиозном отношении тенгрианство – обожествление и почитание неба (Синего неба, Тенгри), все прочие божества считались ипостасями Тенгри или стихийными духами. Возможно, культ Тенгри был государственным в Монгольской империи Чингисхана и его преемников.

Казалось бы, это все дела давно минувших дней, но в середине 1970-х годов в Алма-Ате была опубликована на русском языке публицистическая книга казахского писателя и заметного представителя фолк-хистори Олжаса Сулейменова «Аз и Я», с которой в отечественной культуре началось «возрождение» (на самом деле, конечно, конструирование) тенгрианства. В частности, Сулейменов заявлял:

О новейших религиях написаны библиотеки. Иудаизм, христианство, буддизм, мусульманство – стали осознанными понятиями даже для тех, кто при чтении газетных шапок шевелит губами. Двухтысячелетие убедило нас в том, что все веры, предшествовавшие последним, – суть язычество и суеверие, умственные извращения далеких предков. Термин «тенгрианство» не появлялся до сих пор в научной литературе. Самая древняя религия на планете, оформившаяся как философское учение уже в 4 тысячелетии до рождения христианского бога, ставшая матерью семитских и индоиранских религий, заметно повлиявшая на древнеегипетские культы, – тенгрианство уже давно ждет своих исследователей.

Книга вызвала громкий скандал – но не столько из-за тенгрианства, сколько из-за того, что автор в своем сочинении покусился на «Слово о полку Игореве»: Сулейменов утверждал, что «Слово» составлялось на билингве – на сочетании древнерусского и половецкого языков – и вообще предназначалось для чтения «русо-половцев», населявших Русь. На этом фоне апология тенгрианства как «самой древней религии на планете» прошло практически незамеченным.

Зато в 1990-е годы, после распада СССР, тему тенгрианства и монгольского наследия подхватили политики стран Центральной Азии («наследников Монгольской империи»), а также многочисленные авторы фолк-хистори, переживавшей в ту пору буйный расцвет. Внутри России идеей воссоздания «исконной веры предков» увлеклись некоторые якуты, буряты, башкиры, татары и калмыки; кстати сказать, в той же Калмыкии, несмотря на ее репутацию оплота буддизма, сегодня можно встретить порой отголоски «государственного тенгрианства» в виде почитания Чингисхана как строителя империи и «исполнителя воли Неба».

Небу-Тенгри поклоняются и в Монголии – но не как божеству: по словам местного журналиста, «почитание Неба – это философия жизни, которой кочевники придерживались с незапамятных времен». Суть этой философии сводится к необходимости жить в гармонии с законами природы, следуя завету Чингисхана, который будто бы говорил: «Я поступаю так с благословения великого Неба».

В целом современное тенгрианство выглядит, скорее, политизированной идеологией, а не религиозным движением; сторонники этой идеологии время от времени заявляют, к примеру, что их «исконная» символика – круг с крестом – была «украдена» христианством, а в советский период сохранявшееся в народе «почитание древних богов и предков», особенно в Центральной Азии, подавлялось в угоду «оголтелому атеизму», так что теперь приходится «по крупицам выискивать драгоценные сведения о нашей вере», как выразился однажды российский деятель фолк-хистори Мурад Аджи. Не отпускает впечатление, что религиозные мотивы насильственно привносятся в эту идеологию, чтобы дополнительно ее подкрепить.

Если же оставить политическую составляющую за скобками и сосредоточиться исключительно на религиозной стороне, то самым, пожалуй, наглядным олицетворением тенгрианства, сохранившимся до наших дней, можно посчитать алтайский бурханизм.

Это «белое» вероучение (от монг. «бурхан» – бог), противопоставляемое «черному» шаманизму, связанному с кровавыми жертвоприношениями (см. выше о черных и белых шаманах). Еще его называют «алтайской верой», вдохновленной откровением от «духа Алтая» Эззе, который в 1995 году явился шаману-каму и главе местной бурханистской общины. Правда, у этого главы тут же нашлись соперники, и одна из конкуренток заявила, что на самом деле алтайская вера – это поклонение солнцу, а сама она – воплощение солнечной богини плодородия. Вообще споры вокруг религиозного содержания бурханизма продолжаются по сей день – то ли это тенгрианство, то ли вера предков без шаманизма, то ли местная форма ламаизма, то ли даже «приноровленный» к алтайским условиям культ Богини…

Свою лепту в эти споры вносят и историки-любители. Так, один из них называет бурханизм и тенгрианство в целом «древнейшей изначальной религией, возникшей на Алтае, который был прародителем всего живого: отсюда человечество распространилось по всей земле, а ныне алтайцам предстоит возродить Небесную Веру». Вывод, что Алтай не что иное, как «земной рай под сенью Тенгри», делается почему-то на основании орхоно-енисейской рунической письменности, расшифрованной филологами Вильгельмом Томсеном и Василием (Фридрихом Вильгельмом) Радловым, в которой упоминается имя Тенгри; иных обоснований не приводится.

В бурханизме ощущается сильное влияние древнеиндийской религиозной философии – к примеру, учения о карме: понятия греха как такового нет, но каждый человек отвечает за свои поступки собственным здоровьем. Поклоняться же нужно, если брать основное направление бурханизма, природе и Тенгри, чтя и сам Алтай – как естественный «храм», куполом которого служит небо.

Какое бы содержание ни вкладывалось различными проповедниками тенгрианства – или, чтобы не путаться, нового тенгрианства – в это понятие, мы отчетливо видим, что, во-первых, это современные культурные проекты с заметной этнической и политической составляющей (снова и снова при обсуждении религиозного нативизма всплывает этнический активизм) и что, во-вторых, отсылка к традиционным верованиям нужна лишь для доказательства национальной самобытности. Получается, что тенгрианство не следует относить к нативистским религиям, что это духовное творчество наших дней, а не традиционное вероисповедание в своем развитии; с другой стороны, если считать тенгрианство формой шаманизма, это возражение снимается. Так или иначе, в науке оно обычно фигурирует как нативистское, и у нас нет веских поводов отвергать эту точку зрения.

А теперь перенесемся из Центральной Азии на Кавказ, эту, по выражению местного исследователя, «цитадель христианства и ислама», где, совершенно неожиданно для многих, тоже проявила себя нативистская религиозность.