Да обратится наша плоть в тлен,

Да обратится наше дыхание в прах,

Да вернутся наши останки

Обратно в океан жизни,

Покуда от нас не останется ничего,

Кроме костей.

Хад раскололся на части. Тени хлынули туда, где он был раньше, – черные бесформенные пустоты, на сколько достигал взгляд и могло растянуться время. Они окружили Анну, тянули к ней аморфные призрачные руки, трогали и гладили, медленно захватывая всю ее целиком, пока Анна не стала частью тьмы.

Истинной тьмы Хада.

Тьма была настолько кромешной, что сравниться с ней не могло ничто. Ни один колодец не был настолько глубоким. Ни одна ночь настолько черной. Ни одно отчаяние настолько абсолютным. Тьма омывала Анну, точно океан, растворяя то, что от нее еще оставалось.

Выхода нет.

Идти было некуда. Никаких других мест больше не существовало. Хад был повсюду.

Где-то, далеко-далеко, Анна ощущала под пальцами лунную нить, но тьма поглотила и ее тоже. Ее свет погас.

Анна легла. Наконец-то неподвижно. Ей даже не было больно. Тьма была ласковой, она утоляла все горести, все печали. Анна не помнила, кто она такая, помнила лишь, что путь ее был трудным, а жизнь до того еще труднее. Да и будущее не обещало быть легким. Тьма же была мягкой и обволакивающей, а она продрогла до самых костей. Пора было прекратить бороться. Как же ее звали?

А… н… н… а…

Странный звук. Она не помнила, кому он принадлежал. Да это больше было и не важно. Тишина хотела, чтобы она забыла. Чтобы она погрузилась во вневременье.

А…..н…..н… …а…

Прекратить бороться было так легко по сравнению со всем остальным.

Не осталось ничего, кроме тьмы и тишины, простирающихся во все стороны без конца и края…

Не нужно было ничего больше чувствовать.

Ничего.

Ничего.

Кроме…

В воздухе над ней блеснула крохотная искорка света и медленно полетела к ней.

Одинокая снежинка в безбрежной тьме.

Она смотрела, как снежинка падает на нее. Да падала ли она вообще? Или была лишь частью бездвижности? Снежинка повисла в воздухе, и она смогла рассмотреть ее форму – скопление кристалликов, четко очерченных и прозрачных, точно выточенных из кости. Узор. Узор, который был ей знаком.

Страх.

Карта страха.

Звук страха. Негромкий звук в безбрежной тишине, как это было с самого начала. Ноты хрупкие, как снежинка. Мелодия, которую она знала так глубоко, что в ее душе что-то шевельнулось. Тьма пошла рябью.

Моя песня.

Мелодия нарастала, точно раскрывающееся, чтобы выпустить наружу проросток, семечко, переплеталась с тьмой, со страхом, который она так долго сдерживала. Она текла, заполняя собой все пустоты песни, растапливая ее твердую темную сердцевину, точно утреннюю наледь.

Моя песня.

И больше не важен был финал, важно было, лишь что она играет. Мелодия обвивалась вокруг ее костей, собирая ее заново, и она почувствовала, как успокаивается ее душа. Как будто в один миг пали все стены, все оковы.

Моя хира – это моя музыка.

Теперь она знала, какой у нее магический язык. Его секрет крылся в ее музыке, которая, сплетаясь с узором, превращалась в песню каждой из ее эмоций. Позволяла им обрести голос. Сила столь неизмеримая, что она сама с трудом ее осмысливала. Сила, в которой она нуждалась сейчас как никогда.

Она собрала вместе весь свой страх, всю ту тьму, которой так долго боялась взглянуть в лицо, и очутилась на дне этого колодца внутри самой себя.

Меня зовут Анна Эверделл.

Она выпустила все это наружу, создав вокруг себя круг – из музыки, из ее песни. Он отогнал тьму, превращая ее по краям в обычную тень, и вокруг Анны образовалось пространство света. Но ей было нужно большее. Она отпустила свою магию наружу, за пределы круга, сквозь его нити, ноты ее песни. Трансформируя Хад. Превращая тьму в свет.

Она выкрикнула свое имя на языке мертвых.

Оно прозвучало как звон колокола, а свет между тем распространялся все дальше и дальше, неодолимо, неукротимо, – пока Анна не увидела на полу ее.

Эффи.

Анна подползла к ней, обеими руками обхватила ее руку. Она была холодной как лед. И глаза тоже были пустые.

– Эффи… – Анна прижала эту холодную руку к своей щеке, отчаянно вглядываясь в лицо сестры, пытаясь не дать Хаду восторжествовать вновь, несмотря на то что сердце у нее рвалось на части. – Эффи, ты меня слышишь? Это я, Анна!

Она была слишком пустой.

Анна принялась вливать в Эффи свою магию, всю себя, без остатка.

– Ты – Эффи Фоукс. Эффи Фоукс. – Анна принялась баюкать ее, не обращая внимания на слезы, полузамерзшими льдинками скатывающиеся по щекам. – Это я. Я. Твоя сестра, Анна. Вернись ко мне. Я… я люблю тебя…

Рука в ладонях Анны слабо запульсировала.

– Эффи!

Анна стиснула ее в объятиях.

В глазах Эффи что-то забрезжило. Губы слабо шевельнулись.

– Анна.

– Ох, слава Богине. Да. Это я. Это я.

Эффи судорожно вздохнула. В глазах ее снова затеплилась жизнь. Сестры крепко держались друг за друга, и их магия слилась воедино, как будто это была самая естественная вещь в мире… И не важно, в каком мире они сейчас находились.

Глаза Эффи расширились.

– Ты чувствуешь?

Анна кивнула. Поток их эмоций раздвигал Хад, выворачивая его наизнанку.

Анна заметила за головой Эффи какой-то проблеск. Это была лунная нить, вновь ожившая и сияющая.

– Нам пора.

– Ну, меня подгонять не понадобится…

Анна помогла Эффи подняться на ноги. Они двинулись к выходу. Анна сматывала нить обратно на катушку, и там, где они проходили, тени обращались в свет. Нить тянула их за собой. Хад теперь был бесформенным или едва оформленным: расплывчатые очертания, смутные впечатления, но потом… впереди замаячила лестница. Лунная нить повела их наверх. Обратно в разрушенный отголосок самой высокой башни в замке. Обратно к окну.

– Придется прыгать, – сказала Анна.

Они выглянули в окошко, но внизу не было ничего, кроме тьмы, ничего, что позволяло бы понять, насколько долгим или глубоким будет падение и закончится ли оно когда-нибудь вообще…

Эффи посмотрела на Анну:

– Ты точно уверена?

– Это будет прыжок веры.

Анна протянула сестре руку.

Эффи взяла ее, и они вместе ступили на подоконник.

Я не стану смотреть вниз.

Я не стану смотреть вниз.

Я не стану смотреть вниз.

Анна посмотрела вниз и поняла, что ей больше не страшно.

Они прыгнули.

Они летели.

Анна не знала, где находится мир – позади или впереди, летят они вверх или вниз, она вообще ничего не чувствовала, лишь руку Эффи в своей руке и последний рывок силы, как будто тьма была сплетена крепко и они прорывались сквозь нее на другую сторону. Она не помнила, чтобы они достигли конца, только прибыли в нужную точку.

Она ощутила под собой опору, разительно отличавшуюся от всего, что было в Хаду: она была реальная, твердая и шероховатая, и лежать на ней было жестко. Ей было больно и холодно, так холодно, что ее колотило, но все эти ощущения – жгучая боль в пальцах ног, колючие мурашки в груди, ледяной воздух, щекочущий ноздри – наполняли Анну ликованием. Пахло пылью, снегом и подгнившими яблоками. Анна открыла глаза, и, хотя они находились глубоко под землей, свет оказался таким ярким и насыщенным самыми разнообразными оттенками, что ей пришлось на время закрыть их снова.

Она медленно раскрыла их, и расплывчатые силуэты обрели четкость и встали на свои места. Они были темными и мрачными, но совершенными. И почему она раньше не замечала, как красив мир вокруг нее?

– Это эйфория Хада, – услышала Анна чей-то голос, похожий на клубок бархатной паутины. – Она скоро пройдет.

Пройдет. Анне не хотелось, чтобы это проходило. В ее теле бурлила и кипела жизнь, точно река, прорвавшая плотину, или мир, в котором внезапно включили свет. В ее руке лежала чья-то другая рука. Пульсирующая в точности такой же энергией.

Она повернула голову и встретила устремленный на нее взгляд Эффи.

Они начали смеяться, визжать, плакать от радости – и все это одновременно.

К ним нерешительно приблизилась высокая фигура – наполовину череп, наполовину живая плоть. Она сняла маску – и их взглядам предстало испуганное лицо Мор.

– С вами все… в порядке?

Анна уселась и с наслаждением потянулась, несмотря на боль, которой отзывалось в теле каждое движение.

– Да. Мы выбрались оттуда живыми.

Мор закрыла глаза и выдохнула медленно и глубоко:

– Мы не были уверены… Мы пытались вернуть вас обратно, но не чувствовали от вас никакого отклика, как будто вы были где-то… вовне. Потерялись.

– Мы и потерялись. – Анна посмотрела на Эффи. – Но нашли друг друга.

– А потом… вы вернулись.

Мор изо всех сил старалась не выказывать своего изумления.

– Вообще-то, Хад вышвырнул нас, – сказала Эффи.

Анна фыркнула.

Мор посмотрела на них безо всякого выражения.

Из круга ведьм Хада отделились Юки с Азраилом.

– Я не могу поверить, что у вас это получилось, что у вас в самом деле это получилось! – воскликнула Юки.

– Теперь вы – посвященные, – произнес Азраил, практически склоняясь перед ними.

– Сколько мы там пробыли? – спросила Анна, чувствуя, как с каждой секундой пульсация в голове становится все сильнее.

– Час, – ответила Мор.

– ЧАС?! – воскликнули Анна с Эффи хором.

– Время в Хаду течет и ощущается совсем не так, как здесь.

Анне казалось, что прошли дни, если не годы, что она уже никогда не станет той, кем была до. Как вообще можно измерить такие вещи?

– Вам удалось? – спросила Мор напряженным голосом. – Удалось связать духа?

– Удалось, – кивнула Анна. – С ним покончено.

Мор ахнула. Ведьмы Хада вокруг принялись вполголоса переговариваться. Анна с Эффи снова переглянулись, и она поняла, что они никогда не станут говорить о том, что произошло в Хаду. Все равно не существовало таких слов, которые способны были это передать. Кроме… Внутри у нее до сих пор звучал язык мертвых. Она ощущала его каждой своей клеточкой. Он больше не казался ей кошмарным – слова, которые не были словами. Она не могла бы описать его по эту сторону Завесы, но знала, что, если понадобится, она сможет на нем говорить, сможет извлечь его из своих костей.

Мор указала на их руки.

Эффи с Анной опустили глаза. Там, на коже чуть выше запястья, у Анны темнела метка смерти. И у Эффи тоже, точно такая же. Кожа истлела – смерть оставила на ней шрам. Это была не буква, а символ, выражающий концепцию, которую нельзя было перевести напрямую, однако означала она что-то вроде «сквозь тени»…

– Ну вот, – сказала Эффи. – Теперь у нас есть парные татуировки.

– Никогда не видела, чтобы у двух человек был один и тот же символ. – Мор некоторое время внимательно разглядывала метки, потом вновь подняла глаза. – Вы прошли сквозь тени и вернулись обратно. Вы теперь говорите на языке воронов. Очень немногие ведьмы на этой земле могут сказать о себе то же самое. Это громадная ответственность, и вы должны нести ее мудро. – Она перевела с одной на другую взгляд, отмеченный печатью смерти, печатью, которую Анна теперь видела и понимала. – Спасибо вам.

Анна с Эффи кивнули.

– А теперь позвольте нам обработать ваши раны. И пожалуй, принять душ вам тоже не помешает.

Анна с Эффи впервые за все время оглядели себя и друг друга. Обе были с ног до головы в грязи: она покрывала их тела, лица, темнела под ногтями, одежда на них была разорвана, волосы тоже в грязи и всклокочены. На ноге у Эффи зияла рана, на лице у Анны запеклась кровь, а все тело было в синяках. Хад был вполне реален.

Несколькими часами позднее они вышли на улицу, чистые, с обработанными ранами и синяками. Мор настояла, чтобы они поели и попили, а также приняли эликсир, призванный избавить их от остатков спиритической энергии. Анна понимала, что должна бы испытывать усталость, но не чувствовала ее. Эйфория Хада все еще бурлила в ее крови, и, когда они с Эффи вышли на улицу, мир ошеломил их своими красками.

Город переливался огнями. Их было так много и таких разных на фоне темноты, но все их приглушали черные перья, медленно падающие с ночного неба. Они кружили между зданиями, безмолвным дождем сыпались на улицы, падая со зловещей медлительностью.

Анна с Эффи переглянулись с мыслью о том, что это имеет какое-то отношение к тому, что они только что сделали. Привет от матушки Метелицы.

Люди останавливались, чтобы посмотреть на это, озадаченные и завороженные. Одни фотографировали, другие спешили прочь – наверное, боялись того, что это могло сулить, и хотели поскорее очутиться дома.

Дом.

Анне вдруг отчаянно захотелось домой. Внезапно послышался визг колес, и, обогнав автобус, перед ними на дороге резко затормозила машина. Видавший виды старенький «Пежо-206». Дверца распахнулась, из салона выскочил Аттис и, не позаботившись даже о том, чтобы захлопнуть ее за собой, бросился к ним. Он сгреб обеих сразу в охапку и обнял так крепко, что с ним не смогла бы тягаться даже Берти.

Он отстранился и внимательно оглядел сперва одну, затем вторую:

– Анна, что с твоей головой? Эффи, почему ты хромаешь?

– Ногу поранила.

– Так я и знал, что не надо вам туда ходить! Еще что-нибудь поранили? Руки-ноги целы? А прочие части тела? Души при вас?

– Мы в порядке, но тебе стоило бы увидеть Хад, – сказала Анна.

Аттис выдавил из себя улыбку, изумленно качая головой. Выглядел он так, как будто все время их отсутствия не дышал.

– Мы вернулись, – заверила его Эффи. – И даже почти не пострадали. А главное, мы все сделали.

Она поймала падающее черное перышко.

– Я так и знал, что это вы, – отозвался Аттис, глядя на них, а не на небо, и в его взгляде явственно читались изумление и гордость. – Ну или кто-то устроил эпическую битву подушками.

Анна сама с трудом в это верила.

– Все позади, – пробормотала она.

– Вы двое теперь – официально самые крутые ведьмы из всех, кого я знаю.

– А что, раньше были не самые? Смотри, одно неосторожное слово, и мы устроим тебе веселую жизнь.

– Да, духи теперь у нас на посылках, – подтвердила Анна.

Аттис перевел взгляд с одной на другую:

– Ну, теперь вы обе точно стали более грозные.

Все трое рассмеялись, чувствуя хмельное облегчение. Из Анны все еще изливалась магия, песня, рвущаяся наружу и вплетающаяся в шум Лондона: негромкое урчание автобусов, плеск серебристых луж, гул голосов, безмолвие перьев…

Один из автобусов сердито засигналил. Аттис припарковался на автобусной полосе.

– Давайте-ка поедем, – сказал он.

Вернувшись домой, они поднялись на крышу: и Анна, и Эффи все еще были слишком возбуждены, чтобы спать. Над Лондоном по-прежнему кружили черные перья. Разумеется, в новостях неминуемо поднимется шумиха, но заклинание остановлено. Дух получил свободу. Бессмысленных смертей на его счету больше не будет.

Анне хотелось бы верить, что все закончилось. Но разумеется, это было не так. В ушах у нее звучали слова секретарши Имза: БППКП уже получило то, чего хотело, – напуганную постоянную аудиторию…

Аттис принес им какой-то еды. Анна не стала говорить ему, что они не так давно ели.

– Спасибо, – поблагодарила она.

– Я просто рад, что вы вернулись…

Он улыбнулся ей, и улыбка еще некоторое время не сходила с его губ. Они переглянулись. Анне вспомнился их разговор перед тем, как они с Эффи ушли. Их руки переплелись.

Эффи наблюдала за ними с другого конца крыши. Проклятие все еще никуда не делось, но Анна не намерена была больше позволять ему иметь какую-то власть над собой. Она отошла от Аттиса, радуясь, что они все живы и друг с другом. Этого было достаточно.

К нему тут же подошла Эффи:

– Мы не собираемся облегчать тебе жизнь, держась от тебя подальше.

Она показала ему язык.

Он наморщил нос в ответ:

– Я нисколько в этом не сомневался.

Они устроились в шезлонгах, ковыряя еду, и Аттис забросал их вопросами. Анна с Эффи каким-то образом умудрились передать смысл происшедшего, не вдаваясь ни в какие подробности. Как невозможно было перевести язык мертвых, так нельзя было объяснить, что тайны Хада сделаны из совершенно иной материи, нежели земные тайны.

– Значит, ты принесла воду, – сказал он.

Анна порылась в сумке и вытащила наперсток:

– Это воспоминания Элинор Эверделл.

Аттис улыбнулся ей:

– Наверное, загадка Яги все-таки не подвела.

Анна состроила гримаску:

– Мне послышалось или ты только что сказал про Ягу хоть что-то хорошее?

– Ну нет, так далеко я бы не пошел.

– Она все-таки отправила нас в Хад. Я не уверена, что доверяю этой старой карге, – буркнула Эффи.

Аттис взглянул на небо:

– Уже почти светает. Что мы будем делать завтра?

Глаза Эффи заметались, как будто она пыталась предусмотреть все возможные варианты развития событий.

– Мы пойдем в школу. И посмотрим, к каким результатам привело то, что мы сделали. Мы остановили заклинание и расстроили планы БППКП. Возможно, этого будет достаточно, чтобы направить их внимание на что-нибудь другое. Кто знает, может, они вообще оставят нашу школу в покое.

– Если и оставят, то точно ненадолго, – покачал головой Аттис.

– Можно поговорить с секретаршей Имза. Получить от нее инсайдерскую информацию. Если ничего не изменилось, мы еще успеем сбежать завтра вечером. Всего один день.

– А с водой что будем делать?

Аттис кивнул в сторону наперстка.

– Выпьем, – пожала плечами Анна.

Он нахмурился:

– Думаешь, пить ее сегодня, после всего того, через что вам пришлось пройти, разумная идея?

– Мы все это ради того и прошли.

– Я на самом интересном месте останавливаться не согласна, – заявила Эффи.

– Ладно. – Аттис поднялся. Он знал, что Анна с Эффи должны сделать это в одиночестве. – Я буду поблизости.

– Все будет в порядке, Аттис, – заверила его Анна.

Он поднял руку и, подкинув дров в огонь, ушел.

Эффи сдвинула шезлонги в сторону, и Анна опустилась рядом с ней на пол. Теперь они сидели лицом к лицу, озаренные отблесками пламени. Анна держала наперсток в руке, но, когда их глаза встретились, Анна задалась вопросом, думает ли Эффи о том же, о чем и она… о тех последних мгновениях в Хаду, когда они объединили свою магию.

– Я… – начала Анна, не зная, как облечь свои мысли в слова. – Я не уверена, что языком нашей матери были прикосновения.

Эффи ответила на ее многозначительный взгляд своим таким же:

– Я тоже так не думаю.

– И тетиным тоже…

Эффи покачала головой:

– Ты…

– Почувствовала это? Да, я это почувствовала.

Зрачки Эффи, казалось, возбужденно пульсировали.

– Наш язык – это эмоции.

Анна знала это каждой клеточкой своего тела, до самой последней косточки, но произнести это вслух было совсем другое дело. Это было как то их с Эффи падение – страшно и захватывающе. Но вот чего Анна не ожидала, это того, что Эффи тоже будет выглядеть взволнованной. Она-то воображала, что та, открыв свой магический язык, будет ликовать, наслаждаясь моментом, но, судя по всему, это было слишком масштабное событие, чтобы вот так сразу его переварить, слишком чувствительное. Успокоение души.

Для Анны это произошло в тот миг, когда она увидела ту снежинку. В ее узоре она разглядела свой страх, поняла его – и поняла, как его использовать. Когда вокруг нее зазвучала ее песня, она ощутила и другие эмоции, и у каждой была своя мелодия, свой собственный незавершенный узор: пианино и волчок пытались показать ей это. Она все это время выращивала их корни. Она их не понимала – пока не понимала, – но чувствовала их силу…

– Самый могущественный язык из всех существующих. – Голос Эффи блеснул, как корона. – И как это я сразу не поняла?

– Мне кажется, это только начало.

– Так оно и есть. Мы восстаем из пепла.

Анне вспомнился подснежник из сада Берти – с корнями, уходящими прямо в Хад. Это не подсказало им, какой у них будет язык, но намекнуло, где они отыщут его. Глубоко во тьме. Она встретила сияющий взгляд Эффи, и между ними заискрилась магия. Они засмеялись – ликующим, хмельным смехом сестер, у которых есть секрет, известный только им двоим. Смехом на грани слез. Хад сломал их – и одновременно создал.

– Ну что… – Эффи собралась с духом. – Теперь займемся проклятием?

Анна потянулась за наперстком и вскинула его в воздухе между ними.

– По глотку каждая?

Эффи кивнула, и Анна поднесла наперсток к губам. Ей вспомнилась черная зыбь воды мертвых, но сейчас выбора не было: нужно было пить. Она наклонила наперсток, и в рот ей полилась вода. Она протянула наперсток Эффи, и та проделала то же самое. Вода была безвкусной. Как забвение.

За этот вечер Анне пришлось пережить немало боли, но та боль, которую она испытала сейчас, не шла ни в какое сравнение. Она выворачивала наизнанку, заслоняла собой все, превращала в животное. И это была не ее боль. Это была боль Элинор. Они видели мир и чувствовали его через Элинор…

Все ее измученное тело болит и ноет, ее трясет от холода. Живот уже совсем огромный, сердце разбито. Она лежит на кровати в состоянии полной безнадежности. В каморке, где ее держат, нет ничего, кроме кровати да стола с чашкой воды, накрытой поверх Библией. В печурке еле теплится огонь. За крохотным окошечком темнота. Дверь заперта, но она знает, что снаружи ее охраняют.

В ее памяти проносятся последние несколько недель, и ее пробивает дрожь. Большую часть времени она провела здесь под замком. Иногда ее выволакивали куда-то в другие помещения на допрос. Заставляли без остановки ходить туда-сюда, пока ноги под ней не подламывались от усталости. Почти не кормили, почти не давали спать. Осматривали ее тело в поисках ведьминых отметин. Угрожали пытками… Она знает, что они исполнят свои угрозы, когда она разрешится от бремени, они просто ждут. Среди них были мужчины, которых она знает, – местный судья и другие, с кем вместе она росла, – и мужчины, которых она не знает. В темных плащах и черных сапогах. На магию надежды нет. Она злилась, она плакала, она тряслась от страха, но все это давно уступило место отчаянию. Никого не заботит, что с ней будет. Но она не может не думать о том, какая судьба ждет младенца в ее чреве. Она прижимает ладонь к животу. Все ее существо пронзает острая любовь к этому нерожденному маленькому человечку и отчаянное желание защитить его. Это единственное, что поддерживает в ней жизнь.

Еще одно воспоминание. Воспоминание внутри воспоминания. Она, маленькая, вместе с сестрой забирается на яблони возле их семейного дома. Ханна старше, она может забраться выше. Ханна делает так, что яблоки сами плывут по воздуху к ней в руки, и она смеется, радуясь магии, и ловит их. По ночам они спят в одной постели, делятся друг с другом секретами, страшным шепотом рассказывают друг дружке сказки. Сказки про Черную Агнис, ведьму, которая, как говорят, подстерегает путников в окрестных лесах.

Живот у Элинор внезапно каменеет. Она вскрикивает, но какое-то движение позади отвлекает ее от боли. Дверь открывается, и в ее каморку кто-то входит. Сначала она думает, что это стражник, но потом пришедший подходит ближе.

– Ханна… – шепчет Элинор.

Следом за Ханной в каморку входит кто-то еще, какой-то размытый силуэт. Элинор не может различить, кто это.

– Кто вы? – спрашивает Элинор у тени, но ответа не получает.

Ханна подходит к ее постели:

– Элинор.

В душе Элинор вновь вспыхивает крохотная искорка ярости, но она слишком слаба, чтобы пошевельнуться.

– Что ты здесь делаешь? Ты обрекла меня на ад, сестра!

Ханна склоняет голову набок:

– Уж кто бы говорил. Ты увела моего жениха.

– Мне было шестнадцать! Шестнадцать! Я была молодая и глупая!

Еще одно воспоминание. Элинор целуется с мужчиной под яблоней. Его имя неотступно крутится в ее мозгу… Генри Меркель. Генри Меркель. Генри Меркель. Весь ее мир, вся ее жизнь были такими крошечными, но он… он может все это изменить. Он обручен с ее сестрой, но она хочет его, она нуждается в нем, и он тоже ее хочет. Его руки скользят по ее телу. Ее снедает зависть: Ханна умнее ее и магия дается ей лучше… ну почему он тоже должен достаться ей?

Лежа на постели в холодной комнатушке, Элинор пытается заглушить голос совести.

– Может, ты и была молодая и глупая, – цедит Ханна. – Но он достался тебе. Ты забрала его у меня, а я осталась ни с чем. Отвергнутая. Никому не нужная. Посмешище. Без будущего. Без перспектив. Я же говорила, что я вернусь. Я же говорила, что отомщу…

Воспоминание. Они в родительском доме. Ханна прижала Элинор к стенке, она кричит и плачет, в воздухе кружатся какие-то вещи, подхваченные вихрем ярости Ханны. Их мать визжит. Элинор страшно, что сестра ее убьет, но Ханна отпускает ее. Она говорит Элинор, что отыщет Черную Агнис, научится у нее самой темной магии, какая только существует на свете, и вернется, чтобы ее уничтожить. Она клянется в этом.

– Ты отомстила сполна, – хрипит Элинор, слабея. – Что еще ты можешь мне сделать? Я уже и так в тюрьме за колдовство. Меня отправят на костер. А его ты убила. Ты забрала его у меня…

Но все было еще хуже. Элинор смотрит на сестру, задаваясь вопросом, как той это удалось. Она не просто его убила. Она влюбила его в себя…

– Что, вспоминаешь, какими глазами он на меня смотрел? – Ханна, кажется, на грани того, чтобы истерически расхохотаться, на грани безумия. – Какое у него было лицо, когда я велела ему убить себя? И с какой готовностью он это сделал?

Элинор плачет от боли, вспоминая это: с какой любовью он смотрел на Ханну. Она отбила его обратно, прежде чем лишить жизни.

– Ты прибегла к магии! – визжит Элинор. – Это не была подлинная любовь!

– Еще как была. Подлиннее не бывает. Я сказала тебе, что отточу свою магию до совершенства… и я ее отточила. На всем свете нет ведьмы могущественнее меня. – На мгновение по лицу Ханны пробегает торжествующее выражение, но потом исчезает. Она оглядывается назад, на темную фигуру, затем вновь смотрит на Элинор. – Я намерена совершить еще один акт отмщения, сестра.

Ее взгляд перемещается на разбухший живот Элинор.

Элинор пронзает страх, затмевающий собой отчаяние. Она пытается сесть, но не может. Ее пригвождает к кровати магия намного сильнее ее собственной.

– Что ты задумала?

Голос у нее дрожит.

Второй силуэт выходит вперед и встает рядом с Ханной.

– Помогите мне! Пожалуйста! – кричит Элинор. – Кто вы? Почему вы в этом участвуете?

Пришелец берет Ханну за руку. Элинор уже визжит, но не может даже пошевельнуться. Она может лишь беспомощно смотреть, как Ханна кладет вторую руку ей на живот.

– Нет! Пожалуйста! Не надо! Ханна, если ты меня все еще хоть немного любишь…

Но Ханна не дает ей договорить.

Она вскидывает голову и разражается потоком слов, водопадом долго сдерживаемой ненависти…

– Я проклинаю тебя, сестра! Пусть наша боль живет снова и снова – Связанных лоном, дыханьем одним, сестер по крови свяжу любовью, дарованной им. Но смерть не ждет: одна из них непременно умрет!

Магия прорывает мир. Делает прореху в Завесе.

Элинор никогда не видела ничего подобного – эта магия могущественнее всякой магии, затмение, заслоняющее собой все остальное. Ее пронзает немыслимая, чудовищная боль – ее разрывает на части…

Когда Элинор приходит в себя, в ее каморке никого нет. Огонь погас. Ее рука тянется к животу. Она знает, что сделала Ханна, знает всем телом до самой последней косточки.

Живот сводит судорогой. Элинор кричит, в то время как все ее тело содрогается в мучительной схватке. Только не сейчас. Только не сейчас.

От боли у нее темнеет в глазах, но любовь сильнее.

Она выбирается из постели. К печурке. Бросает в топку еще одно полено. Магия все еще висит в воздухе. Элинор чувствует ее вокруг и внутри себя – впервые за долгое-долгое время. Она должна ею воспользоваться.

В ящике у кровати лежит старый ключ. Она не знает, от чего он. К замку от двери он не подходит. Она берет его, но тут все ее тело скручивает новая схватка, и Элинор падает на пол. Чтобы не кричать, она кусает губы. Она подползает к огню и острым краем ключа до крови царапает себе руку. Потом окропляет кровью ладонь и подносит ее к огню. Слова заклинания льются из нее сами собой. Главное – успеть до того, как ее скрутит очередная схватка. Голос ее дрожит, но в нем звучит сила. Сила, которой она никогда прежде не знала, порожденная ее любовью.

Она выдавливает капельку крови в огонь, и все ее тело вновь скручивает схватка, а огонь взвивается и рассыпает в стороны сноп полных магии искр. Элинор опускает голову. Она тяжело дышит, лоб ее покрыт испариной. Огонь гаснет. На углях лежит камешек. Раскаленный докрасна и сияющий. Элинор берет его в руки. Он такой горячий, что его невозможно держать, но Элинор не разжимает рук. Последним усилием воли она возвращается к кровати. Заклинание… она должна записать его… она должна его спрятать… Она тянется к Библии, лежащей на столе у кровати…

Воспоминание внезапно оборвалось, но Элинор осталась. Еще несколько мгновений Анна чувствовала ее боль, отчаяние и любовь, льющиеся сквозь рваные швы воспоминания, пульсирующие в венах. Эффи с ошеломленным видом прижимала руку к животу, как будто и она тоже чувствовала страдания Элинор. Заговорили они, только когда на горизонте уже появились первые предвестники рассвета.

– Это Ханна наложила проклятие, – сказала Анна. – Как Яга и говорила… его не может наложить кто угодно, только кто-то, кто связан с жертвой любовью. Ее родная сестра.

– Но там был кто-то еще, – прошипела Эффи. – Кто-то помог Ханне наложить его.

Анна медленно кивнула, пытаясь восстановить все подробности воспоминания. На фоне маячила размытая фигура, которая выступила вперед и взяла Ханну за руку.

– Думаешь, Элинор видела его или ее? Или это только мы видели фигуру размытой?

Эффи сузила глаза:

– Возможно, с воспоминанием поработали.

– Разве такое возможно?

– Кто-то же удалил содержимое книги Эверделлов. Кто-то, кто не хотел, чтобы мы раскопали проклятие… или узнали его или ее личность. И у меня есть очень большие подозрения относительно того, у кого хватило бы могущества все это проделать… Яга… Черная Агнис! И воспоминание подтверждает мою догадку… Ханна поклялась Элинор найти ее… а потом вернулась в сопровождении размытой фигуры и наложила на нее проклятие. Яга сказала, что не наводила проклятие, но что, если она помогала его навести? Маленькая языковая лазейка. Увертка.

– Но зачем тогда она подвела нас к этому воспоминанию, если оно о ней самой?

– Затем, что ей нравится водить нас за нос. Заманивать глубже в хаос проклятия, которое мы никогда не сможем разгадать.

– Еще как сможем, – отрезала Анна. – У нас нет другого выхода. Этот человек, будь то Яга или кто-то еще, может оказаться ключом к разгадке – тем самым другим способом, который мы ищем. Аттис хочет жить, и мы должны сделать так, чтобы он жил.

На Анну вновь нахлынула Элинор, та любовь, что двигала ею. Свирепая и отважная. Чистая и всеобъемлющая. Несколько капель крови… камень, сгустившийся в огне, темно-красного цвета…

– Этот камень образовался из ее крови… – прошептала Анна ошеломленно. – Проклятие может снять только кровь того, кто его наложил. Возможно, поскольку Элинор с Ханной были сестрами, кровь Элинор тоже должна была сработать. Она сделала из своей крови камень – тот самый, благодаря которому четыреста лет спустя на свет появился Аттис. Его кровь – это ее кровь.

Эффи подняла на Анну глаза и поморщилась:

– Как Ханна могла проклясть свою родную сестру? Она уже и так убила ее мужа…

Эффи осеклась. Глаза у нее расширились.

– Что такое?

Эффи поднялась.

– Ханна сказала, что, прежде чем убить мужа Элинор, она заставила его влюбиться в нее. Влюбиться в нее. И в признании Элинор… там были упоминания о том, что какая-то ведьма бегала по городу, заставляя мужчин влюбляться в нее. Люди обвинили Элинор, но это была Ханна.

Анна двинулась за Эффи.

Та обернулась к ней:

– Пророчество…

– Когда охотники возвысятся снова, проклятая ведьма сотворит любовное заклятие, которое навлечет погибель на всех и вся, – пробормотала Анна.

Теперь глаза у Эффи расширились настолько, что вбирали в себя все небо, отражая красные отблески рассвета.

– Ханна утверждала, что она самая могущественная ведьма на свете. А что, если она могла наводить любовные чары? Что, если эта способность у нас в роду? В нас?

Анна попыталась переварить ее слова.

– Мы выяснили, что наш магический язык – это эмоции, – не сдавалась Эффи. – Любовные чары тоже входят в эту категорию. Возможно, они могут быть нашим заклинанием силы – нашим зерном! Нашим зерном.

– Если это так… – слабым голосом произнесла Анна, – то это означает, что в пророчестве говорится об одной из нас – проклятой ведьме, которая может наводить любовные чары.

– И каковы шансы? Это не случайное совпадение! Это судьба! Рука самой Богини указывает на нас!

Эффи запрокинула голову к небу.

Анна не могла отрицать, что все звезды сходились, образуя зловещее созвездие, – но там, где Эффи видела лишь их блеск, Анна видела их тени.

– Если в нем в самом деле говорится об одной из нас, – сказала Анна, – нам грозит еще большая опасность, чем мы думали. Если БППКП охотится за проклятыми ведьмами из-за пророчества… значит мы и есть их мишень.

Эффи, кажется, ее даже не слышала. Она подошла к краю крыши.

– Я всегда знала, что мы станем могущественными, но чтобы настолько… любовное заклятие – одно из изначальных заклятий Богини…

– Селена говорит, подобная магия давным-давно утрачена.

– Больше нет. Она в нас, Анна. В нас.

Анна подошла к сестре, пытаясь спустить ее с небес обратно на землю:

– Мы не знаем этого наверняка. Если любовное заклятие у нас в роду, то, признаю, пророчество закрывает несколько… весьма пугающих пунктов. Но мы не знаем ни как работают пророчества, ни можно ли ему верить, ни что оно означает, если вообще что-то означает. Нам сейчас нельзя упускать из виду нашу главную цель – покончить с проклятием. Чем скорее это будет сделано, тем в большей безопасности мы будем. Если охотники проведают об этом, мы станем для них врагом номер один. Пожалуй, возвращаться в школу и впрямь не слишком хорошая идея…

– Мы только что спустились в Хад и благополучно вернулись оттуда, а ты хочешь бежать? – Эффи наконец-то повернулась к ней. Взгляд ее выдавал лихорадочную работу мысли. – Давай не будем себя недооценивать. Пророчество наводит на мысль, что мы куда могущественнее охотников.

Анна хотела возразить сестре, но ей помешало чувство вины. Она обвинила Эффи в том, что это она навела заклинание истерии, но та все равно пошла в Хад вместе с ней. Возможно, чтобы все это сработало, им нужно наконец начать верить друг другу.