Пятую стадию пути ведьм Хада нередко называют точкой невозврата, ибо после того, как посвящаемый приступил к этому, пути назад для него больше нет. Хад обрушится, Хад даст трещину, Хад испарится. Пусть выживут только сломленные.

Анна лежала в постели, глядя в потолок, на котором выписывал узоры волчок. Она не играла на пианино, но мелодия звучала у нее в мозгу, рождая магию, подпитывая ее гневом, который она испытала ночью на крыше. Гневом, который нашел выход в топанье и вытье на луну. Гневом на протестующих, старост и инквизиторов. Гневом на то, что, оказавшись в объятиях Аттиса, она не могла в них раствориться. Гневом на то, как небрежно упала в его объятия Эффи, словно рассчитывала на то, что они всегда будут для нее открыты. Требовала этого. Гневом более глубоким, о существовании которого Анна до сегодняшнего дня даже не подозревала и который настолько глубоко укоренился в ее душе, стал ее частью, что она не могла отделить себя от него, – гневом на тетю. На все, что тетя с ней сделала, все, чему ее подвергла. На саму себя – за то, что слишком долго терпела и молчала.

Она вложила его весь без остатка в мелодию, и гнев мощной волной расходился по ее телу, сокрушая все его защиты: он пылал в желудке, подкатывал к горлу жгучим криком, бросал вызов через мелодию. И волчок чутко отзывался, отражая ее ярость, кружа и кружа без остановки и в то же самое время без какой-то… внятной системы, как будто пытался что-то подсказать ей, вывести ее из лабиринта, в котором она застряла…

Я хочу выбраться наружу! ВЫПУСТИТЕ МЕНЯ НАРУЖУ!

Но тетин голос отвечал ей, по обыкновению вездесущий: «Вот что делает гнев. Он вредит другим больше, чем тебе».

Нет. Нет. Нет.

К чему гнев привел меня, дитя? Я мертва! Мертва! Мертва!

Нет! Нет! Нет!

Волчок рухнул на пол. Он не мог летать. Гробовая тишина поглотила гнев, могильный холод погасил его. Анна лежала неподвижно, задаваясь вопросом, почему не может вырваться из темноты… и стоит ли вообще пытаться это сделать…

Казалось, их с Эффи отношения снова стали натянутыми, и Анна не знала, как это изменить. Их отравляли гнев и недоверие, но только ли в проклятии было дело? Только ли оно все портило? Пыталось вбить между ними клин? Анна не могла этого допустить.

Она потянулась за сборником сказок и, вытащив черное перышко, открыла книгу. Крутя его в пальцах, она принялась перечитывать «Семь воронов» в попытке отыскать в сказке какой-то новый смысл, что-нибудь, что могло бы пролить свет на загадку Яги. Но ничего нового ей в глаза не бросилось. Она перешла к следующей сказке.

ТРИТ-А-ТРОТ

Давным-давно правил в одной далекой стране злой и жестокий король. Однажды созвал он всех мужчин королевства к себе в замок и спросил, нет ли у кого из них дочери, которая могла бы перепрясть солому в золото. Один мельник, которому хотелось показаться значительным, похвастался королю, что есть у него-де дочь-искусница, которая умеет делать такое. И тогда приказал король привести ее во дворец.

Горько пожалел мельник о своем хвастовстве, да делать нечего. Отвел он свою дочь во дворец и оставил ее на милость короля. Привел король девушку в комнату, полную соломы, усадил за прялку и велел:

– А теперь перепряди мне всю эту солому в золото, а не то не сносить тебе головы!

Бедная девушка, которая, конечно, ничего такого не умела, уже начала было отчаиваться, как перед ней вдруг откуда ни возьмись появился странный маленький человечек с большими ушами и косматыми волосами. Спросил он ее, отчего она так грустна, и она рассказала ему о своей беде.

Он улыбнулся дьявольской улыбкой:

– Я помогу твоему горю, дитя, но за это ты должна будешь сказать мне, как тебя зовут, и отдать черный гребешок из косы.

В отчаянии бедная девушка сказала ему свое имя, а потом вынула из косы черный гребешок и протянула человечку. Схватил он гребешок и уселся за работу. Завертелась прялка, зажужжала, и не успела девушка оглянуться, как вся солома превратилась в золото.

Явился поутру король, и как увидел полную комнату золота, так и обрадовался, но этого показалось ему мало. Отвел он мельникову дочку в другую комнату, еще большего размера, в которой было еще больше соломы, и велел:

– А теперь перепряди мне всю эту солому в золото, а не то не сносить тебе головы!

Закручинилась было девушка, но тут снова появился в комнате странный человечек:

– Так и быть, я выручу тебя снова, дитя, но за это придется тебе отдать мне свой белый зубок!

Некуда было деваться бедной девушке. Открыла она рот и позволила человечку вырвать у нее один зуб. Уселся он за работу, завертелась прялка, зажужжала быстрей вчерашнего, и не успела девушка оглянуться, как вся солома превратилась в золото, а комната заблестела, точно озеро на рассвете.

Явился поутру король и, как увидел этакое богатство, чуть ума от радости не лишился, но и этого ему показалось мало. Отвели девушку в такую огромную комнату, какой она в жизни своей не видала, заваленную соломой так высоко, что даже вершины было не разглядеть. И приказал ей король:

– Перепряди всю эту солому в золото, а не то не сносить тебе головы!

Не успела мельникова дочка остаться в одиночестве, как снова появился в комнате странный человечек:

– Так и быть, девушка, помогу я тебе в самый последний раз, но за это придется тебе отдать мне красное сердце твоего первенца!

Согласилась девушка, а сама решила, что не станет рожать, чтобы некого было отдавать. Взялся человечек за работу, завертелась прялка, зажужжала так быстро, что мельникова дочка даже испугалась, как бы она не улетела, и не успела она оглянуться, как вся солома превратилась в золото, а вся комната горела огнем и переливалась.

Явился поутру король и так обрадовался, что приказал девушке наткать из пряжи, что она напряла, золотого полотна да сшить себе золотое платье, чтобы мог он на ней жениться.

Так девушка и сделала. Сыграли они свадьбу, и вскоре молодая королева понесла. Но куда больше своего мужа страшилась она возвращения странного человечка, и вернуться он не преминул.

Однажды ночью, после того как дитя появилось на свет, показался он откуда ни возьмись подле колыбельки и потребовал его сердце!

– Нет! – вскричала молодая королева. – Сжалься надо мной, проси что угодно другое!

Улыбнулся человечек и принялся приплясывать на месте, напевая:

С этими словами он исчез, а молодая королева осталась ломать голову, как же ей узнать его имя, ведь его могли звать как угодно.

На следующую ночь человечек появился снова, и молодая королева принялась перебирать все подряд имена, какие только знала, но человечек лишь каждый раз пританцовывал и смеялся:

– Нет-нет, не угадала, меня зовут не так, осталось у тебя два дня, а потом я заберу его сердце!

С этими словами он исчез, и тогда молодая королева призвала к себе одну из служанок и велела той отправляться в путь и разузнать, какие имена встречаются в городах и деревнях. Когда ночью человечек появился снова, мельникова дочка стала перечислять все имена, какие узнала от служанки, но тот лишь смеялся:

– Нет-нет, не угадала, меня зовут не так, всего один день остался у тебя, а потом я заберу его сердце!

С этими словами он исчез, а молодая королева принялась бродить по замку в отчаянии, пытаясь придумать способ выведать его имя. Когда человечек появился в последнюю ночь, королева заметила на стене его тень. Пока она перебирала все возможные имена и прозвища, а он смеялся и приплясывал, ни на что не обращая внимания, шепотом спросила она у тени, как же его зовут. И ответила ей тень:

– Тебя зовут Трит-а-Трот! – крикнула королева, и человечек остолбенел.

Обернулся он к ней с разъяренным видом:

– Откуда ты узнала мое имя?

Улыбнулась королева:

И она заставила человечка плясать, и кружился он все быстрее и быстрее, пока земля под ним не разверзлась и не поглотила его целиком.

Анна снова улеглась на подушку. Что-то в этой сказке не давало ей покоя. Черное, белое и красное… где-то она уже это слышала… Но внимание ее привлекла тень. Тень маленького человечка, такая же живая, как их следы-тени сегодня ночью на крыше… как будто тени способны были хранить секреты, в которые не был посвящен дневной свет, свет разума… в памяти у нее всплыли слова загадки, которую задала ей Яга.

…До самого Божьего слова, до самого темного дна. Там нету ни проблеска света, лишь тени бредут чередой, и будто бы смутно знакомы, и будто бы облик родной.

Она подскочила в постели, осененная внезапной мыслью:

А что, если Библия на самом деле не Библия, а… книга теней?

Ей вспомнился коридор в библиотеке, заставленный книгами теней. Слова Эффи… Это записная книжка ведьмы. Личный сборник заклинаний, в который ведьма может записать свои заклинания, и ее содержимое будет надежно скрыто от посторонних глаз теневой магией…

Возможно, Элинор превратила Библию в книгу теней, чтобы скрыть ее от любопытных глаз… чтобы только ведьмы могли отыскать спрятанное внутри заклинание – только ее дочери, которым она хотела передать книгу. Эффи говорила, что книги теней хранятся вечно, – возможно, именно поэтому Библия дожила до наших дней, защищенная заклинанием.

Анна вытащила телефон и отправила Роуэн эсэмэску:

Привет! Надеюсь, ты еще не спишь. У меня вопрос: как работают книги теней?

Ждать ответа практически не пришлось:

Разумеется, не сплю. Кто вообще в наше время спит? Я только что посмотрела подряд три серии «Платья для невесты» и готовлюсь смотреть четвертую. Их можно читать только при тенесвете – это как лунный свет, только в тени. Комбинация лунного света и тени, если так понятнее. Хотя я уверена, что не понятнее. А почему ты спрашиваешь? СТОП. Библия?!

Анна написала:

Возможно. Я пока сама не знаю. Приятного тебе просмотра!

Вскоре пришел ответ от Роуэн. Анна чувствовала в ее словах некоторую напряженность, как будто ей не хотелось говорить Анне.

Держи меня в курсе. Кстати… Киллиан мне написал. Те двое проклятых ведьмаков, которые пропали, так до сих пор и не объявились, и он думает, что есть еще третья ведьма… Он сейчас пытается разузнать подробности. Прости. Ненавижу это все.

Анна смотрела на экран телефона, не в силах поверить в то, что видит. Три пропавшие проклятые сущности не могли быть простым совпадением.

Нельзя было терять время.

Она взяла Библию и подошла к окну. Луна пряталась за облаками. Анна раскрыла книгу на последней странице, которая была чистой – если заклинание и могло быть записано где-то, то это там, – и стала ждать. Наконец луна начала понемногу выползать из-за тучи, точно секрет из ракушки, и на книгу упала тень руки Анны. Лунный свет и тень. На бумаге что-то серебристо блеснуло. Там что-то было записано – все, чего она ждала. Луна вышла полностью, и на бумаге проступили тонюсенькие, словно паутинка, серебристые буквы. Заклинание.

То самое.

Слова выглядели совершенно невинно, но смысл их был мрачен. Смысл их был ужасен. Эти слова были чудовищнее, чем даже сам язык мертвых.

Ночью Анна почти не спала, а когда проснулась, слова заклятия снова обрушились на нее, как удар молота по голове, погрузив ее обратно в трясину отчаяния, в парализующие нити ее снов. Выхода нет. Ей стало тошно. Она чувствовала себя преданной. Ее переполняла такая ярость, что ее вой мог бы проглотить луну.

После всего, всего, что она сделала – скрупулезно воспроизвела весь путь своей матери, терпеливо распутала загадку Яги, старалась не терять надежды, – заклятие прозвучало как приговор, четкий и недвусмысленный. Оно хотело не просто его крови. Оно хотело его всего, целиком. Его жертвы. Его смерти. Как и предсказывала Селена. Чудовищная правда, которую их с Эффи мать знала с самого начала.

Проклятие окружило ее и загнало в ловушку в той самой темноте, из которой она все это время пыталась вырваться. Аттис должен умереть, чтобы положить этому конец – чтобы спасти их.

Получается, выхода никогда и не было?

Анна заглушила тетин смех в голове, напомнив себе о решении, которое приняла ночью, – никому не рассказывать о заклинании. Она уже написала Роуэн, что у нее ничего не вышло, и не собиралась никого посвящать в эту тайну. Если Аттис узнает, он воспримет это как подтверждение, что единственный способ покончить с проклятием – принести себя в жертву, и сделает это снова. Анна в этом не сомневалась.

Он не должен узнать.

Она осталась у себя в комнате, но ее отчаяние лишь усугубилось, когда она узнала, что, пока она спала, случилась новая вспышка истерии. И новые смерти.

АВТОБУСЫ ПОТЕРЯЛИ УПРАВЛЕНИЕ

В ОЖИВЛЕННОМ ТУРИСТИЧЕСКОМ МЕСТЕ.

ЕСТЬ ЧЕЛОВЕЧЕСКИЕ ЖЕРТВЫ.

ЛОНДОНСКИЕ АВТОБУСЫ ВРЕЗАЛИСЬ

В ТОЛПУ ТУРИСТОВ НА ПИКАДИЛЛИ-СЕРКУС.

ПАГУБА СНОВА УБИВАЕТ В ЦЕНТРЕ ЛОНДОНА!

Шестеро водителей автобуса повели себя необъяснимо на многолюдной лондонской площади Пикадилли-серкус, результатом чего стали разрушения, пострадавшие и погибшие люди. А мы чем занимаемся? Колдуем на крышах и надеемся, что Имз исчезнет? Этого недостаточно. Ничего не достаточно.

Интернет бурлил и полнился истерией. Страх перед магией нарастал, подогревал сам себя, варился в собственной желчи и выходил из берегов, точно отравленный колодец. Его было слишком много. Теперь обуздать этот поток было невозможно. И посреди хаоса продолжали пропадать проклятые ведьмы. Ну почему ей не под силу остановить все то, что происходит? Почему она не может положить конец проклятию? И спасти Аттиса?

Его смерть.

Его смерть.

Его смерть.

Анна швырнула телефон в угол. Ее тошнило от всего этого. Она пошла вниз. Дверь в комнату Эффи была открыта, что было неудивительно. После их ночного колдовства та отправилась к Азраилу. Анна спустилась на первый этаж и направилась прямиком к пианино, пытаясь дать выход своим чувствам, но не понимая, помогает ей музыка или просто подпитывает проклятие, не зная, где кончается она сама и начинается темнота. Ей было уже все равно, хотелось просто погрузиться во все это как можно глубже и вырваться на свободу, в точности как волчок, который снова и снова продолжал улетать. Пальцы ее носились над клавишами так яростно и стремительно, что ей стало страшно, что она никогда не остановится, впадет в истерию и заблудится навеки…

Какой-то звук вывел ее из транса.

Это за спиной у нее скрипнула половица.

Анна обернулась, страшась увидеть Аттиса, и это оказался не кто иной, как он. Аттис стоял в дверях, прислонившись к косяку и глядя на нее со слабой улыбкой. Последний человек, которого она хотела сейчас видеть. Его улыбка рвала ей сердце.

Его смерть.

Его смерть.

Его смерть.

Анна вновь отвернулась к клавишам.

– Прости, не хотел тебе мешать. Я на секундочку…

Он вошел в комнату и, опустившись на корточки перед пианино, принялся вбивать в него гвоздь.

Анна вскочила:

– Что, во имя тринадцати лун, ты делаешь?!

– Не обращай на меня внимания. – Он достал еще один гвоздь. – Меня здесь нет.

С этими словами он начал вбивать и его тоже.

Анну подмывало сбежать, но любопытство взяло верх.

– Зачем ты вколачиваешь гвозди в мое пианино?

Он поднял на нее серые, с сумасшедшинкой, глаза.

– Не волнуйся, я сумею потом вытащить их так, что не останется даже и следа, – заверил ее он, зажимая губами гвоздь, после чего вытащил его изо рта и вогнал в пианино.

– Ты не ответил на мой вопрос…

– Для защиты. – Он показал ей еще один гвоздь. Железо было темным, грубой обработки, но на шляпке был вырезан замысловатый символ. – Они сделаны из металла, выплавленного из старых гробовых гвоздей с добавлением небольшого количества сульфида железа, а символ стражей защищает против энергии духов.

– Истерия сюда не проникнет… – произнесла Анна, хотя ей самой послышалась нотка сомнения в собственном голосе.

Аттис поднялся. Судя по его виду, он ночью тоже толком не спал: его яркие глаза покраснели и смотрели устало, волосы растрепались.

– Мы не знаем, проникнет она сюда или нет. Мы не понимаем, как она работает. Я вбил их по всему дому. На-ка вот, возьми…

Он сунул руку в карман джинсов и, вытащив пригоршню гвоздей, протянул ей.

Анна нахмурилась:

– Э-э-э… спасибо.

– Воткни их в подошвы своих туфель. Ладно, мне нужно забить еще несколько штук…

Аттис наклонился к пианино, но она перехватила его руку.

Он остановился и обернулся к ней.

Анна не знала, что сказать. Она посмотрела на свои пальцы, сжимавшие его запястье, и чувствовала его твердые мускулы. Он был совершенно реальный. Реальный. Никакое не заклятие. Она не станет ему верить. Оно не обязано быть правдой.

– Когда ты в последний раз спал? – спросила она Аттиса, выпуская его запястье.

Он вымученно улыбнулся:

– Не помню.

– Мне кажется, тебе стоит на некоторое время прерваться. Хотя бы в целях безопасности.

Он издал смешок, больше похожий на вздох, и снова поскреб свою лохматую голову.

– А чем мне тогда заниматься? Я должен что-то делать, – выдохнул он, ссутуливаясь. – Я просто хочу обезопасить всех вас.

– Я знаю, – отозвалась Анна, которой больше всего хотелось стереть с его лба эти озабоченные морщины. – Но сейчас это никому не светит, – призналась она и себе тоже.

– Ладно, тогда отвлеки меня, – выдавил из себя улыбку он. Его взгляд скользнул к пианино, потом вновь переместился на нее. Этот взгляд был ей хорошо знаком – пытливый, как будто пытался понять ее, но не требовал при этом ничего от нее самой, отчего она почувствовала себя кем-то большим, чем была на самом деле. – Что за мелодию ты играла? Я такой не помню… Она шла прямо из тебя?

Анна отвела взгляд, не понимая, каким образом он ее раскусил.

– Я давно над ней работаю… – произнесла она небрежно, не зная, как объяснить ему все это: что мелодия одновременно лилась из нее и в то же самое время отказывалась литься, что она помогала ее магии, соединяя в единое целое надломленные части ее души, что она не могла закончить ее, потому что внутри у нее была темнота, к которой музыка отказывалась прикасаться. Что-то, что страшило ее сильнее всего на свете.

– Сыграешь мне?

– Ее пока еще рано исполнять на публике.

– Ты уверена? Это ведь я купил тебе пианино…

Она метнула на него взгляд:

– Хочешь сказать, что ты купил его исключительно для того, чтобы заставлять меня играть тебе всякий раз, когда тебе вздумается?

– Ну разумеется. Я же пианинный извращенец, ты что, забыла?

Он ухмыльнулся.

Анна прекрасно помнила эту их давнюю шутку. Она сощурилась, и пианино заиграло мелодию детской песенки «Тати-тати», которую он играл ей в тот раз, когда они впервые оказались наедине в кабинете музыки.

Он засмеялся, на мгновение став похожим на себя прежнего.

– Такими темпами ты очень быстро окажешься на большой сцене.

Анна церемонно поклонилась.

– Я совершенно серьезно. Теперь ты можешь играть на пианино при помощи магии? Впечатляюще!

– Это была всего лишь детская песенка.

– Я думаю, ты способна на гораздо большее, чем просто на детские песенки. Когда ты закончишь работу над этой мелодией, я хотел бы ее услышать.

Анна кивнула, стараясь не думать обо всех тех чувствах к нему, которые вложила в эту музыку.

– Непременно, если, конечно, с таким количеством гвоздей на моем пианино еще можно будет играть.

Аттис рассмеялся и потер затылок:

– Да, пожалуй, я лучше продолжу.

Он кивнул в направлении кузницы.

– Я думала, ты собирался сделать перерыв.

– Я его только что и сделал.

Анна покачала головой, пытаясь придумать, что еще сказать. Ей не хотелось, чтобы он уходил. В его присутствии ей становилось полегче, словно, когда он был с ней, заклятие утрачивало свою реальность и становилось всего лишь дурным сном. Сном теней.

– Не хочешь мне помочь? – спросил он ее нерешительно.

От неожиданности у Анны чуть глаза на лоб не полезли. Она не оставалась с ним наедине в кузнице с прошлого года. Обыкновенно, работая там, он обходился самым минимумом одежды. Не самая лучшая идея.

– Я позволю тебе что-нибудь сделать, – продолжал искушать ее он. – Нет более целительного для духа занятия, чем лупасить молотком по металлу со всей дури.

– Ну ладно… разве что на полчасика, – согласилась Анна, пока не успела одуматься. – Все равно готовиться к экзаменам мне не надо.

Она нерешительно двинулась за ним по лестнице в кузницу. В горне пылал огонь. Все горизонтальные поверхности и верстаки были завалены начатыми проектами, повсюду валялись инструменты и гвозди, все блестело и переливалось отблесками огня, двигаясь быстро, как ум Аттиса. Анна принялась расхаживать по кузнице, разглядывая обстановку, пока не остановилась у огромного, во всю стену, чертежа, целиком покрытого значками и символами – изогнутыми, замысловатыми и в то же самое время невероятно четкими.

– Это символы стражей? Как же их много!

– Тут даже не половина. Их в общей сложности что-то около четырех тысяч.

– Четыре тысячи! И ты знаешь, что все они значат?

Аттис подошел к ней и устремил взгляд на чертеж:

– Более или менее. Некоторые имеют общий смысл, вроде символа силы или защиты, другие могут был очень конкретными, как, например, вот этот, – он указал на значок на чертеже, – что увеличивает силу металла, на который нанесен, втрое, или вот этот, который делает металл гибким, или этот, который отпугивает воров, благодаря чему то, что ты выковал, становится невозможно украсть. К тому же вовсе не обязательно ограничиваться каким-то одним символом, можно поиграть различными сочетаниями, добиваясь еще более конкретного эффекта.

– Кажется, это очень сложно.

– И это еще я не упомянул о необходимости принимать во внимание свойство сплавов, которые ты используешь, дизайн и методы, которые ты применяешь, и, разумеется, магию огня, у которого есть свой собственный язык.

Анна покачала головой:

– И давно ты всем этим занимаешься, Аттис?

– Мы с Герном соорудили мне первую кузницу, когда мне было восемь.

– Восемь!

Он улыбнулся каким-то своим воспоминаниям:

– Я канючил, пока не добился своего. Разумеется, начиналось все с малого… с металлического чурбака вместо наковальни и бочонка, в котором горел огонь, во дворе, но со временем моя кузница разрослась. Вскоре я уже продавал свои изделия соседям. Герн всегда очень меня поддерживал, покупал мне инструменты… Я летом ездил туда забрать кое-что, но, думаю… мне просто хотелось побывать там снова. Почувствовать его присутствие… – Аттис сглотнул, побарабанил пальцами по верстаку. – В общем, я сейчас работаю с рощей стражей и большую часть моих изделий продаю через них. Они доверяют мне свои символы, а я в ответ делаю для них всякие защитные штуки. А прибыль мы делим.

– Я и не подозревала, что ты зарабатываешь на этом.

– Ну разумеется, зарабатываю. Я делаю вещи на продажу и лишь изредка для себя. На какие, по-твоему, шиши я покупаю себе все эти шикарные дизайнерские шмотки?

Аттис театральным жестом указал на свои драные джинсы и черную от копоти футболку.

– Я всегда задавалась этим вопросом, – засмеялась Анна.

Он пожал плечами:

– Мне нужны деньги. Мой отец оставил сколько-то Селене на мое обучение, ну и крышу над головой она мне обеспечивает, но на все, что сверх этого, я зарабатываю себе сам.

– Селена не дает тебе денег?

– Думаю, мысли о деньгах как таковых вообще редко приходят ей в голову. Если бы я попросил, она наверняка дала бы, но я просить не собираюсь. Я вообще предпочел бы свести взаимодействие с ней к минимуму.

Он помрачнел.

Анне причиняло боль отчуждение между ними. Они даже не видели, какие они ошеломляющие и насколько похожи друг на друга.

– Ладно. – Он подошел к ней. – Что ты хочешь сделать?

– А ты что предлагаешь?

– Почему бы тебе не попробовать сделать подкову? – Он махнул рукой на множество подков, уже украшавших стены. Анна оглядела их – все были покрыты многочисленными символами стражей. – Их многие тысячелетия используют как защитные талисманы.

– Давай попробую. Ну, где тут у тебя молот?

Аттис сделал вид, что оскорблен до глубины души:

– Нет уж, вот так, с наскоку, это не делается. Сначала тебя нужно экипировать. Безопасность прежде всего.

– А в прошлый раз ты меня не экипировал.

– Это потому, что ты работала под моим руководством – и под моей защитой от искр. А сейчас ты будешь действовать самостоятельно. Встань сюда. – Он передвинул ее к краю наковальни и с ног до головы окинул взглядом. Она остро ощущала его близость, но его взгляд не вызвал у нее ощущения неловкости – это был сосредоточенный взгляд мастера, оценивающего подмастерье. – Длинные рукава, хлопок… пойдет. Вот, держи. – Он снял с крючка кожаный фартук и надел ей на шею. Анна завязала фартук за спиной. – И это тоже. – Он выдал ей большие сапоги и рукавицы, которые она послушно натянула. – Так, теперь волосы. Их нужно убрать от греха подальше. – Он стянул ее распущенные волосы в хвост на затылке. Потом подошел к ней вплотную и нахлобучил ей на голову защитные очки, на ходу заправив выбившуюся из хвоста прядь за ухо. На мгновение их взгляды встретились, и жар вокруг стал невыносимым, сгустившись до предела, а потом он отодвинулся. – Выглядите, как всегда, сногсшибательно, доктор Эверделл.

Анна метнула на него испепеляющий взгляд.

– Кажется, ты чем-то недовольна, но через очки не очень понятно, чем именно, – ухмыльнулся он.

Она окинула себя взглядом:

– Тебе не кажется, что это чересчур?

Аттис наставительно поднял палец:

– Правило номер один в моей кузнице: относись к огню с уважением.

– А правило номер два какое?

– Это единственное.

Он отправил в горн длинную металлическую болванку и принялся рассказывать Анне основы: про разные части пламени, про то, как нагревать металл таким образом, чтобы он оставался податливым, как определить, когда он готов к обработке, и как остужать его перед тем, как начинать ковку. Он продемонстрировал ей, как придать болванке форму подковы, после чего подвел к верстаку и показал, как нанести на готовую подкову символ стража.

Ей следовало бы следить за его действиями более внимательно, но она любовалась его быстрыми ловкими пальцами, артистично двигавшимися в дрожащем свете горна, точно плели какой-то незримый узор, который ей хотелось расшифровать.

– Уяснила?

– Э-э-э… да. Уяснила.

Он протянул ей еще одну болванку:

– Давай теперь ты.

Дело у Анны пошло не сразу: молот она выронила после первого же удара.

Аттис поднял инструмент:

– Помни, его нужно держать между большим и указательным пальцем. – Он поправил ее пальцы на рукоятке, подойдя так близко, что на нее повеяло его терпким, с привкусом железа, запахом. Она утерла выступивший на лбу пот – в кузнице было жарко, и от его тела исходил такой же жар, как от пылающего горна. – Бей от плеча и так, чтобы молот отскакивал. Если бить слишком сильно, металл станет хрупким и может растрескаться. Самый прочный металл получается, если бить нежно, но настойчиво.

Анна сделала несколько ударов, пытаясь приноровиться к молоту. Аттис отошел к верстаку и предоставил ее самой себе. Она по-прежнему не до конца понимала, что делает, но от души наслаждалась дрожью, которой каждый удар отзывался в ее теле. Она принялась вполголоса напевать себе под нос свою мелодию и вдруг почувствовала, как напряжение, железным обручем сковывавшее грудь, начинает понемногу отпускать, а холод глубоко внутри отступает, не вынеся жара горна. Аттис время от времени поглядывал на нее, она чувствовала эти его взгляды. Это тоже было приятно. На ее счастье, он по-прежнему был полностью одет.

Как только у Анны получилось нечто, отдаленно напоминавшее видом подкову, она подозвала его:

– Ну, как тебе?

– Очень хорошо. – Он кивнул, подбросив подкову в руке. – Я еще сделаю из тебя кузнеца!

Анна склонила голову набок:

– Какая-то она корявая.

– Зато со своим характером.

– Ты очень добр ко мне.

– Ничего подобного. Я очень придирчивый наставник. А теперь давай займемся резьбой. – Аттис указал на чертеж с символами. – Выбирай любые.

И вновь Анна, не до конца понимая, что делает, сосредоточилась на своей маленькой, но непростой задаче – и почувствовала, что расслабляется и всецело ей отдается. Все, кроме четырех маленьких символов, четырех маленьких мирков, перестало для нее существовать.

Когда к ней снова подошел Аттис, он оглядел неумело вырезанные символы, ободряюще кивая, однако при виде последнего нахмурился:

– А это что за символ?

Анна посмотрела на него, неожиданно озадаченная. Она не отдавала себе отчета в том, что вырезает. Это был не один из четких символов стражей, а нечто менее определенное, более похожее на узор, словно зародыш чего-то более сложного.

– Не знаю, – пожала плечами она. – Наверное, я сама его придумала.

Аттис изумленно повернулся к ней:

– У тебя были сотни символов на выбор, а ты придумала свой?

– Ну да…

Он покачал головой со смесью раздражения и уважения во взгляде:

– И что он делает?

– Этого… этого я тоже не знаю.

Аттис рассмеялся:

– Ну разумеется. Это было бы слишком просто.

Он провел пальцем по значку и снова устремил на нее свой пронзительный взгляд.

– Она достойна того, чтобы быть повешенной на стену? – спросила Анна, избегая его взгляда.

– Конечно… У меня есть специальное место для всех корявых подков.

– Эй! – Она подтолкнула его локтем. – Ну и над чем ты работаешь сейчас?

Она подошла к верстаку, заваленному гвоздями и разнообразными лезвиями.

– Затачиваю кое-какие из моих лезвий, – произнес он, и в его голосе прозвучали смутно угрожающие нотки.

– Для твоего ножика?

– Угу. Я полировал лезвие, попадающее в любую цель, и пытался сделать еще одно, которое способно было бы рассечь нападение духов.

Он нахмурился.

– Ну и как успехи?

– Не очень.

– Аттис, а для себя самого ты когда-нибудь что-нибудь делаешь?

Он поднял на нее глаза с таким выражением, как будто этот вопрос застал его врасплох:

– Иногда. Но последний раз был уже давно…

– А что бы ты сделал для себя, если бы у тебя было все время в мире?

Аттис облокотился на верстак и в задумчивости свел брови. Взгляд его блуждал где-то далеко. Потом его лоб разгладился.

– Я сделал бы флюгер.

– Серьезно?

Такого ответа Анна не ожидала.

Аттис кивнул:

– Ну да. Я даже придумал как-то несколько моделей… но сделать их у меня руки так и не дошли.

– В смысле, флюгер, который указывает направление ветра?

– Ну, мой флюгер указывал бы не только это. По моему замыслу у него было бы несколько указателей. Один для направления ветра, другой для типа. – Он говорил все оживленней и оживленней. – Третий исполнял бы функцию компаса, четвертый определял направление магических энергетических потоков. Еще можно было бы отслеживать миграцию птиц, определять наличие поблизости животных, отслеживать положение луны, следить за звездами – этот я пока еще не продумал до конца, но по моему замыслу он должен указывать на звезды, когда я по ночам буду выходить в свой сад…

– В свой сад?

– Ну да, где-нибудь в глуши, в горах или у моря. Я хотел бы построить себе дом с большой кузницей, откуда был бы выход на свежий воздух. Я там работал бы, а свои изделия продавал по всей округе…

Он осекся, поняв, что его понесло, и внезапно увидел, с каким выражением она на него смотрит. Полным боли, изо всех сил стараясь не думать о словах: его смерть.

– Ты обязательно должен сделать этот флюгер, Аттис, – произнесла Анна слабым голосом, как будто это способно было сгладить звучавшие в нем эмоции. – Ты заслуживаешь… всего этого.

Аттис посмотрел на нее с яростной грустью, но потом в нем словно погасили огонь.

– Может, когда-нибудь и сделаю.

– Знаешь, у тебя есть выбор, во что верить, – услышала она собственный голос. – Ты можешь верить в себя, в свое право жить.

– Анна…

Она отошла от него, внезапно почувствовав, что больше не может этого выносить. Его близости. Тепла. Боли. Он не заслуживал того, чтобы умереть.

– Я пойду к себе. Мне нужно закончить мою песню.

– Я желаю ее услышать, как только она будет дописана! – крикнул он ей в спину.

Она побежала по лестнице, давясь слезами.

Селена хозяйничала в кухне. Повсюду стояли бутылки, котел булькал, в машине для приготовления смузи перемешивалась какая-то туманная жидкость. Селена обернулась, и Анна поспешно утерла глаза.

– Дорогая… – Селена увидела ее черные, в кузнечной копоти, руки и перестала улыбаться. – Чем это ты таким занималась?

Анна подошла к раковине и включила воду, чтобы вымыть их.

– Просто помогала Аттису.

Котел перестал булькать.

– Не уверена, что это хорошая идея.

Анна обернулась к Селене, не в силах больше сдерживаться:

– Почему это? Я не собираюсь набрасываться на него, если ты этого опасаешься. Я в состоянии держать себя в руках.

Селена нахмурилась:

– Что ты хочешь этим сказать?

– Ты все еще встречаешься с Рейссом?

– Ты же знаешь, что встречаюсь.

– Почему? Я же просила тебя перестать.

– Мы просто наслаждаемся друг другом, дорогая. Не вижу, что в этом плохого.

– Ты никогда этого не видишь! Ты просто делаешь что хочешь, а последствия тебя не волнуют! А ты знаешь, что он сотрудничает с БППКП? Он поставил систему видеонаблюдения для нашей школы.

– Он входит в попечительский совет школы и владеет самой крупной компанией по продаже систем видеонаблюдения в стране. Это было неизбежно.

Анна закусила губу, качая головой. Она не могла рассказать Селене о том, что они проникли в школу и нашли в кабинете Имза счет за установку.

– Дело не только в этом. Питер говорит, он верит в то, что они делают.

– Я встречалась с множеством коунов, которые пришли бы в ужас, узнай они, что я ведьма.

– Сейчас все изменилось, ты же знаешь. Наша школа под ударом! Знаешь, чем занимается у себя в кузнице Аттис? Кует гвозди, способные оградить от нападения духов, пытаясь защитить всех нас. А ты в это время варишь приворотные зелья или развлекаешься с папашей Питера!

Глаза Селены гневно сверкнули.

– Я делаю все, что могу, но у меня есть и своя жизнь! Я не могу поставить ее на паузу!

Она закусила губу. Содержимое котла пошло пузырями.

Анна отошла в сторону, пытаясь взять себя в руки. Она должна была задать Селене один вопрос, ответ на который ей необходимо было узнать.

– Селена. Заклинание, которое использовалось, чтобы создать Аттиса… единственное, что ты о нем знаешь, – это что нужна его кровь? Моя мать никогда ничего другого не говорила?

Глаза Селены сузились, став яростно-фиолетовыми.

– А почему ты спрашиваешь? Тебе удалось что-то узнать?

– Нет, – соврала Анна мгновенно. В глубине души ей хотелось рассказать Селене о том, что она прочитала, выплакаться в ее объятиях и услышать от нее, что все будет хорошо. Но этому не бывать. Селена увидит в этом еще одно доказательство того, что он должен принести себя в жертву. – Мы все еще ищем… я просто… я хочу узнать все, что можно.

– Она больше ничего не сказала, только то, что понадобится его кровь. Хотя…

– Что?

Анна подошла поближе, задыхаясь от густого терпкого запаха варева из котла.

– Она сказала, что намерена выяснить о заклинании побольше, если получится. Я не думаю, что она хотела, чтобы мы принесли его в жертву, она считала, что у нее будет полно времени, пока вы с Эффи растете…

Анна уцепилась за слова Селены, как утопающий за соломинку. Мари узнала заклинание, но не готова была принимать его как есть.

– Но теперь вы выросли. – Голос Селены стал настойчивым. – И проклятие уже начало действовать. У нас почти не осталось времени. Единственный способ, – она отвела взгляд, – это он.

– Он – никакое не решение! – взорвалась Анна, не выдержав. – Он мальчик – мужчина – живой человек со своими надеждами и мечтами, а ты – его мать! Может, ты хоть раз в жизни вспомнишь об этом?

У Селены отвисла челюсть, но Анна уже выскочила из кухни и помчалась по лестнице к себе в комнату. Это была их первая настоящая стычка, но Анна не жалела о своих словах. Она и не подозревала, что до смерти зла и на Селену тоже и до сих пор ее не простила. Она не станет больше сидеть сложа руки и смотреть, как Селена обращается с Аттисом. Как будто он ничто, когда он – всё.

Я не позволю ему умереть.

Я не позволю ему умереть.

Я не позволю ему умереть.

Ее мать хотела найти другой способ, и она нашла бы его. В загадке Яги говорилось еще кое-что, так ведь? Возможно, существовали другие пути, которые она еще могла выбрать…

Чтобы подняться, придется спуститься.

Правду отыщешь, где проще забыться.

Зеркальная книга, к мертвым путь укажи!

Шанс не прощелкай, нить крепче держи!

Это была та часть загадки, которую она все это время пыталась игнорировать, часть, которая пробуждала все самые потаенные ее страхи и от которой мороз продирал по коже.