У каждого из нас есть свой личный Хад.

Анна никогда не думала, что ей придется еще раз воспользоваться железной дорогой «Некрополис», однако же вместе с Эффи и Азраилом сходила с поезда в безвременную мглу «Вороньего ряда» – станции, которой не должно было существовать, и тем не менее она четко значилась на карте метро перед ней, отмеченная размытым значком в виде черепа и скрещенных костей на стене.

– Я сделал все, что было в моих силах, – сказал Азраил. – Враноязыкие призвали вас.

– Что-что, а призывать они любят, – фыркнула Эффи.

Азраил с непроницаемым видом сморгнул. Кажется, практикуемый Эффи в их с Азраилом отношениях метод кнута и пряника начинал давать сбои.

Он повел их по старым туннелям и заброшенным лестницам, через зал со спящими гробами, пока наконец они не добрались до леденящего холода перекрестка в сердце штаб-квартиры ведьм Хада. Вокруг монументального стола сидели несколько ведьм. На этот раз не было ни угощения, ни веселья, лишь мрачные лица и отстраненные взгляды.

В центре, больше похожий на кучку костей, восседал в своем инвалидном кресле древний представитель, которого они помнили по Хеллоуину. Вид у него был такой, как будто он с того раза даже не шелохнулся. С одной стороны от него сидела Мор, с другой – малыш Феликс.

Мор поднялась:

– Азраил утверждает, что у вас к нам крайне важное и неотложное дело.

– Да, – кивнула Анна, выступая вперед. – Мы желаем спуститься в Хад, чтобы лично положить конец заклинанию истерии.

На лице Мор, выражение которого изменялось крайне редко, если не считать легчайшей поверхностной ряби, отразилось потрясение. Видеть это было приятно.

Выражения лиц остальных ведьм Хада варьировали между равными по интенсивности потрясением, раздражением, гневом… кое-кто даже засмеялся.

– Если только кто-то из вас не изъявит желание отправиться туда вместо нас? – поддела Эффи. – Мы готовы рассмотреть предложения.

Это стерло усмешки с их лиц.

Мор вновь овладела собой:

– Вы это серьезно?

– Более чем, – отозвалась Анна, продолжая смотреть в глаза Мор.

– Вы первые из числа не ведьм Хада, кто обратился к нам с такой просьбой. Так попросту это не делается.

– Мы не хотим туда спускаться. Для нас это вовсе не какая-то магическая увеселительная прогулка или прихоть. Мы намерены положить конец заклинанию истерии. Этого духа нужно связать, иначе будут новые жертвы.

Мор выгнула свою длинную шею:

– Вы же знаете, что путешествиям в Хад предшествуют десятилетия подготовки – сложные очистительные ритуалы, психологическая подготовка и тренировка, эмоциональное укрепление. Это не игрушки, а необходимость, ибо Хад безжалостен к душам.

– Я знаю, – отозвалась Анна с той же серьезностью. – Но Хад все это время звал меня, и, думаю, вы сами знаете это, вы сами это видели. Моя магия несет в себе тень смерти. Мне постоянно снятся вороны, язык мертвых шепчет мне, снега Хада манят меня.

Ведьмы Хада вновь принялись вполголоса переговариваться.

– Вы ничего не теряете, это наш выбор, наш риск. Ну, что скажете?

Послышался скрип – не то кресла, не то костей, Анна не поняла. Старик пошевелился. Поднял глаза. Они оказались белыми, как мрамор, незрячими – и всевидящими. Реакция на его движение оказалась неожиданной: все нестройно заахали, потом за столом воцарилось глубокое почтительное молчание. Мор отступила на шаг назад.

Медленно, все так же скрипя и потрескивая, он поднял руку и с усилием наставил артритный палец на Анну. Так, должно быть, выглядела сама смерть. Губы его дернулись. Вернее, губ у него не было, они так усохли, что превратились в тоненькую сморщенную щель, которая, кажется, не размыкалась вот уже несколько столетий. Он что, собрался заговорить? Анна не смела вздохнуть, страшась, что от ее дыхания он может рассыпаться в прах. Его рот раскрылся. Анне показалось, что его словам предшествовало крохотное облачко пыли.

– Нет, – просипел он. Потом сделал глубокий дребезжащий и свистящий вдох, словно поезд, прибывающий на платформу линии «Некрополис». – Мы… не… вмешиваемся в… заботы живых.

Его палец опустился, а губы вновь собрались в тонкую ниточку. Его слово было сказано. Мор сцепила пальцы и опустила голову.

– Вам-то легко говорить, вы сами уже одной ногой на том свете! – крикнула Эффи.

– Эффи, – одернула ее Мор. – Элифас прожил больше жизней, чем все мы, вместе взятые. Он настолько же мудр, насколько ты безрассудна, и он сказал свое слово.

– Вы должны пропустить нас! – потребовала Анна. – Должны!

– Мы никому ничего не должны. Азраил, будь добр, проводи наших гостий к выходу.

Шагая вместе с Эффи вслед за ним по извилистым туннелям обратно, Анна думала о том, что должна бы испытывать облегчение, но облегчения не было. Было лишь жгучее чувство досады и глубокая опустошенность при мысли о том, что их лишили единственного шанса остановить события, шестеренки которых уже были приведены в движение. Заботы живых были единственным, что имело для нее значение. Будь проклят этот Элифас со всей его мудростью!

– Я же говорил, что вряд ли получится, – произнес Азраил. – Я был очень удивлен, что они вообще согласились с вами встретиться. Думаю, это Мор все устроила.

– Ну и что толку, если все равно ничего не вышло? – бросила Эффи раздраженно. – Чтоб им всем там икалось!

Они все еще продолжали переругиваться, когда из мрака вдруг протянулась рука и схватила Анну за запястье.

Анна завизжала. Из темноты появилась Мор, распрямившись во весь свой внушительный рост.

Эффи стремительно обернулась:

– Что ты тут делаешь?

– Я отведу вас, – объявила Мор едва различимым голосом. – Я готова сопровождать вас на пути в Нижний мир.

– Серьезно?

Анну так и подмывало задушить Мор в объятиях, но она сдержалась.

Азраил с ошарашенным видом уставился на Мор и только и нашелся что повторить за Анной:

– Серьезно?

Эффи же проявила подозрительность:

– Я думала, у вас тут всем заправляет Дедушка Смерть.

– Значит, ты плохо слушала. У нас нет главных, ибо перед лицом смерти все равны.

– Почему тогда ты не объявила о том, что готова помочь нам, в открытую?

Мор поджала губы, однако они успели дрогнуть в сухой улыбке.

– Я подумала, что разумнее не поднимать шум. Ну, вы все еще хотите отправиться в Хад или уже передумали?

Ее выражение стало серьезным.

– Не передумали, – отозвалась Анна.

– Тогда идемте.

Все еще не веря сама себе, Анна в сопровождении Эффи и Азраила двинулась за Мор, которая провела их по туннелю чуть дальше и остановилась перед боковой дверью.

– Это короткий путь ко входу в Нижний мир, – пояснила она.

– Всегда обожала короткие пути, – пробормотала Эффи.

Все слова инеем застыли у Анны на губах. Она чувствовала его впереди. Вход. В чем было дело? В леденящем холоде? В сгущающейся тьме? В воздухе, которым становилось все труднее дышать? Казалось, вся лишняя жизнь чем дальше, тем больше отсекается, точно ткань, с которой понемногу срезают все цвета и украшения, оставляя голую, почти просвечивающую основу. Анна чувствовала, что и сама теряет целостность, как будто от нее остается все меньше и меньше, как будто плоть сходит с нее слой за слоем, обнажая кости, а потом и от них остались лишь тонкие нити.

Они зашли в дверь, и Анна поняла, что они на месте. Последний туннель перекрестков. Его темнота пребывала в движении, испещренная снежным пунктиром, ни на миг не замирая, ни на миг не находя облегчения: все кривилось и изгибалось в сторону того, что выступало из тьмы впереди, – дерева. Его окружали тени. Когда они подошли ближе, тени превратились в лица: это была группа ведьм Хада, в том числе Юки с Феликсом. Дерево было белое.

Не белое. Костяное.

Ствол его был таким бледным и гладким, что казался почти прозрачным и в то же самое время производил ощущение чего-то плотного – устойчиво стоящего на земле, крепкого. Оно притягивало к себе снежинки и их. Ветви у него были жесткие, листья черные, а яблоки еще чернее. Оно стояло – такое неподвижное, словно ни разу не чувствовало ветра, такое мертвенно-белое, словно на него ни разу не падал солнечный луч.

К ним подбежала Юки и, обняв обеих, крепко прижала к себе. Потом отстранилась:

– Вы отважнее самых лучших из нас.

– Спасибо, Юки.

Анна сжала ее локоть.

Эффи огляделась по сторонам:

– Но… где же вход? Я думала, вы привратники. Разве это не означает, что где-то должно быть что-то вроде врат? Это на дереве? Или под ним?

– Входа нет, – отозвалась Мор. – Дерево – это символ. Мы проводим вокруг него особый ритуал – ритуал, который поможет вам отпустить этот мир и отправиться в путешествие в тот мир, что лежит внизу, внутри.

– Я не понимаю.

– Когда тебе снятся сны, куда ты отправляешься? Астральные ведьмы сказали бы, что ты переносишься в другое измерение, и тем не менее это измерение неотделимо от тебя самого. Вот и с Хадом точно так же. Это место и в то же самое время не место. Оно лежит вне нас и внутри нас. Ваш разум найдет способ осмыслить это, но не обманывайтесь – оно вполне реально, чтобы причинить вам боль, сломать вас. Не нужно даже умирать, чтобы навеки заблудиться в нем.

– Ничего себе. Это надо указывать в инструкции по применению, – сострила Эффи, но голос у нее дрожал.

– Мы вплетем слова из заклинания высвобождения в ваш ритуал и попросим, чтобы ваше путешествие привело вас к духу, которого вы ищете, – к духу, который ответственен за истерию. Но когда вы вступите в Хад, держите в уме это намерение. Чтобы связать духа, вы должны узнать его имя. А для этого вам нужно говорить на языке мертвых. Чтобы научиться языку мертвых, вам нужно будет пройти через Хад.

– Что-то как-то многовато препятствий.

– Путешествие, которое вам предстоит, будет долгим и трудным. Если мы почувствуем, что все… идет не по плану, мы можем попытаться вернуть вас, но это не всегда удается. Как вам известно, некоторые возвращаются сломанными или не возвращаются вовсе. Лучше будет, если вы сами найдете путь наружу.

– И это все? – Эффи обвела взглядом ведьм Хада, потом вновь посмотрела на Мор. – Больше никаких советов не будет? Расскажи нам, как выбраться оттуда? Ты же побывала там.

Глаза Мор замерцали, как снег.

– Мой Хад не будет вашим Хадом. Мои тени – не ваши тени. Вам придется пройти семь испытаний страхом. Хад будет пытаться сломить вас, расплести по ниточкам все то, что составляет вашу личность. Вы должны найти способ сохранить себя.

Анна пыталась осмыслить слова Мор, но ее разум был уже настолько затуманен ужасом, что она с трудом соображала. Дерево, несмотря на полную свою неподвижность, казалось, разрывало самый воздух вокруг них, открывая крошечные разрезы в иной мир. Готова ли она? Хад звал ее, но и тетя тоже звала. Звала домой…

– Мы сможем пойти вместе? – спросила Анна.

Мор кивнула.

– Как Эффи сообщила нам, вы сестры, связанные кровью. Благодаря этому нам легче будет связать ваши пути, но мы не можем гарантировать, что они останутся связанными. Вы не обязаны это делать, – добавила она неожиданно.

– Обязаны. И причин тому больше чем одна…

Мор взглянула Анне в глаза с любопытством, которому не нужно знать все ответы.

Анна не отвела взгляд:

– Вода мертвых. Как мне получить воспоминание, которое я ищу?

Губы Мор сжались, но она все же ответила:

– Прежде чем набрать воды, просто произнеси вслух, кого или что ты ищешь.

– И все?

– И все. Найти нужное воспоминание – это далеко не самое сложное… – Мор многозначительно посмотрела на нее. – Ладно. Мы подготовим ритуал.

Она повернулась к остальным, и они начали свои молчаливые приготовления.

Анна обошла дерево кругом. Под ногами, расходясь в стороны от ствола по каменному полу, белели круги и символы – костяная печать с письменами языка мертвых. Анна приложила ладонь к стволу: кора была ледяной. Эффи тоже провела по ней пальцами, глядя на Анну с таким видом, как будто хотела сказать: «Во что мы с тобой ввязались?» Анна пыталась храбриться.

К ним подошел Азраил и знаками велел лечь перед деревом на пол.

– Спасибо тебе, Азраил. За все, – сказала Анна.

– Откуда ты знаешь, может, я просто пытаюсь избавиться от Эффи, пока она в очередной раз меня не бросила?

Анна застыла, но потом заметила, как его губы дрогнули в улыбке. На ее памяти это был первый раз, когда он шутил. По всей видимости, у него все-таки было чувство юмора, просто очень мрачное. Она вдруг обнаружила, что смеется перед вратами Хада.

Эффи тоже засмеялась и поцеловала его:

– До свидания, Азраил.

– До свидания, Эффи.

Азраил вернулся обратно к остальным ведьмам Хада, которые уже встали в круг вокруг дерева. В руках они держали маски. Анна уже видела такую маску… это была маска-невидимка. Выглядели они довольно пугающе – длинные и узкие, наполовину белые, наполовину черные, – но едва они оказались на лицах…

– Матушка драная Метелица, – срывающимся голосом произнесла Эффи.

Маски исчезли, а вместе с ними с лиц ведьм Хада наполовину исчезла плоть – половина лица живая, половина мертвая. Мор обернулась к ним, и почему-то это оказалось совсем не так пугающе, как Анна ожидала, как будто они наконец-то увидели истинную Мор, постоянно пребывающую где-то между двумя мирами.

– Спасибо, Мор, что веришь в нас.

– Вам нужна не моя вера, а своя собственная. – Она перевела взгляд с Анны на Эффи. – Помните, в Хаду вы не теряетесь, а теряете себя. Держитесь друг за друга.

Они легли на пол. Анна протянула руку и нащупала пальцы Эффи. К ее изумлению, они дрожали. Она сжала их, и сестры повернули головы друг к другу, лежа на полу в неведомом туннеле где-то под Лондоном – или где-то над Нижним миром, Анна не знала, где именно.

Эффи была такой же бледной, как костяное дерево. Она сглотнула:

– Ты готова?

– Нет, – отозвалась Анна. – А ты?

– Страх – это весело, помнишь? Давай умрем с музыкой.

– Вот почему я хотела, чтобы ты была рядом. Чтобы было кому нагнать ужаса.

– Всегда рада.

Они коротко улыбнулись друг другу, а потом Мор заговорила на языке мертвых, и их улыбки угасли.

Ритуал начался.

Анне хотелось завизжать, но было уже слишком поздно. Магия включилась так внезапно и с такой силой, что их пригвоздило к полу. Это было хуже, чем все эпизоды магии смерти, которые ей довелось пережить, вместе взятые. Каждое слово пронзало ее насквозь, выворачивая наизнанку. Все застыло в полной неподвижности: ведьмы Хада, дерево в вышине, их с Эффи замершие тела, руки, до сих пор цепляющиеся друг за друга, – мир же пребывал в движении, тая, как снег вокруг них. Они таяли, постепенно обращаясь в ничто…

А потом стали падать.

Они падали и падали, словно в бездонный колодец.

Падали.

Падали в темноту.

Вверх или вниз?

Анна не знала.

Она протянула руки, пытаясь за что-нибудь ухватиться, но не было ничего, никакой опоры, лишь отчаянный страх, что она будет падать вечно. Не сможет остановиться.

Они падали.

Падали.

Время исчезло.

Части ее отлетели прочь, точно вырванные из книги страницы.

Они падали.

Летели.

Не осталось ничего, за что можно было бы держаться…

А потом наступил конец.

Конец времени? Конец мира? Конец ее, Анны? Она не могла отделить одно от другого.

Она хватала ртом воздух, ее тело содрогалось в конвульсиях, словно во второй раз рождаясь на свет. Она ничего не чувствовала – не чувствовала даже саму себя, она вообще не была уверена в том, что она есть. Она раскрыла глаза и увидела Эффи. Эффи была рядом. Глаза у нее были закрыты, но лихорадочно двигались под веками.

Они все еще падали.

Анна схватила Эффи за руку, и та с криком очнулась и выдернула пальцы. Глаза ее походили на черные дыры. Анна никогда не видела на ее лице выражение такого ужаса…

– Эффи, я здесь, – прохрипела Анна.

Эффи повернула голову, видя ее и не видя.

– Анна, – прошептала она вопросительно.

– Да, это я. – Я Анна. Эта мысль казалась странной. – Я здесь.

Они уселись, и Анна мало-помалу вновь начала ощущать свое тело, как будто оно оттаивало, однако теперь оно казалось каким-то другим. Неопределенным, как будто у него не было больше четких границ, они стали размытыми…

– Где это? – вырвалось у Эффи.

Они по-прежнему находились у костяного дерева, со всех сторон окруженные темнотой, однако, как только они медленно поднялись на ноги, Анна понемногу начала различать в этой темноте и другие тени. Они были в другом месте. Тени были резкие и угловатые, льдисто-белые. Другие костяные деревья. Бесцветные стволы и черные гнилые лохмотья вместо листьев.

– Костяной лес… – прошептала Анна.

Слова ее повисли в воздухе: он был слишком неподвижным, чтобы звук мог разноситься свободно. Лесного запаха тоже не было, да и вообще никакого запаха не было; ее дыхание не стыло облаком в воздухе, ее руки не отбрасывали тени. Она поднесла их к лицу и увидела, что пальцы у нее размытые, призрачные, без папиллярного рисунка на кончиках. И свет вокруг тоже был странным: ни дневной, ни ночной, какая-то зыбкая невыразительная серость, испещренная снежинками – крохотными хлопьями и чешуйками… Они никуда не падали, а висели в воздухе и колыхались туда-сюда. В этой серости сложно было что-либо различить, сложно понять, что она скрывает. Здесь вообще все чувства казались какими-то притушенными, приглушенными.

В волосах Эффи запутались снежинки.

– Куда нам идти?

– Не знаю…

Девушка из сказки тоже сначала очутилась в Костяном лесу.

– Я думала, ты знаешь, зачем ты сюда пришла?

– Я знаю, что нам нужно двигаться, – отозвалась Анна, стараясь говорить уверенно. – Что мы должны двигаться, несмотря ни на что.

Анна вытащила катушку с лунной нитью. Она по-прежнему горела ярким светом, еще более ярким в этом бесцветном мире. Прикрепив катушку к поясу, Анна отмотала кусок нити такой длины, что ее серебряный кончик, мерцая, тянулся за ней по полу, и они двинулись в путь. Шаг за шагом. Под ногами у них что-то хрустело, но следов тоже не оставалось.

Лес не расступался, наоборот, становился все гуще, все непроходимее, все безжалостней: огромные хвойные деревья с дрожащими иголками; купы орешника с колючими ветвями, траурно чернеющие узловатые тисы, поваленные трухлявые стволы дубов, корявые кусты ежевики – и корни, вездесущие корни, вспучивающие землю у них под ногами, расходящиеся во все стороны от стволов и гниющих ветвей, тонкие, точно костяные волокна. И нигде ни намека на тень. И нескончаемый снег. Ощущение медленно надвигающегося удушья – здесь не живут, здесь умирают. Не дающее покоя Анне ощущение, что стоит им только замедлить шаг, как они сами очень скоро станут такими же неподвижными оболочками, как и все деревья вокруг.

Эффи запнулась о корень, и ветка стегнула ее по ноге, пропоров кожу. Яркой вспышкой брызнула красная кровь.

Анна упала на колени рядом с ней:

– С тобой все в порядке?

– Не знаю. – Эффи внимательно осмотрела порез. – Я ничего не чувствую.

Анна тоже взглянула на рану: выглядела она не слишком глубокой.

– Ты можешь идти дальше?

Эффи кивнула, косясь на изломанные стволы вокруг:

– Я здесь не останусь.

Они двинулись дальше, уже осторожнее, понимая, что, хотя лес и кажется спящим, он более чем способен разорвать их на куски.

– Сколько нам еще идти? – спросила Эффи.

Анна не знала, что ответить: время утратило всякий смысл, – но потом она заметила фрагмент старой бетонной стены, вплетенный в ствол тиса. Она указала на него, и глаза Эффи расширились. В следующем стволе обнаружилась ржавая железнодорожная рельса. Потом еще фрагмент стены. Пустая жестянка из-под колы. Обломок строительных лесов. Половина каменной арки. Стол, заставленный кофейными чашками. Дорожный знак «стоп». Здание…

Сквозь лес начинал проступать город, нарастая на нем, подобно живой ткани на кости. Земля под ногами постепенно уплотнилась и превратилась в асфальт, сквозь который там и сям все еще пробивались древесные корни и стволы. Перед ними протянулась дорога, по обеим сторонам которой высились здания, сменившие исполинские хвойники. Внезапно из зарослей впереди вырвался красный автобус. Они поспешно отскочили на тротуар. Появились люди, текущие мимо них неразличимой массой.

Лондон.

Это был Лондон.

Теперь людей стало больше – и машин с автобусами, и черными такси тоже. Анна узнала величественные здания вокруг – белокаменные, нарядные, украшенные колоннами и призывно сияющие витринами магазинов. Впереди показался большой перекресток со светофорами, указывающими во все стороны. Они моргали так быстро, что это сбивало с толку. Со всех четырех сторон горели вывески метро и вели вниз лестницы.

Эффи оглянулась по сторонам:

– Оксфорд-серкус. Это Оксфорд-серкус…

Это в самом деле была Оксфорд-серкус, и в то же время это была не она. Там и сям все еще возвышались деревья: одно росло прямо сквозь асфальт на проезжей части, другое оплетало какое-то здание сбоку. И атмосфера была не лондонская: цвета слишком блеклые, звуки слишком приглушенные, словно это была выцветшая репродукция города или абрис, проступающий сквозь кальку. В небе с обеих сторон висело по полумесяцу: один черный, другой белый.

Люди, впрочем, выглядели вполне реальными, даже занятыми своими делами. Мать, ведущая за руку ребенка. Мужчина в деловом костюме, возбужденно жестикулирующий во время разговора по телефону. Женщина, остановившаяся поглазеть перед витриной магазина – хотя она была совершенно пуста, если не считать раздетого манекена, взиравшего на нее в ответ. Медленное людское море, спускающееся по лестницам в метро. В воздухе появилась стая воронов. Они спикировали над головами людей и устремились в подземный вестибюль.

– А теперь куда? – пробормотала Эффи.

Анна задумалась, напрягла память: в сказке девушка вышла из леса на поляну, к замку, окруженному… рвом.

– Мы идем к реке. – Она указала на Риджент-стрит, которая вела на юг, в сторону Темзы.

Эффи неуверенно кивнула. Они зашагали по улице, пряча лицо от метели, которая гуляла, запертая между внушительными зданиями по обеим сторонам.

Шаг за шагом.

Анна пыталась смотреть вперед, но это было сложно… Слишком много было вокруг вещей, которые царапали и выбивали из равновесия: костяные деревья, все еще попадавшиеся там и сям; пустые все до единой витрины; пляшущие буквы на указателях, складывающиеся в бессмысленные слова; голуби, кругами бродившие по тротуарам. Мимо проехала карета… но морда у лошади, которая ее тянула, с одной стороны была мертвая, обнажавшая великолепный череп. И люди вокруг… теперь Анна это видела… Они тоже были не такие – да, все они целеустремленно куда-то шли, но их выдавали глаза: слишком неподвижные, слишком пустые.

Бездомный с картонкой на груди тянул к ней руку. Какой-то мужчина в красной телефонной будке внимательно смотрел на них сквозь стекло. Они прошли мимо лотка зеленщика, на котором высились груды гниющих фруктов. Мимо людного паба, из окон которого, приклеившись к стеклам, смотрели люди. Мимо девочки, которая прыгала через трещины на асфальте. С неба упала женщина и приземлилась на тротуаре прямо перед Анной. Та с беззвучным криком бросилась к ней, но женщина уже исчезла.

– Анна…

Эффи указала наверх. Та самая женщина стояла на карнизе крыши высокого здания прямо над ними. Она упала снова. Исчезла. Упала снова. Исчезла. Упала снова.

Они некоторое время безмолвно смотрели на это, потом пошли дальше. Каждый последующий шаг давался тяжелее предыдущего.

Еще один шаг…

Анна была уверена, что они уже должны быть у реки, но улицы казались бесконечными, а все вокруг терялось в снежной мгле. Они свернули на другую улицу – белокаменные здания, нарядные, украшенные колоннами и призывно сияющие витринами магазинов.

– Оксфорд-серкус, – объявила Эффи.

Они вернулись на тот же перекресток, с которого начали свой путь.

Анна огляделась по сторонам. Толпы вокруг стали оживленнее, протискиваясь мимо нее, чтобы спуститься на станцию. Она с трудом выбралась из гущи человеческих тел.

– Но как? Мы шли к реке…

Плачущая девочка тянула за собой мать. Мужчина лихорадочно жестикулировал, разговаривая с кем-то по телефону. Женщина завернула в магазин и вышла оттуда, немедленно развернулась и снова зашла обратно. Анна пригляделась внимательнее к людям, спускавшимся в метро, – это были те же самые люди, которые поднимались по лестнице с другой стороны…

Все застряли. Все находились в ловушке.

– Мы продолжим идти…

Анна пыталась держаться за собственные слова, гадая, день сейчас или ночь: понять было трудно, серый болезненный свет не походил ни на то, ни на другое, а полумесяцы казались намертво приклеенными к небу. Само время, казалось, тоже застыло, пойманное в ловушку, вынужденное снова и снова кружить, как снежные вихри.

Сколько бы они ни шли, улицы так никуда их и не приводили, буквы на табличках с названиями больше не плясали, но постепенно превращались в письмена языка мертвых. Насмехались над ними. Бездомный тянул к ним руку. Одетый в черное официант кивал им. Мужчина в телефонной будке колотил кулаками по стеклу. Женщина снова и снова бросалась с крыши здания вниз. Девочка пыталась прыгать через трещины в асфальте, но они стали слишком широкими. Они с Эффи вновь прошли через Оксфорд-серкус. И еще раз, и еще. Каждый раз снова оказываясь на том же перекрестке.

Люди уже толпой валили по лестницам подземного перехода, толкаясь, давя друг друга. Женщина смотрела на манекен в витрине магазина, но ее лицо стало таким же пустым, как и его лицо.

– Мы продолжим идти, – сказала Анна.

Ее ли вообще это был голос?

Мужчина с телефоном схватил Анну за плечи и принялся кричать на нее, хотя она не слышала ни слова из того, что он кричал. Это на мгновение вывело ее из апатии.

Нет.

Они не могут продолжать идти, когда в этом нет никакого смысла.

– Мы потерялись, да? – слабым голосом произнесла Эффи.

Потерялись.

Анна силилась вспомнить, где находится, уцепиться хоть за что-нибудь, но держаться было не за что. Хад был скользким, как лед. Это все не по-настоящему. Это все не по-настоящему. Белые лошади – половина нормальная, половина костяная – мелькали в потоке транспорта, пугающе реальные, мотая головой и перебирая монструозными челюстями. Толпы куда-то спешили, только теперь это уже были скорее не люди, а тени…

Анна подняла глаза, и в небе мрачным вихрем перьев снова промелькнули вороны. Они спикировали вниз и исчезли в подземном переходе.

В мозгу у Анны что-то щелкнуло. В сказке девушка последовала за воронами в лес и они вывели ее к замку. Чтобы подняться, нужно спуститься…

– Нам нужно идти за воронами! – закричала она.

– Что?

– НАМ НУЖНО ИДТИ ЗА ВОРОНАМИ!

– Что? Туда, вниз? – Эффи повернулась ко входу в метро. Ее черты были едва различимы сквозь метель. – Спускаться в подземелье в Нижнем мире – хорошая ли это идея?

– Возможно, не очень.

Они переглянулись, подошли ближе друг к другу, а потом с молчаливого взаимного согласия влились в толпу. Их очень быстро оттеснили в разные стороны… Масса призрачных полулюдей-полутеней подхватила Анну и, сжимая ее и толкая в разные стороны, понесла за собой вниз по лестнице. Ее охватило паническое чувство клаустрофобии: она понимала, что, если она споткнется, они не остановятся и попросту затопчут ее… Однако же едва она достигла последней ступеньки, как толпа сама собой рассосалась. Они с Эффи вдвоем стояли посреди пустого вестибюля станции метро «Оксфорд-серкус». На больших часах, показывавших время, две стрелки двигались в противоположных направлениях. Турникеты были открыты. Наверху по-прежнему шел снег.

Мимо промчалась стая воронов и, пролетев над турникетами, начала быстро спускаться.

Анна посмотрела на Эффи и сглотнула:

– Наверное, надо сесть в поезд.

Эскалаторы ехали во тьму. Совершенно бесшумно. Они с Эффи спустились на платформу, но на электронном табло вместо времени прибытия следующего поезда мерцали лишь письмена языка мертвых. Стену украшали череп и кости, на сей раз не размытые, а яркие, четкие, а под ними была карта метро. Анна провела по ней пальцами. Черно-белые линии сплетались и вновь расходились, закольцовываясь снова и снова, связываясь в узел, из которого было не сбежать.

– Надо было ехать на автобусе, – пробормотала Эффи.

Из туннеля донесся низкий рокот. В следующий миг на станцию ворвался поезд, бешено мигая огнями и высекая колесами искры. Все вагоны были пусты, за исключением одного, в котором бесновалось море воронов, черная клубящаяся туча, ураган крыльев, пойманный в перекрестьях слепящих вспышек.

Двери открылись, и Анна с Эффи переглянулись. Непросто было сесть в поезд, не будучи уверенными, что когда-нибудь сойдешь с него снова. Они все же вошли, и двери, лязгнув, захлопнулись. Поезд сорвался с места с той же стремительностью, с какой подлетел к платформе, и нырнул в темный туннель. Вагон так трясло и болтало, что Анну с Эффи разбросало в разные стороны. Поезд несся вперед. Очень быстро. Слишком быстро. Анна вцепилась в поручень. Эффи обеими руками держалась за сиденье. На лице ее застыло выражение абсолютного ужаса, и Анна вдруг поняла почему: теперь на путях был один вагон. Ни поезда. Ни машиниста. Они набирали ход. Вспыхнули огни, и Анна потеряла Эффи из виду.

– Эффи! – Она лихорадочно завертела головой, но поезд на полной скорости повернул, и Анну швырнуло на пол.

Она с трудом поднялась на ноги. Не было слышно ничего, кроме визга металла, пронзительного карканья воронов и смеха, смеха…

Огни заморгали, и из черноты за окном вагона на нее уставилась тетя. Она была повсюду, она заливалась смехом, а темнота за окном проносилась мимо слишком быстро, чтобы Анна успела что-то в ней различить. Поезд резко дернулся, и Анна вновь полетела на пол, больно ударившись головой о сиденья. Вернее, боль была, но Анна ее не чувствовала. По лбу, заливая глаз, что-то потекло. Она подползла к поручню и, свернувшись вокруг калачиком, зажмурилась и принялась твердить вслух свое имя. Анна. Анна. Анна.

Поезд резко затормозил. Послышался звук открывающихся дверей.

Кто-то звал ее:

– Анна! Анна!

Она отлепилась от поручня и кое-как поднялась на ноги. На платформе стояла Эффи, протягивая к ней руку:

– Быстрее!

Их пальцы переплелись. Эффи рывком выдернула ее из поезда и принялась лихорадочно оглядывать ее лицо:

– Ты вся в крови.

– Я упала.

Анна протерла залитые кровью глаза.

Они кое-как добрели до скамейки, и Эффи внимательно оглядела Анну с ног до головы.

– Мы же могли погибнуть здесь, правда? – произнесла она таким тоном, как будто до нее только что начало доходить, что все это не игра.

– Нам надо идти, – только и смогла выдавить из себя Анна.

Они бросились бежать по платформе, взлетели по эскалатору, выскочили в вестибюль и вновь вынырнули в серую мглу. Анна с неизмеримым облегчением поняла, что это не Оксфорд-серкус. Перед ними высились характерные очертания Лондонского Тауэра.

Как девушка из сказки, которая вышла к огромному замку…

Анна подошла к ограде:

– Ура. Мы на месте.

– Тауэр? – выдохнула Эффи. В вышине кружили вороны. Круг за кругом, снова и снова. – Пожалуй, все сходится.

– Источник истерии, – прошептала Анна, и внезапно все то, чего она не могла понять, встало на свои места.

– А это что такое? – ахнула Эффи.

Тауэр был окружен не улицами и садами, как в Лондоне, который они знали, а… чернотой… такой непроницаемой, что она напоминала какой-то камень… оникс. Чернота слабо заблестела, заколыхалась и тем выдала себя.

– Это вода, – произнесла Анна, и во рту у нее внезапно пересохло. Вот он, ров вокруг замка.

Они по ступенькам спустились на улицу и направились к Тауэру. В городе царила мертвая тишина. Нигде не было ни людей, ни машин. Анна различила в серой мгле реку: в настоящем Лондоне Темза текла под Тауэрским мостом и вдоль Тауэра, здесь же, в Хаду, она окружала и сам Тауэр, превращая его в остров, как это и было когда-то в прошлом. Замок и ров вокруг него. Зубчатые стены Тауэра вздымались над черной водой, разномастные постройки и башни казались куда более великанскими, куда более брутальными, чем это было в реальном мире. Шпили целились в темную и в светлую луну, а вороны кружили в вышине, словно весь этот год пытались сказать ей, что это то самое место, куда ей нужно.

Когда они подошли ближе, Анна различила собравшиеся вокруг рва призрачные фигуры людей. Одни пили воду, другие топтались на берегу словно в каком-то ступоре, третьи смотрели в воду с каким-то совершенно потерянным видом.

– Река мертвых, – произнесла Анна. – В ней текут воспоминания всех, кто умер…

– Воспоминания, – повторила за ней Эффи, как будто это слово было ей незнакомо.

Анна поняла. Воспоминания здесь тоже были какими-то другими, их трудно было удерживать в памяти, как будто все, что случилось в их жизнях прежде, было не вполне реальным, и тем не менее воспоминания об этом были болезненными – как отголоски эха со стеклянными краями.

Анна. Я – Анна Эверделл.

Они подошли к единственному подъемному мосту и, перейдя его, двинулись по берегу по направлению ко рву и призрачным фигурам. Чем ближе они подходили, тем их становилось больше. В воздухе висело ощущение обреченности. Во рту у Анны пересохло.

Она вытащила наперсток.

– Что бы ни случилось, ни в коем случае не пей воду ни здесь, ни в Хаду.

Девушка из сказки удержалась, не стала пить. А вот в легенде, которую рассказал ей Аттис, ворон, посланный Богиней, сделал глоток и не смог больше остановиться…

Черная гладь воды была неподвижной и безмолвной, как мертвец. Анна присела на корточки между призрачными фигурами, пытаясь не обращать внимания на них и их физически ощутимое отчаяние. Она не отражалась в воде и теперь, когда она подошла к ней вплотную, обнаружила, что невозможно сказать, белая вода или черная. Она была и белая и черная одновременно – непостижимая темнота, мерцавшая костяной белизной: кости колыхались под ее поверхностью, точно зыбь.

Кости помнят.

Теперь сухость во рту распространилась на все тело Анны. У нее было такое чувство, что она не пила уже сто лет, и ее невыносимо тянуло сделать всего один глоточек… и все будет хорошо. Она сможет забыть. Забыть все на свете. Забыть бремя бытия Анной.

Она разлепила пересохшие губы:

– Я прошу о воспоминаниях Элинор Эверделл – об истоках нашего семейного проклятия и о том, как появилось заклинание-антидот.

С этими словами она опустила в черную воду наперсток – и не почувствовала ни тепла, ни холода. Всего один глоток…

Вода мерцала и мягко колыхалась над белыми костями, влекла и завораживала. Сулила желанное забвение. Анна слышала шепоты тысяч воспоминаний, расшивающих полотно времени. Шепоты манили ее ближе, ближе…

Она бросила наперсток в сумку, но не отошла. Вместо этого она опустила в реку вторую руку. Вода в горсти была прозрачной, как слеза. От жажды внутри у Анны все пересохло, пить хотелось до судорог.

Всего…

Один…

Глоток…

Она сама не осознавала, как близко вода была к ее губам, когда Эффи ударила ее по руке.

– Нет! – Вода расплескалась по траве. – Нельзя пить…

Эффи подошла ближе. Теперь ее взгляд тоже был прикован к воде, – казалось, она внимательно во что-то вслушивается…

Анна усилием воли заставила себя отойти от реки, глядя на призрачные фигуры, от которых не осталось ничего, кроме жажды и отчаяния.

– Идем. Быстро! – крикнула она Эффи.

Они взобрались по склону обратно и бросились к открытым воротам замка. Там, уже внутри, они привалились к древним каменным стенам, тяжело дыша.

До них донеслись чьи-то тяжелые шаги и звяканье ключей. Вскоре мимо прошествовала фигура в красном плаще, с массивной связкой ключей в руках, в сопровождении еще нескольких, облаченных в мундиры и высокие медвежьи шапки стражей Тауэра, передвигающихся строевым шагом. Они с лязгом захлопнули ворота за Анной и Эффи и заложили их внушительными засовами. Ключи вновь звякнули, потом заскрежетали, проворачиваясь в замочных скважинах.

– Церемония Ключей, – выдохнула Анна.

Стражники развернулись. Их призрачные лица под мохнатыми шапками были практически неразличимы. Они все тем же строевым шагом двинулись от ворот в сторону внутренних стен Тауэра, и Анна с Эффи поспешили за ними. Стражники прошли через следующие ворота и направились к Белой башне, которая возвышалась в центре замка. Там они закончили церемонию и строем двинулись туда, откуда пришли. На следующий круг.

Перед Анной с Эффи высилась исполинская Белая башня, неприступная и неприветливая, как любой замок из сказки. Над ней кружили вороны.

Анна впилась взглядом в Эффи, вспоминая, что там было в сказке.

– После того как мы войдем, оглядываться будет нельзя. Нужно идти дальше и нигде не задерживаться слишком надолго. Но главное – ни в коем случае не оглядываться. Поняла? Эффи, ты меня поняла?

Эффи кивнула. Как бы Анне хотелось, чтобы Эффи, по обыкновению, сострила в ответ или отпустила какую-нибудь непристойность, но ее, похоже, совершенно ошеломила нависавшая над ними башня. Они вместе переступили через порог.

На той стороне Эффи исчезла.

Анна стояла в одиночестве посреди длинного коридора, обшитого, как в школе Святого Олафа, деревянными панелями, в которых там и сям виднелись двери. Она принялась озираться по сторонам в поисках Эффи, выкрикивая ее имя, но ответом ей было лишь эхо. Где я?

Анна двинулась по коридору, дергая ручки дверей, но все они были заперты. В некоторые она даже пыталась барабанить кулаками.

– ЭФФИ! ГДЕ ТЫ?

Ответа не было, но до Анны донеслись какие-то звуки – приглушенный смех и возгласы. Она остановилась, заметив, что сквозь щель под одной из дверей пробивается свет, то и дело заслоняемый какими-то тенями, как будто мимо нее все время кто-то проходил. Анна бросилась к двери; шум торжества стал громче. До нее донесся запах жарящегося мяса и браги. Девушка из сказки тоже первым делом попала на… на пир.

Анна повернула ручку, и дверь открылась. Комнату озарял мерцающий свет огня в камине. Все эти драпировки, деревянные панели и колеблющиеся огоньки напомнили Анне комнату Демдайка в шатре на ярмарке, которую он превратил в зал в особняке. Только вместо письменного стола здесь был обеденный, ломившийся от роскошных яств, как тогда на вечеринке в честь Дня Всех Святых у ведьм Хада, а в торце стола сидел… Аттис. В неверном свете его кожа цвета сладкой карамели и его глаза – когда он поднял их на нее сквозь упавшие на лоб пряди темных волос – казались такими реальными. Пытливые и веселые, открытые и широко распахнутые ей навстречу, темные и светлые и всех промежуточных оттенков цвета.

Анна бросилась было к нему – и остановилась как вкопанная.

Он с любопытством улыбнулся, и впервые за многие то ли часы, то ли дни, или сколько там уже Анна находилась в Хаду, она испытала какое-то подобие эмоций – словно наконец-то выглянуло солнце и разогнало серую хмарь апатии.

– Анна…

Голос был его, низкий и игривый, с ноткой озорства.

– Аттис…

Он поднялся. На нем была одежда, в которой он обычно работал в кузнице, – белая футболка и мешковатые штаны. Аттис протянул ей руки, и она взяла их. Они обжигали.

– Я так долго тебя ждал, – произнес он, и крохотное пятнышко копоти на кончике его носа окончательно обезоружило Анну.

– Мне нужно идти.

– Нет. – Он стиснул ее запястья. – Останься. Смотри, сколько тут еды.

Он протянул руку и, взяв с блюда с малиной одну ягоду, игриво поднес ее ко рту, а потом провел ею по губам Анны. В нос ей ударил сладкий, сводящий с ума аромат: она и забыла, что такое запах, какой обольстительной силой он обладает. Анна впилась зубами в сочную ягоду, и рот ее наполнил вкус алого рассвета после долгой ночи. Его палец скользнул по краю ее губ. Он был вкуснее.

Аттис притянул ее к себе:

– Смотри, сколько тут еды.

– Ты уже это говорил.

– Я предпочел бы разговорам кое-что другое.

Его губы изогнулись – озорно, призывно.

Незримая сила притянула их друг к другу, словно никакое сопротивление больше было невозможно. Их жадные губы встретились. Малина и дым. Жар поцелуя разлился по всему ее телу, словно один из его заземляющих символов расплавился и наполнил все ее существо, чтобы вернуть ей возможность чувствовать.

– Можно устроиться на полу у камина, – предложил он низким чувственным голосом, и горло у Анны перехватило от желания.

– Мне нужно идти, – беспомощно повторила она.

Он прижал ее к стене, всем телом излучая возбуждение и угрозу:

– Я мог бы заставить тебя остаться…

Он снова поцеловал ее. Анна позволила его губам скользнуть по ее шее ниже, в то время как его руки путешествовали по ее телу…

Она оттолкнула его.

Он помрачнел, брови его изломились, пробивая ее защиту.

– Анна, пожалуйста…

Она юркнула мимо него, но он догнал ее у камина:

– Анна, прошу тебя, не уходи.

Она метнулась сначала в одну сторону, потом в другую, но он преградил ей дорогу к двери:

– Ты нужна мне. Ты нужна мне здесь.

Его голос искушал ее. Не слушай. Это все не по-настоящему, не по-настоящему…

Она собрала всю свою волю в кулак:

– Я должна идти, Аттис. – Она шагнула вперед, и он отступил. – Я должна идти.

– Анна…

Теперь она прижала его к стене:

– Не пытайся меня остановить.

Она приблизила к нему губы, чтобы обезоружить, но за мгновение до поцелуя выскочила за дверь под несущиеся вслед отчаянные мольбы:

– Анна, не бросай меня здесь одного, пожалуйста…

Дверь с грохотом захлопнулась, и Анна привалилась к ней, пытаясь вспомнить, как дышать.

Не по-настоящему.

Она не знала, сколько стояла так, слушая его мольбы из-за двери, страшась того, что случится, если она уйдет, но еще больше страшась того, что случится, если она вернется. Ее тело снова растворялось, таяло по краям.

Она двинулась дальше, мимо бесконечных дверей, пока не заметила свет, пробивающийся сквозь щель еще под одной из них. Она повернула ручку и вошла.

Свет был настолько ярким, что ее глазам потребовалось время, чтобы к нему привыкнуть. Она очутилась под открытым небом, на бескрайнем кладбище, где была похоронена тетя. Снег укрывал землю толстым одеялом, и лишь надгробия там и сям пробивались сквозь него, подобные темным парусам в безбрежном белом океане. Она принялась бродить между ними, вглядываясь в надписи на могилах, выведенные на языке мертвых… Но теперь Анна могла смотреть на них не вздрагивая. Она почти чувствовала имена тех, кто лежал под ними…

И тут перед ней выросли два надгробных камня с именами, которые она могла прочитать.

Мари Эверделл.

Доминик Крукшенк.

Свет впереди стал более мягким. Ветер, которого она не ощущала, колыхал ветви дерева. Под ногами пружинила трава, мягкая, как в летний день. Это и был летний день, и она вдруг поняла, где находится. В тетином садике. Только он пока еще не принадлежал тете… Это пока еще был дом ее родителей, и сами они были там – сидели под платаном и беззаботно смеялись. Ее мать держала на руках младенца – как на той фотографии, которую Анна видела столько раз.

Только тут они были живые.

Они обернулись к Анне, и она узнала их лица, хотя самих их совсем не знала. Мама улыбнулась, и Анна поняла, что на самом деле никогда не представляла себе ее улыбку. Селена как-то сказала, что, когда она улыбалась, ей решительно ни в чем не возможно было отказать, и теперь Анна понимала почему: потому что она была такой щедрой. В ней было столько сердечности, что она совершенно обезоруживала. На ее щеках заиграли ямочки, а челка упала на глаза, и она привычным движением отбросила ее. Темные волосы ее отца вились сильнее, чем Анна представляла. И глаза у него тоже были ярче; наверное, она слишком долго считала их угрожающими, а они оказались честными, зелено-голубыми, спокойными и мудрыми.

– Анна, ты пришла! – Мама похлопала ладонью по земле. – Иди сюда, посиди с нами.

Анна не могла пошевелиться. Она никогда не слышала мамин голос. Все его оттенки. Он оказался ниже, чем она ожидала, теплый и успокаивающий – и немного лукавый.

Они оба были настоящими, такими настоящими. Не тенями, не духами… целыми. Это был голос ее матери. Хаду были известны такие вещи, так ведь? Ведь душа ее матери прошла через него. Может, это был какой-то отголосок ее родителей? Запечатленное эхо?

Младенец завозился на руках у матери, и Мари принялась нежно его укачивать, как будто делала это уже сто раз.

Анна опустилась на землю рядом с ними.

– Что ты хотела бы узнать, любовь моя? – спросила ее мама. – Мы здесь, чтобы рассказать тебе все, что ты пожелаешь.

Наконец-то Анна смогла разглядеть цвет ее глаз: они были не такие темные, как у Эффи, и не такие зеленые, как у нее самой, но ореховые, искрящиеся магией. Анна молча смотрела в них, пытаясь запомнить все до последней мелочи, как будто они могли в любой миг исчезнуть, но они не исчезали. Мари снова принялась качать младенца. Анна посмотрела на новорожденную себя, сонную и пригревшуюся в материнских объятиях.

– Анна? – ласково подтолкнула ее мама.

Анна ощущала тяжесть тысячи вопросов – всех тех вопросов, которыми она столько лет задавалась по ночам, всех тех подробностей о жизни ее матери, которые она так долго хотела узнать.

Она вздохнула и вместо всех тех вопросов, которые ей хотелось задать, задала вопрос, задать который была должна:

– Как мне снять проклятие?

Мама вновь улыбнулась своей невероятной улыбкой, но на этот раз в ней сквозила грусть.

– Ты теперь знаешь ровно столько же, сколько и я, любовь моя.

Анна кивнула:

– Мне надо идти.

– Мы так скучали по тебе, – сказал отец. – Побудь еще немного, чтобы мы могли получше тебя узнать.

Анна вдруг поняла, что плачет:

– Я не могу… я…

Она знала, что они могут так много рассказать ей, но понимала, что если она останется, то у нее уже не хватит сил уйти.

Малышка уснула на руках у матери.

Анна опустилась на корточки и крепко обняла отца, потом мать, стараясь запомнить их запах.

Все вопросы теперь стали казаться неважными, потому что здесь, в глубинах Хада, она чувствовала их. Чувствовала, кто они такие. Открытость матери. Доброту отца. Что он никогда не был склонен к риску – до тех пор, пока не встретил ее, и как ей нравилось, что он способен обуздывать ее порывистый характер. Что она была упрямой, но сильной, а он любил учиться, но в глубине души был честолюбив и хотел чего-то большего, нежели тихая жизнь книжника. Как отчаянно она любила малышку, которую держала на руках. Как сильно они любили друг друга. Какой была бы она, Анна, если бы ничего этого не случилось. Без глубоких шрамов и пустоты в душе, свободнее и легче, потому что росла бы с уверенностью, что они всегда рядом. С таким количеством любви в душе, что ее невозможно было бы вместить внутри. Она чувствовала будущее, полное возможностей, которые никогда даже не приходили ей в голову.

– Пожалуйста, будь осторожна, – сказала мама.

Она тоже плакала.

– Я люблю вас обоих, – отозвалась Анна, и все то, что копилось у нее в сердце, хлынуло наружу, весь тот свет, который она так долго таила внутри себя. – И Эффи тоже. У нас с ней все будет в порядке. Мы со всем справимся.

– Я знаю, что справитесь. – Мари кивнула, сильная и уверенная. – И мы вас тоже любим. Навсегда.

Один шаг за другим…

Но уйти от них оказалось сложнее всего того, что Анне приходилось до сих пор делать в жизни. Она развернулась и пошла обратно в дом, испытывая отчаянное желание обернуться, но зная, что этого делать нельзя.

В доме было темно. Это был больше не их дом. Впереди замаячила лестница… лестница, по которой она поднималась каждую ночь в своих снах. Она знала, что было дальше в сказке: девушка предстала перед самой матушкой Метелицей, Богиней Хада, Королевой тьмы и страха.

Анна уже знала, кто ждет ее там. Кто ждал ее весь этот год.

По ступеням гуляла вьюга, откуда-то сверху эхом доносились крики воронов. Анна собралась с мужеством. Если бы она могла что-то чувствовать, то сердце у нее сейчас колотилось бы, грозя выскочить из груди, но пути назад уже не было. Она зашагала по ступенькам наверх.

Лестница закручивалась тугой спиралью, уходя все выше и выше.

Выше и выше, круг за кругом, в точности как в ее снах.

Холоднее и холоднее.

Снег все гуще.

Крики воронов.

Держаться за стены и за себя.

Анна Эверделл.

Анна Эверделл.

Все вверх и вверх, а потом…

Дверь. Дверь в комнату на верхнем этаже.

Анна чувствовала их – секреты, которые скрывала эта комната, тайны за семью замками, деяния настолько темные, что оставляли некрасивые пятна на века. Ей не хотелось открывать ее, но дверь была уже открыта. Она все это время была открыта. Анна протянула палец и распахнула ее. Потом переступила через порог – и мир сложился, как оригами.

Анна лежала на спине в кромешной темноте. Она попыталась сесть, но ударилась головой о какую-то стену. Она расставила руки, и они наткнулись на что-то мягкое и бархатистое. Анна поняла, где находится. Она уже видела все это во сне, только теперь это был не сон.

Гроб.

– Добро пожаловать домой, дитя мое.

Анна почувствовала, как костяные тетины руки обвивают ее снизу, и завизжала так громко, что задрожал весь Хад.

– Ранняя пташка ловит букашку, а ранняя букашка сбегает от пташки.

Тетя с треском разорвала нитку где-то у нее над ухом.

Они снова были в их старой гостиной. За окнами темно. Комната мрачная, как воспоминания о ней. Тетя в своем кресле. Анна на диване с вышивкой в руках. Это занятие было настолько знакомым, что Анна не обратила на него никакого внимания, зато была потрясена при виде того, что она вышивала: это были письмена языка мертвых.

– Будь внимательна, дитя.

Тетя щелкнула языком, и иголка воткнулась Анне в палец.

Она не почувствовала боли: для этого прокол был слишком глубоким. У нее на глазах капелька крови начала расползаться по ткани, пока полностью ее не покрыла. Анна еще некоторое время продолжала вышивать. Старые привычки не так-то просто искоренить. Нет. Она проделала слишком большой путь, чтобы повернуть назад. Она подняла голову.

– Не знаю, почему ты так на меня смотришь. – Тетины глаза превратились в щелочки. – Ты это заслужила. Ты все это заслужила.

Анна почувствовала, как на нее накатывает горячая волна стыда, но она больше не была той девочкой, она не собиралась впускать эту волну внутрь. Она бросила иголку на пол. Потом взяла материю и голыми руками разорвала на части. Тетины губы побелели, на и без того уже напряженном лице отразилась ярость.

– Ты что творишь?!

– Ухожу, – заявила Анна, но едва она попыталась подняться, как почувствовала по всему телу уколы. Она опустила глаза и увидела, что ее плоть пронизывают десятки нитей. Комната превратилась в паутину: нити проходили сквозь стену, сквозь вышивки у них за спиной, сквозь потолок и ковер, сквозь нее саму. Каждая часть ее тела была пронизана нитями, в точности как в ее кошмарных снах. Анна рванула руку, но она лишь бессильно потянула за нить.

Тетя рассмеялась резким дробным смехом:

– Ты в самом деле думала, что это будет так просто?

– Отпусти меня! – с бесплодной яростью в голосе выдохнула Анна.

Тук. Тук. Тук. Где-то застучал метроном.

– Я не могу. Ты же знаешь. Я никогда не отпущу тебя, Анна.

Анна попыталась покачать головой, но нити не пускали.

Нет… нет… отпусти меня, пожалуйста…

– Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, – передразнила ее тетя. – Ты не можешь сбежать от меня. Мы с тобой слишком похожи.

– Во мне нет ни капли от тебя, – прорычала Анна.

– Ты так в этом уверена?

Теперь они находились в комнате на верхнем этаже. Анна поняла, что на самом деле никогда из нее и не выходила.

Она лежала на кровати, по-прежнему надежно удерживаемая на месте нитями. В изножье стояла тетя и смотрела на нее с высоты своего роста. Ее рыжие волосы были распущены.

– Ну разве я не была права? Разве тьма не надвигается на нас? Разве тени не сползаются? Разве костры не горят? В воздухе уже тянет дымом.

Никогда еще тетя не выглядела более живой.

Анна ощущала запах, о котором та говорила. Он пятнал темноту Хада. Она посмотрела на тетю:

– Ты была права, тетя, как и всегда, но ты не могла ошибаться сильнее. Ты вырастила меня в убеждении, что мир состоит из страха, но это не так. Это был твой страх, не мой.

Тетя пренебрежительно засмеялась:

– Это не я создала все эти опасности. Я всего лишь пыталась защитить тебя от них.

– Все мое детство я задыхалась! Чувствовала себя в ловушке! Связанной! – процедила Анна. – Но теперь я понимаю. – Она прекратила сопротивляться. – Теперь я понимаю, что твои удушающие узлы были не чем иным, как вывернутой наизнанку любовью. Ты не умела любить, кроме как в страхе, и так и не поняла, что любовь придает страху смысл. Я не стану бояться, как ты.

– Еще как станешь. – Тетин голос эхом заметался по комнате. – Об этом позаботится проклятие. И Эффи. Если, конечно… она выберется отсюда живой.

Анне показалось, что откуда-то издалека доносятся крики – крики Эффи.

– Что ты с ней делаешь! – зарычала она.

– Это не я. Хад никогда не позволит такому чудовищу, как она, сбежать.

– Поэтому ты до сих пор тут?

Тетя взревела и внезапно принялась громить комнату. Швыряться вещами. Срывать шторы. Потрошить одеяло, так что во все стороны полетели пух и перья. Молотить кулаками по стенам. Из образовавшихся трещин потекла кровь. Тетя набросилась на Анну, навалилась на нее, но потом вдруг она очутилась на кровати, а Анна нависала над ней, сжимая руками тетино горло. Тетя смеялась, хватала ртом воздух и смеялась, плакала и бушевала – и смеялась.

– Продолжай! – просипела она. – Давай продолжай. Сделай это! Убей меня. Я же знаю, что тебе этого хочется. Это твой последний шанс…

Анна вновь испытала это чувство. Желание стиснуть пальцы на тетином горле. Заставить ее умолкнуть. Заставить ее уйти навсегда. Она убрала руки.

– Нет. – Голос у нее дрожал. – Я не стану тебя убивать, тетя. Я не смогла этого сделать тогда и не смогу сейчас, потому что… потому что люблю тебя. Несмотря на все, что ты со мной сделала, я люблю тебя. Ты показала мне, что моя любовь сильнее всего.

Тетя завизжала, и перья закружились вокруг них метелью боли и ужаса, а потом начали медленно оседать на пол. Они снова сидели в старой комнате Анны, и тетя расчесывала Анне волосы.

– Мы так похожи, дитя мое, – произнесла тетя, уже мягко. – Завтра тебе исполнится шестнадцать. Ты должна быть готова к будущему году.

– Тебе пора, – прошептала Анна.

Тогда тетя взглянула на нее, взглянула по-настоящему, возможно впервые за все время. Не как на продолжение себя или отражение своих страданий, но как на отдельного от нее человека. Она в последний раз провела щеткой по волосам Анны.

– Какой все-таки красивый цвет, – пробормотала она и исчезла из зеркала.

Анна в одиночестве сидела в своей старой комнате. Из нее по-прежнему торчали нити – длинные и тонкие, точно костяные волокна, похожие на корни деревьев в Костяном лесу… не нити, а корни… Они не привязывали ее к месту, а росли из нее. Едва только к ней пришло это странное осознание, как корни исчезли.

Наконец-то свободна.

Анна почувствовала себя легче, сильнее… Но вороны по-прежнему звали ее, еще отчаянней. Настойчивей. Она почти понимала, что они пытаются ей сказать.

Сюда…

Сюда…

Анна вышла из своей комнаты и очутилась на лестнице. Над ней кружили вороны. Она двинулась вверх по ступеням, не зная, что ждет ее там, на вершине замка…

Комнатушка была крохотная: скругленные каменные стены и узкая щель окошка. Башня… прямо как в сказке. В центре свисала с потолка клетка с вороном. Весь этот шум, весь грохот производил именно он, бросаясь на прутья клетки, отчаянно хлопая крыльями, полосуя воздух когтями, превращая все в животный страх. Острый и неослабевающий, он обрушился на Анну, мешая думать, отключая все чувства, кроме ужаса.

Взгляд Анны упал на Эффи, которая сидела в дальнем конце комнаты под окном, подтянув колени к груди и обхватив себя руками. Судя по всему, она сидела так уже довольно давно.

Анна бросилась к ней и упала на колени:

– Эффи? С тобой все в порядке?

Та подняла на нее глаза – пустые, без проблеска мысли. Анна силилась отыскать в них свою сестру. Что ей пришлось пережить?

– Кто это – Эффи? – спросила она.

Анна усилием воли подавила подступающую к горлу панику и с трудом удержалась от того, чтобы не затрясти ее.

– Это ты – Эффи. Эффи Фоукс.

– А ты кто?

– Я… – Анна почувствовала, что теперь от паники затрясло уже ее саму, потому что она не могла вспомнить собственное имя. Отвлекал шум. А… Ан… Анна Эверделл. – Я Анна, – сказала она, как будто, произнося свое имя вслух, она тем самым присваивала его. – Анна. Твоя сестра.

– Анна. – Эффи слабо кивнула. – Ты Анна.

Они некоторое время смотрели друг на друга, цепляясь за то, что видит другая.

– Можешь сделать так, чтобы это прекратилось? – Эффи вскинула расширенные от ужаса глаза на птицу в клетке. – Пожалуйста, сделай так, чтобы это прекратилось.

Анна кое-как поднялась и повернулась к ворону. Его крик пронзил ее, точно острый нож, полосуя ее, грозя целиком и полностью разобрать…

Анна, ты Анна…

Она вытащила зеркальце и, подняв его в руке, подобно щиту, увидела в отражении правду: ворон исчез, а вместо него в клетке вилась тень, темная и бесформенная, плотная, как черная дыра.

Она обернулась обратно к Эффи.

– Это дух страха. Гаммельнский дудочник. Мы должны выпустить его на волю…

Эффи с усилием поднялась на ноги, держась за стену:

– ЧТО?

– Мы должны освободить его…

– Нет! Ты не можешь его освободить! Разве мы… разве мы… разве мы не должны его связать… а не отпускать?

Анна оглянулась.

Птица бросалась на прутья, злобно клацая на нее клювом. Это противоречило всякой логике, но Анна, сама не очень понимая, каким образом, в глубине души откуда-то знала: это заклинание высвобождения заточило ворона в клетку и высасывало из него энергию. Единственным способом остановить заклинание было освободить птицу.

– Я должна… – произнесла она и направилась к клетке, но Эффи схватила ее за руку и дернула назад:

– Нет! Я не дам тебе нас угробить!

Анна вывернулась из рук Эффи и бросилась к клетке. Эффи поймала ее за ногу, и Анна с размаху полетела на пол. Они сцепились, барахтаясь на полу, в то время как птица исступленно надрывалась в клетке, метя когтями в их сторону.

Анне удалось подняться на ноги, но Эффи схватила ее сзади и швырнула о стену. Анна ударилась головой о холодный камень.

– Анна!

Эффи бросилась к ней.

Анна поднесла руку к голове. На пальцах осталась кровь.

– Она разорвет нас, если мы ее не остановим, – закричала она, хватая ртом воздух. – Ты должна мне довериться! ДОВЕРЬСЯ МНЕ, ЭФФИ!

Эффи смотрела на нее, дрожа всем телом, и тяжело дышала. Потом взревела:

– ДАВАЙ! БЫСТРЕЕ! ПОКА Я НЕ ПЕРЕДУМАЛА!

Анна подбежала к клетке, держа перед собой зеркало, как будто оно могло отразить самое худшее. И все равно звук сдирал с нее последние клочья. Не осталось ничего, кроме костей и решимости. Анна протянула руку и откинула крючок, на который была закрыта клетка. Дверца распахнулась.

Шум прекратился.

Птица спрыгнула на пол и внимательно посмотрела на Анну черными бусинками глаз. А потом заговорила…

Анна знала, что птицы не умеют говорить, она знала, что слышит вороний крик, но в то же самое время она знала, что это язык мертвых. Она понимала его. Дух назвал ей свое имя.

А потом птица вместе с клеткой исчезли. Вместо них в центре комнатки неподвижно стояла тень. В ней угадывалась человеческая фигура, но совсем смутно, как будто страх изломал ее, превратив в бледное подобие того, чем она когда-то была.

– Заклинание… – произнесла Анна.

Она повернула голову и увидела, что рядом с ней стоит Эффи. Они встали плечом к плечу, вдвоем против безымянной тени, и заговорили на языке мертвых – как будто знали его всегда. Они произнесли слова заклинания высвобождения, отпуская тень.

Та взвилась вверх и, образовав в воздухе еле различимый силуэт ворона, вылетела в окно.

Анна не знала, сколько они с Эффи стояли посреди комнаты, сколько прошло времени, прежде чем к ней вернулся дар речи.

– А теперь и мы тоже следом за ним…

Теперь окно стало больше, а свет, льющийся сквозь него, – ярче и мягче, почти как дневной свет, настоящий дневной свет. Они двинулись к окну, но тут за спиной у них раздался голос:

– Анна.

Потом снова, громче:

– Анна!

Это был Аттис. В его когда-то бархатном голосе теперь звучало глухое отчаяние и безысходность.

– Пожалуйста! Не оставляй меня. Я здесь совсем один… прошу тебя… Анна.

Он обвивался вокруг нее, оплетал, парализуя, лишая воли:

– Прошу тебя! Помоги мне!

Эффи рядом с Анной тоже замерла:

– Меня зовет Аттис…

Анна схватила ее за руку:

– Это не он. Нам нужно уходить…

Но Эффи не сдвинулась с места. Ее взгляд уперся в Анну, и она увидела в глазах сестры пустоту. Ничего не выражающую зияющую пустоту.

Анна покачала головой и попыталась утащить Эффи за собой.

– Эффи! Это не он. Это не он. Смотри… видишь?

Она снова подняла зеркало и направила его им за спину. В нем ничего не отражалось.

– Только не оглядывайся, – взмолилась Анна. – Нам нельзя оглядываться. Только не сейчас. Нужно выпрыгнуть в окно.

– Я не могу его бросить. – Эффи вырвала руку и, развернувшись, заглянула обратно в лестничный колодец, обратно в темноту…

Все схлопнулось…