Лишь враноязыкие, побывавшие в Хаду и овладевшие языком, могут вызывать духа, и то лишь при условии, что им известно его имя. Обладание такой силой налагает огромную и серьезную ответственность, и лишь те, кто в темноте узнал, что они есть свет, достойны этого.

Дверь дома Мэнди открыла улыбающаяся миссис Ричардс.

– Привет, Эффи! – к полному их изумлению, весело прощебетала она. – Приятно видеть тебя снова, да еще и в обществе других друзей Мэнди. Проходите скорее!

Она отошла в сторону, не переставая улыбаться. Все это было очень странно, учитывая, что еще не так давно миссис Ричардс была категорически против того, чтобы ее дочь общалась с кем-то из них. Дом выглядел не таким безупречным, каким Анна его помнила. Несколько свечей догорели до основания, но никто даже не подумал их заменить, в прихожей в беспорядке была разбросана обувь, а ковер не мешало бы пропылесосить.

– Она будет рада вашему приходу. – Взгляд у миссис Ричардс тоже был до странности неподвижный, как будто она одновременно видела их и не видела. – Ей сегодня стало нехорошо в школе, и ее отправили домой. – Она продолжала улыбаться. – Принести вам чего-нибудь из кухни?

Она махнула рукой куда-то в конец коридора.

– Спасибо, не нужно, миссис Ричардс, – отозвалась Эффи. – Мы зашли навестить Мэнди.

– Проходите.

Они двинулись по лестнице на второй этаж. Мама Мэнди проводила их взглядом.

– Это было очень странно, – сказала Роуэн, когда они добрались до площадки.

– Погоди, это еще цветочки.

Эффи распахнула дверь в комнату Мэнди.

При виде ее состояния Анна ахнула. Комната и близко не напоминала ту аккуратную чистенькую комнатку, какой была, когда Анна в прошлый раз приезжала в гости к Мэнди. Повсюду были ее жуткие викторианские куклы, но у некоторых были отрезаны головы, вспороты животы или вырезаны какие-то символы и слова. Были тут и другие куклы, маленькие тряпичные, вроде той, что они видели в школе, только недошитые: вокруг валялись нитки, ножницы и прочие швейные принадлежности, а на полу, точно ряд гробов, выстроились пустые обувные коробки…

Мэнди лежала в постели, такая неподвижная, маленькая и хрупкая, что Анне внезапно стало все равно, чем она тут занималась, лишь бы с ней все было в порядке…

Мэнди зашевелилась, веки ее дрогнули и раскрылись. Поняв, что она в комнате не одна, девочка сделала поспешную попытку сесть, но сил не хватило, и она приподнялась на локте. Все сгрудились вокруг нее.

– Мэнди, что случилось? – выдохнула Анна.

– У тебя смертная болезнь? – воскликнула Роуэн.

Мэнди посмотрела на Эффи:

– Ты что, им сказала?

– Нет, я думаю, это кукла и твой обморок в школе тебя выдали.

Мэнди сморщилась, как будто не хотела все это вспоминать:

– Я до сих пор не могу в это поверить… как твоя рука?

– Болит, – отозвалась Эффи, – но ты выглядишь хуже, чем я.

Мэнди опустила глаза:

– Скажи им ты.

Эффи покачала головой и посмотрела на Анну с Аттисом и Роуэн.

– Мэнди комбинировала магию смерти с языком образов – куклами, чтобы контролировать окружающих.

Мэнди закрыла лицо руками:

– Это правда.

– МЭНДИ?! – пискнула Роуэн, но потом попыталась взять себя в руки. – Смертная магия и куклы, – это… это… это как смешивать белену с цикутой, два яда в одном…

– Я знаю, – отозвалась Мэнди тихо.

– Как это получилось? – спросила Роуэн.

– Помните тот вечер у ведьм Хада?

Мэнди по-прежнему не поднимала глаз.

– Такое не забывается.

– Когда я была одержима, это был самый восхитительный момент в моей жизни. Это была не я. Меня наполняло что-то еще, что-то могущественное и завораживающее и… Я всю свою жизнь сдерживалась и больше не хотела так жить. Я хотела снова испытать эти ощущения. Жить с этим могуществом. Пока вы танцевали, я выясняла все, что возможно, о смертной магии, читала их книги мертвых, фотографировала все заклинания, какие смогла найти. Я сказала себе, что не стану ничего из этого использовать, что это все исключительно в исследовательских целях, но потом, уже дома, я прочитала одно из заклинаний, и оно не выходило у меня из головы. Я играла с магией образов с того нашего общего сеанса, но у меня ничего не получалось. А это заклинание показывало, как можно объединить одно с другим – кукол и энергию духов.

– Энергия духов способна увеличивать силу любого заклинания, – сказал Аттис.

– Именно так, и это оказалось слишком большим искушением. Моя жизнь была по-настоящему удушающей, и мне хотелось получить хоть какое-то подобие контроля над ней. Я уже опаивала моих родителей магическим зельем, так что попробовать заклинание на маме показалось мне не такой уж и пугающей идеей. Вскоре мне подвернулась такая возможность: она порезала палец, и я утащила пластырь, на котором была ее кровь. Прядь волос и обрезки ногтей раздобыть было уже проще… – Тело Мэнди, казалось, съежилось, готовое провалиться внутрь постели, внутрь себя. – Я честно думала, что у меня ничего не получится, но… все получилось. Я наложила заклинание, и мама стала куда более сговорчивой. Я могла сказать ей, чем занимаюсь, и у нее не возникало никаких вопросов. Я могла уходить из дому когда захочу. Я могла общаться с вами. – Глаза ее расширились, став похожи на кукольные. – Это было… – Она усмехнулась со смесью радости и облегчения. – Впервые за всю мою жизнь я сама за себя отвечала. Я чувствовала себя… бесстрашной. Я начала шить тряпичных кукол, меленьких и незаметных, внутрь которых зашивала волосы, кровь и обрезки ногтей. Я всегда любила рукодельничать… ну и в общем, оно все само как-то так вышло…

Ее взгляд скользнул к обувным коробкам на полу. Анна заметила, что на них написаны имена. Родителей Мэнди. Карима. Некоторых учителей из школы.

– Давайте, – кивнула Мэнди. – Взгляните.

Роуэн открыла крышки коробок с именами родителей Мэнди. В них оказались тряпичные куклы с булавками, воткнутыми в глаза и уши.

– Это чтобы они меня больше не видели, – пробормотала Мэнди. – И слышали только то, что хотят слышать.

Роуэн открыла коробку, на которой значилось «КАРИМ». Тут булавка была воткнута в сердце.

– Это чтобы он хотел только меня, понятное дело.

Роуэн сняла крышку с одной из учительских коробок. Булавки торчали изо рта и рук куклы.

– Я научилась заставлять учителей ставить мне оценки, какие я хотела, и говорить то, что мне было нужно… К тому времени я обнаружила, что можно не заморачиваться кровью и обрезками ногтей, пряди волос вполне хватало. Я думала, это потому, что моя сила растет… но, разумеется, моя сила была тут совершенно ни при чем. Это был дух… духи… не знаю точно, какая сущность действовала через меня. Вскоре я поняла, что это из-за них я плохо себя чувствую. У меня не было возможности достать спиритический порошок, и поначалу я принимала некоторое меры предосторожности… возводила защитный круг, но потом плюнула. Мне было все равно, – произнесла она ровным тоном. – Единственное, что меня интересовало, – это чтобы заклинания действовали, а я могла делать все новых и новых кукол и поддерживать это ощущение власти. Я не знала, как остановиться. – Ее пальцы судорожно сжались, как будто она даже сейчас с трудом сдерживалась. – До тех пор, пока Эффи обо всем не догадалась.

– Думаю, мы все подозревали, что что-то происходит, – сказала Эффи, – но у меня было ощущение, что это что-то плохое… Я приперла Мэнди к стенке, и она созналась.

Мэнди сокрушенно покачала головой:

– Я с чего-то решила, что Эффи будет на моей стороне…

– Не поймите меня неправильно, – отозвалась Эффи, – я люблю темную магию, но только если она тебя не убивает, а она тебя убивала, Мэнди.

– Забавно, – произнесла та совсем слабым голосом. – Потому что я никогда не чувствовала себя более живой.

– Мэнди просила меня ничего никому из вас не говорить, – продолжала Эффи. – И я согласилась с условием, что она прекратит.

– Я пыталась, но не знала как… К тому моменту вся моя жизнь держалась на этом, и пути назад не было. Думаю, духи не хотели, чтобы я останавливалась. Наоборот, я буквально не могла думать ни о чем другом и отбросила всякую осторожность. – Она всхлипнула. – Я принесла куклу в школу, чтобы попытаться каким-то образом заставить Рамсдена снова допустить нас до экзаменов, но Эффи поймала меня с ней. Она заставила меня выбросить ее в ведро, чтобы меня с ней не застукали, но надо же было такому случиться, что на выходе из кабинета нас засекли, да не кто-нибудь, а Дарси. И теперь я подвела всех нас под монастырь. Имз нашел куклу… простите меня… простите. Я сознаюсь… честное слово.

– Еще чего, – огрызнулась Эффи. – Мы ковен. Мы все заодно.

Анна пристыженно опустила глаза.

– Но я же чудовище! – прорыдала Мэнди, на мгновение превращаясь в подобие былой себя.

Роуэн погладила ее по руке:

– Ты была не в себе. Это все магия смерти, она способна на такие вещи. Поэтому я так ее боюсь. Подобного рода духи питаются лучшим в тебе, вытаскивая наружу самое худшее.

– Очень на это надеюсь. – Теперь слезы лились из глаз Мэнди неукротимым потоком. – Потому что если я такая сама по себе, то… то пусть уж они меня лучше доконают.

– Мэнди, не говори так. – Анна сглотнула. – Мне кажется, тебе уже немного лучше.

– После того как я приняла эликсир, я и впрямь кажусь себе больше похожей на себя.

– Я рассказала Азраилу, что происходит, – пояснила Эффи. – Он дал мне эликсир, который лечит смертную болезнь и отгоняет спиритические энергии, присосавшиеся к ней. – Она бросила на Анну мимолетный, но пристальный взгляд. – Но нужны время и настойчивость.

Мэнди неуверенно кивнула:

– Я постараюсь… я сделаю это. – Она подняла на них глаза, и в них мелькнула тень ее былой несгибаемости. – По крайней мере, у всего этого есть одна положительная сторона – теперь я знаю, какой у меня язык.

– Магия смерти? – ахнула Роуэн.

– Нет, – слабо улыбнулась Мэнди.

– Ох, слава Богине!

– Магия смерти завладевает тобой целиком и дает ощущение собственного всемогущества, но я никогда не чувствовала, что это мое. А вот куклы… с ними у меня было такое ощущение, как будто… как будто я интуитивно знала, что нужно делать, словно где-то внутри меня уже жило это знание и нужно было просто дать ему выйти на поверхность… – Ее улыбка стала шире, уверенней. – Мой язык – образы. Я это чувствую.

– Это очень отрадно, – просияла Роуэн. – Когда ты просто что-то знаешь.

– Думаю, это единственное, что я вынесла из всей этой истории.

Пока все остальные собирали кукол и прочие принадлежности магии смерти, Анна присела на постель к Мэнди. Аттис отправился в сад – развести костер, чтобы сжечь все, что напоминало о языке мертвых.

– Прости меня, Анна, – снова принялась извиняться Мэнди.

– Пожалуйста, не извиняйся, мы все в последнее время немного потеряли голову, – сказала Анна, которую терзали угрызения совести при мысли о том, что сама она всего несколько часов назад обвиняла Эффи и Мэнди в причастности к наведению заклинания истерии. И эти угрызения только усиливались при взгляде на Мэнди, такую слабую и несчастную. Как она могла не замечать, как плохо все это время было ее подруге? – Она взяла Мэнди за руку. – Прости, что не пришла тебе на помощь.

– Ты пыталась. Я всех отталкивала… – Внезапно Мэнди сжала руку Анны. – А вдруг у меня не получится, Анна? Вдруг я не справлюсь? Вдруг магия смерти окажется сильнее меня и затянет меня обратно? В глубине души мне хочется этого, даже сейчас…

Анна чувствовала, как паника Мэнди отзывается у нее внутри, но слова, которые она произнесла в ответ, были адресованы скорее ей самой:

– Не думаю, что возможно скрыться от своей темноты. Мне кажется, что… что чем больше мы пытаемся от нее убежать, тем сильнее ее боимся. Возможно, вместо того, чтобы убегать, стоит прислушаться к ней и понять, почему она привела тебя туда, куда привела. Ты сильнее ее, Мэнди. Селена когда-то сказала мне, что хира – это вера: твоя магия уже верит в тебя. Она уже показала тебе, кто ты такая на самом деле.

Анна внезапно поняла, что страшно скучает по Селене. Они уже несколько недель толком не разговаривали. Селена пыталась, но Анна тоже ее отталкивала.

– Ты честно так считаешь? – спросила Мэнди.

Во взгляде ее по-прежнему сквозило отчаяние.

– Даю тебе честное слово ведьмы.

Мэнди снова упала на подушку.

– Я знаю, что ты понимаешь меня, как никто другой. Я просто хотела оправдать ожидания моих родителей, добиться того, чего всегда планировала добиться. Отличные оценки. Лучшая юридическая школа. Бойфренд. Нормальная жизнь. И чтобы мои родители перестали смотреть на меня так, как будто… не просто с разочарованием, но и со страхом. Как будто они не знают, что из меня выйдет. Я думала, что если я буду лучше стараться, если стану еще более идеальной… но чем сильнее я цеплялась за свою жизнь, тем больше она разваливалась на части, а потом я поняла… почему мне всегда было так трудно… потому что это никогда не была моя жизнь. Я понятия не имею, какая она, моя жизнь, но мне понадобилось оказаться практически в шаге от смерти, чтобы понять: она точно не такая.

– Что ж, значит, самое время начать заново. – Анна сжала ее руку. – С чистого листа.

– Я всегда любила это ощущение чистого белого листа, – сказала Мэнди. – Ничто не сравнится с новыми канцелярскими принадлежностями.

– Думаю, есть вещи в тебе, которые не изменятся никогда, – улыбнулась Анна.

Мэнди засмеялась, но смех тут же перешел в кашель. Анна протянула ей платок и с упавшим сердцем увидела, что по платку расплывается черное пятно. Эктоплазма.

Мэнди снова откинулась на подушку.

– Я понятия не имею, что буду делать со своей жизнью, если мы переживем эту неделю… не уверена даже, что хочу быть юристом. Но с Каримом совершенно точно придется порвать. Ох, Богиня, я так скверно с ним обращалась… думаю, я на самом деле никогда не хотела быть с ним. Не уверена, что мне вообще хоть раз нравился кто-то из мальчиков. Мне просто хотелось иметь бойфренда, потому что я думала, что так положено: ну, знаешь, влюбить в себя мужчину, выйти за него замуж, родить детей, а потом перенаправить всю свою энергию на то, чтобы сделать их жизнь невыносимой вместо твоей…

Анна рассмеялась и некоторое время не могла остановиться.

– Думаю, мне придется придумать какой-нибудь другой план, – фыркнула Мэнди.

– Пожалуй, это неплохая идея.

Мэнди покачала головой:

– Как тебе удается всегда держать себя в руках?

Теперь настал черед Анны отводить глаза:

– Мэнди, это только так кажется. Я весь этот год пребываю в полнейшем раздрае. Я потеряла всякое понимание того, кто я такая, с тех пор как… как умерла моя тетя… – Это было болезненно не только произносить, но и думать после тех слов, которые Эффи бросила ей в лицо и которые стали подтверждением худших ее страхов: ты наконец стала такой же безумной, как и твоя тетка… – Мне кажется, что без нее я ничто, пустое место…

– Ты не пустое место, Анна.

– Я пыталась найти выход, но мне кажется, что все это на самом деле тоже попытка убежать.

– Возможно, настало время взглянуть в лицо твоей темноте.

Мэнди взглянула на нее широко распахнутыми, бесконечно усталыми глазами.

– Если еще не слишком поздно… Мне кажется, я безвозвратно испортила отношения с Эффи…

– Уверена, ты сможешь все исправить. – Мэнди подавила зевок. – У Эффи невозможный характер, но во время всей этой истории она ни разу от меня не отвернулась.

Анна опустила голову. Ей вновь стало стыдно.

– Я попробую. А ты пока поспи.

Когда Мэнди задремала, Анна спустилась. Роуэн пыталась вправить мозги мистеру и миссис Ричардс. Родители Мэнди, по всей видимости, все еще находились под влиянием ее магии: чтобы рассеялась спиритическая энергия, требовалось время. Эффи с Аттисом были в саду. Он обнимал ее, глядя на пылающий костер, их руки переплетались. Как на той карте Таро, с любовниками. А она, Анна, снова была в стороне. Предательница. Та, кто позволила проклятию взять над собой верх. Она все еще чувствовала, как внутри у нее все кипит – ревность, горечь, боль. Наверное, им было бы лучше без нее…

Все четверо снова встретились у лестницы.

– Ну и что нам делать? – спросила Роуэн, обводя всех взглядом. – Сегодняшний день все меняет. Теперь мы знаем, на что способен Имз. И что за истерией стоит его секретарша. И что БППКП намерено нас схватить. – Она заломила руки. – Когда я приду домой, я все расскажу маме, и она не позволит нам вернуться в школу. Со всем этим будем покончено. Мы убежим сегодня. И оставим все это позади.

– Ты же видела Мэнди. Куда она побежит в таком состоянии? – быстро произнесла Эффи. – К тому же БППКП не должно явиться раньше следующей недели, так что у нас еще есть время.

– На что? – воскликнула Роуэн раздраженно.

– На то, чтобы побить их на их же собственном поле. Все изменилось, на нашей стороне теперь могут оказаться люди, которые близки к Имзу.

– Питер с Томом! – процедил Аттис. – Они не станут нам помогать! Они только подвергнут нас еще большему риску!

– Они никому ничего не скажут, – сказала Эффи. – Том был в ужасе, а Питер пока что на нашей стороне. Еще всего пару дней… – взмолилась Эффи, как будто в голове у нее уже зрел план, но все подробности она пока что не продумала. – Если я ничего не придумаю, тогда ладно – мы сбежим. Мэнди к тому времени тоже уже окрепнет, а ее родители слегка… очухаются. Она сможет по-человечески с ними попрощаться.

Анна знала, что это найдет отклик в сердце Роуэн.

– Но в школе в любой момент может случиться новая вспышка истерии, – пробормотала та. В прошлый раз пострадали люди, и в этот раз может произойти то же самое.

– Последняя была совсем недавно, скорее всего, у нас есть еще немного времени, прежде чем страх снова достигнет нужного градуса, – сказала Анна. – Если нас спрячут в магическом мире, мы вообще никак не сможем это остановить.

– Анна… – произнесла Роуэн мягко, как будто разговаривала с умалишенной. – Мы и так никак не сможем это остановить. Ты же слышала, что сказала секретарша. Они уже сами ничего не контролируют, дух действует по собственной воле…

Анна лихорадочно соображала, что ответить. Она понимала, что формально Роуэн права, но что-то звало ее… притягивало ее… Она понимала, что время пришло. Но для чего?

– Я пока еще не готова сдаться, – произнесла она так же упрямо, как только что Эффи. – Я никуда не побегу.

Роуэн посмотрела на них с таким видом, как будто не могла решить, то ли заплакать, то ли завизжать, и в итоге от души выругалась:

– Матушка, мать ее, Метелица! Хорошо. Ладно. Пара дней. Это максимум. За это время Мэнди успеет прийти в себя, а потом я расскажу всё маме.

Аттис покачал головой, с нескрываемым раздражением глядя на Анну с Эффи:

– Как только Мэнди поправится, мы валим. Сегодня я за ней посмотрю. Все равно спать не выйдет…

Анна бросила на него взгляд и хотела что-то сказать, что-то такое, что облегчило бы его ношу, но передумала. Она не была уверена, что он захотел бы с ней разговаривать, да и что она могла сказать такого, что поправило бы хоть что-нибудь? Я люблю тебя. Любые слова сделали бы все только хуже.

Эффи, по всей видимости, тоже не хотела с ней разговаривать. Обратно в Хакни они ехали на такси в тишине – в молчании, которое Анна ощущала физически, оно накатывало на нее бурными волнами. Анне хотелось что-то сказать, но она не знала, что тут можно сказать. Эффи не спешила облегчать ей задачу, с ней вообще никогда не было просто, и Анне ее выходки уже начинали надоедать, но… это ведь Анна сломалась, это она позволила проклятию добраться до нее, исказить все вокруг и внутри ее. Все разрушить.

Когда они очутились дома, Эффи направилась прямиком к себе в комнату, делая вид, что Анны не существует.

Анна почувствовала, что идет трещинами, как кусок железа, который слишком сильно и слишком долго били молотом. Я же говорила тебе, дитя мое, любовь и магия в конечном итоге уничтожают все. Был ли то тетин голос? Или ее собственный? Имело ли это теперь какое-то значение?

Любовь и магия никогда ничего не уничтожали. Это сделала я. В точности как ты, тетя.

Анна двинулась вверх по лестнице, но перед дверью комнаты Селены остановилась и постучала.

– Да… – послышался из-за двери приглушенный голос.

Анна открыла дверь. Селена лежала в постели; при виде Анны она уселась, волосы ее разметались по плечам, точно в сновидении.

– Ты вернулась? Эффи тоже дома? Что с Мэнди?

Они отправили Селене сообщение, чтобы предупредить, что их не будет дома, и упомянули о том, что Мэнди плохо себя чувствует.

– Ничего страшного, обычная простуда. – Анна принялась расхаживать по комнате, потом остановилась перед кроватью Селены. – Я превратилась в нее, да, Селена? – Она вызывающе вздернула подбородок, как будто готова была услышать любой ответ, каким бы чудовищным он ни был. – Я стала совсем как тетя. Скажи мне правду. Не надо ничего смягчать и говорить экивоками. Просто скажи мне правду.

Селена выбралась из постели и подошла к Анне:

– Что происходит?

– Я думала, что смогу избежать этого. – Голос Анны стал пронзительным и задрожал. – Но я вернулась ровно в ту точку, откуда начинала, – я люблю Аттиса. Я ненавижу Эффи. И я все разрушу в точности как тетя. Я уже начала.

Селена усадила Анну на край постели и сама присела рядом.

– Это то, что ты хочешь от меня услышать? Что ты такая же, как она?

– Она весь год не давала мне покоя, Селена. Преследовала меня. Но может, это была вовсе не она. – Анна угрюмо засмеялась. – Может, это с самого начала была я.

– Анна…

– Ты вырастила меня на рассказах про Мари, про то, как она всегда была в центре внимания, какая она была общительная, веселая, смелая… как она никогда не боялась своих чувств. Она – Эффи. А я – тетя. И всегда ею была.

Сонная расслабленность Селены исчезла, сменившись серьезным и печальным выражением, которое Анна видела нечасто.

– Ну, это звучит очень притягательно, но я всегда убеждалась, что любая черно-белая история не имеет отношения к истине. В истории взаимоотношений твоей тети и Мари все определенно было не так просто. Думаешь, Мари была идеальной? Наверное, это моя вина… Я все время вспоминаю ее сквозь розовые очки, потому что так легче, а я из тех, кто всегда предпочитал в жизни более легкие пути. – Она слабо улыбнулась, но улыбка эта не была веселой, а ее взгляд стал отсутствующим, как будто она погрузилась в воспоминания. – Помню, когда мы еще учились в школе, твоя мать нашла дневник Вивьен. Вив была влюблена в одного из учителей, ну и поверяла дневнику свои грезы и подростковые страдания. В глубине души она всегда была натурой романтичной.

– Романтичной? – прошипела Анна злобно, не веря своим ушам.

– Дорогая, создать двойника своего мертвого любовника и держать его взаперти на чердаке как несбывшуюся мечту… в этом есть романтизм… мрачный, извращенный, больной, но все-таки романтизм. В общем, твоя мать вытащила дневник и читала его мне вслух с выражением и в лицах, когда в комнату вошла Вивьен. Нас застали с поличным, и Вив пришла в смятение… разозлилась. Она потребовала вернуть ей дневник, но Мари превратила все в игру. Она принялась бегать от Вив, перескакивая с кровати на кровать, зачитывая вслух самые потаенные ее секреты, а Вив кричала на нее.

Анна вынуждена была признать, что рассказ Селены не слишком-то вяжется с образом матери, который существовал в ее воображении.

– Они смотрели на все совершенно по-разному, даже тогда. Мари считала все это игрой и, скорее всего, не понимала, почему Вивьен воспринимает все настолько серьезно и, наверное, попавшись, почувствовала себя виноватой, в то время как она была не в состоянии видеть ничего, кроме жестокости Мари и собственного унижения.

– Эффи играет в игры, а я воспринимаю все слишком серьезно, – сказала Анна. – Это все равно мы.

– Но твоя мать всегда готова была извиниться, увидеть собственные промахи, признать, что была не права. Вивьен же слышать ничего не желала. Она даже тогда была негибкой, убежденной в собственной непогрешимости. Она потом еще месяц с лишним отказывалась разговаривать с твоей матерью. Они общались исключительно через меня. – Селена рассмеялась, но тут же осеклась. – Понимаешь, меня беспокоит, что Эффи временами ведет себя совершенно как Вивьен, прет вперед как танк, и хоть трава не расти. Вивьен никогда не сомневалась ни в себе, ни в своих выборах. Она видела мир исключительно в своем собственном ключе – и потому возвела вокруг себя стену, жила в страхе перед самой собой. То, что ты беспокоишься, что ты такая же, как тетя, что сомневаешься в себе, – это причина, по которой ты никогда не будешь как она. Ты смотришь в лицо себе, Анна, как Вивьен не могла никогда. – Селена ласково перебросила волосы Анны через плечо. – И в тебе есть огонь Мари, спичечка… ее теплота, ее доброта. Ее сердце. Именно поэтому ты никак не можешь отпустить тетю – потому что, несмотря на все то, что она с тобой сделала, ты любила ее, любила глубоко и сильно. Это твоя любовь не дает тебе покоя, ибо страх – это любовь, вывернутая наизнанку.

– Нет, – покачала головой Анна, чувствуя, как внутри разверзается темнота. Я не стану смотреть вниз. – Если я когда-то и испытывала к ней любовь, она умерла в тот день, когда я узнала, что она убила мою мать.

– Если бы только любовь тоже была черно-белой историей, – вздохнула Селена. – Но она не черно-белая, и я знаю это, потому что я тоже любила ее, Анна. И в глубине души до сих пор люблю…

Анна вдруг поняла, что плачет, что слезы текут из какого-то бездонного колодца внутри ее.

– Я не могу ее любить…

Селена утерла слезинку с ее щеки.

– Твоя любовь – твоя величайшая сила, Анна; не противься ей. Ты куда сильнее Вивьен, да и меня тоже, если уж на то пошло. – Селена посмотрела на свои пальцы, потом принялась теребить один из них. – Я всегда слишком боялась обременить себя любовью.

Анна посмотрела на нее:

– Ты любишь нас с Эффи.

– Но это от меня не зависит. Я говорю о другой любви, для которой у меня никогда не хватало мужества… от которой я всегда бежала… – Селена мгновение поколебалась, потом поднялась и, подойдя к комоду, что-то вытащила из ящика. Потом вернулась и снова села рядом с Анной на постель. В руке у нее было то самое тусклое железное кольцо, которое она забрала из тетиного дома. – Это запорное кольцо, которое сделали ведьмы-златоключцы.

– Понятия не имею, что это означает.

Селена засмеялась, но смех ее быстро затих.

– Помнишь, я рассказывала тебе, что была однажды влюблена? Ну в общем, я быстро поняла, что у нас ничего не выйдет, и это оказалось невыносимо больно. И я захотела покончить с этим. С ним и с этой любовью. Златоключцы – самое близкое подобие юристов в магическом мире. Они работают с магическими контрактами, кольцами и ключами и способны навсегда заключить разные вещи под замок… даже такие вещи, как любовь. В общем, в этой маленькой штучке заперта любовь, которую я испытывала к нему. – Она вытряхнула кольцо в центр ладони.

Анна потрясенно посмотрела на кольцо, пытаясь представить, как такая тусклая и тяжеловесная штуковина может вмещать в себя любовь Селены.

– Но магический контракт требовалось скрепить кровью трех человек – моей, представителя златоключцев и свидетеля. – Селена закрыла глаза, стиснув кольцо в ладони. – Я попросила твою тетю быть моей свидетельницей, вложить в заклинание свою магию, и она согласилась. Это, разумеется, было еще до того, как она стала наузником.

– А почему ты не обратилась к моей матери?

– Я хотела, но не смогла заставить себя поговорить с ней. Я знала, что она осудит мои действия, попытается убедить меня в том, что лучше страдать от любви, чем прятаться от нее. А вот Вив понимала такие вещи, но это была огромная ошибка. Дело в том, что, как одна из подписавшихся под контрактом, она имела возможность отменить заклятие, вновь разбередить рану. Я тогда не думала, что она использует это против меня, но это было до того, как она начала меняться, до того, как она стала той Вивьен, которую ты знала.

До Анны начало медленно что-то доходить, а потом она все поняла:

– Ты в прошлом году говорила мне, что у нее был какой-то рычаг воздействия на тебя, из-за которого ты и согласилась на ее план – вырастить нас с Эффи порознь, а потом, когда нам исполнится шестнадцать, свести снова, чтобы привести в действие проклятие. Все было так, да?

Селена кивнула:

– Именно так. Я не стану врать и говорить тебе, что не пришла в ужас при мысли о том, что она может отменить заклинание, – я стала той, кто я есть, благодаря ему, – и понятия не имела, кем стану, если она разомкнет кольцо. Но у меня были и другие причины согласиться с ее планом, а может, это то, что я внушила себе, чтобы спокойно спать по ночам. – Она печально улыбнулась. Селена всегда улыбалась сквозь печаль. – Надо было мне найти другой способ. – В общем, Вивьен больше нет, и она не может обратить заклятие вспять, но я до сих пор боюсь этого кольца. Этого дурацкого, уродливого кольца.

Она стиснула его в кулаке, как будто не могла больше на него смотреть. Анна пыталась соотнести слова Селены с той могущественной ведьмой, которую она знала, с ведьмой, которая создавала приворотные зелья, способные внушить страсть и желание, зелья такой силы, что им невозможно было противостоять. Селена боялась любви. Боялась.

– Но… неужели тебе никогда-никогда не хочется влюбиться?

Селена решительно покачала головой:

– Нет. Я однажды попробовала, что это такое, и этого мне оказалось достаточно. Я любила его, дорогая, я действительно его любила. Он был коун. Женатый. Невозможная ситуация. Он порвал со мной перед самым Рождеством. Вот почему я до сих пор терпеть не могу этот праздник. Но до чего же он был смешной… – Она мечтательно улыбнулась. – Смешной до животного смеха.

Анна тоже улыбнулась:

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, знаешь, такой человек, который заставляет тебя смеяться из самой глубины живота, смеяться так, что невозможно остановиться. Но мне не было достаточно этой любви. Я хотела от нее невозможного – чтобы она была чем-то всепоглощающим. Я хотела ежедневных фейерверков, гореть так, словно я подлетела слишком близко к солнцу, – чтобы страсти, трагедии и никаких полутонов. А она вся состояла из полутонов, все было сложно, запутанно и непонятно и все время причиняло боль, а порой казалось совершенно… обыденным. Я же Селена Фоукс. Я и обыденность – вещи несовместимые.

– Это правда, – засмеялась Анна.

– Я так и слышу повисшее в воздухе «но», Анна. И знаю, что ты, как дочь своей матери, не согласишься с моим решением, но это было мое решение, и оно сделало меня той женщиной, какая я есть сегодня.

Анна пыталась переварить все то, что только что на нее обрушилось. Искалечило ли то решение Селену душевно или сформировало ее? Анна попробовала представить, что было бы, если бы она заперла любовь к Аттису под замок, но сама мысль о том, чтобы смотреть на его улыбку и ничего не чувствовать, была ей невыносима. Это было гораздо хуже, чем чувствовать слишком сильно, чувствовать то, что она чувствовала сейчас.

– Поэтому я так оберегаю от всех свою личную жизнь и никому не позволяю вмешиваться в то, с кем и как я встречаюсь. Прости, если тебя задели мои отношения с Рейссом.

– Мне все равно, с кем ты встречаешься, Селена, я просто хочу, чтобы ты была осторожна. Я не доверяю Рейссу.

И его сыну тоже.

– Я знаю.

– Этот мужчина, которого ты любила по-настоящему… это был отец Аттиса?

Селена кивнула:

– К тому моменту, когда… когда мы зачали Аттиса, моя любовь к нему уже была заключена под замок, но я все равно хотела, чтобы это был он.

– Тогда у тебя есть шанс полюбить снова, хотя и другой любовью.

– Это в каком смысле? – нахмурилась Селена.

– Полюбить Аттиса. Ты не можешь избегать его вечно. Он твой сын.

Селена замерла. Некоторое время она молчала, а когда заговорила, слова ее были еле слышны, еле уловимы, как прикосновения кончика кисточки.

– Неужели ты не понимаешь, дорогая? Если бы я позволила себе… даже на секундочку… вряд ли я выдержала бы все это. Я просто не смогла бы с этим жить. – Она зажала рот дрожащей рукой, на глазах у нее внезапно выступили слезы, готовые вот-вот пролиться, но непроливающиеся. – Говорю тебе, спичечка, я не такая бесстрашная, как ты.

– Еще не поздно.

Анна почувствовала, как Селена рядом с ней поникла под грузом любви, которую не разрешала себе чувствовать.

– Я хочу быть такой же бесстрашной, как мама, – пробормотала Анна.

Селена подняла подбородок, глаза ее полыхнули фиолетовым огнем.

– Ты Анна Эверделл, а не твоя мать и не твоя тетя. И Эффи тоже. Обе они что-то подарили каждой из вас, но, если ты хочешь избавиться от призрака своей тети, тебе придется найти свой путь.

Анна смотрела на Селену и впервые видела в ней ту, кем она была на самом деле, а не ту, кем Анна воображала ее большую часть своей жизни – фею-крестную из ее детских грез, явившуюся спасти ее. Нет. Она была ярким клубком противоречий, кем-то, кто сам нуждался в спасении.

– Спасибо, Селена. Я очень рада, что ты такая, какая ты есть. – Анна сглотнула. – И мне страшно повезло, что ты у меня есть.

И тогда Селена заплакала.