На плодородной почве смерти произросли первые буквы первого языка; мертвые научились говорить прежде живых, ибо конец всегда был началом.

На следующее утро Анна отсиживалась в комнате до последнего. В Интернете появились новые видео с катка, новые свидетельства очевидцев, спешивших поделиться своими версиями происшедшего. Под официальным вердиктом «массовая паника» бурлили слухи о колдовстве. Подкаст Хопкинса между тем уже успел набрать сотни прослушиваний.

Проголодавшись, Анна в конце концов прокралась вниз. Эффи еще не вернулась, а ей не хотелось в одиночку иметь дело с Аттисом. Она не знала, что ему сказать. Он все равно никогда ее не понял бы. Пианино по-прежнему стояло в гостиной – по-прежнему целое, по-прежнему красивое, по-прежнему невыносимое одним только своим присутствием. Анна вспомнила, как вытянулось лицо Аттиса, когда она отвергла его подарок, и почувствовала себя последней дрянью.

Селена, судя по всему, тоже еще не возвращалась. Анна отрезала себе хлеба и подошла к тостеру…

Он внезапно звякнул, из него что-то вылетело и приземлилось на столешницу.

Письмо.

Конверт был обуглен по краям. На нем значилось имя «Анна Эверделл». Адреса на письме не было. Впрочем, оно пришло через тостер. Может, оно от Яги Бабановой? Анна перевернула конверт – с обратной стороны он был запечатан черной меткой, выжженной в бумаге. Семь концентрических кругов. Живот у Анны скрутило от страха.

Око.

Она собралась было вскрыть письмо, но в последний момент остановилась и провела пальцем по кругам. Метка была не проштампована, а скорее выжжена на бумаге, однако же, казалось, появилась не извне, а словно бы проступила изнутри. Из самого письма. Не представляла ли она опасность?

Анна принялась мерить шагами кухню, борясь с собой, и в конце концов пришла к выводу, что другого выхода, кроме как пойти к Аттису, у нее нет. Она спустилась в кузницу. Его там не оказалось. Дверь в его комнату была закрыта. Она несколько раз прошлась по коридору, потом все-таки заставила себя постучать. Сперва тихонько, потом все громче и громче…

Дверь распахнулась. Перед ней стоял Аттис, в сползших на бедра спортивных штанах. На его загорелой мускулистой груди мерцала серебром татуировка в виде подковы. Он протер глаза. Они были обведены темными кругами, набрякшие веки опушены мягкими ресницами.

– Прости, я не знала, что ты спишь, – пробормотала Анна, не зная, куда девать взгляд.

– Спал, – поправил он, запустив пальцы в волосы и взъерошив их.

Анна всей кожей чувствовала тепло, исходившее от его разморенного со сна тела.

– Я думала, ты никогда не спишь.

– Сплю, но редко. – Аттис нахмурился, увидев, что она сжимает что-то в руке. – Это что у тебя такое?

Анна показала ему конверт:

– Я… мне пришло письмо. Я собиралась его вскрыть, но потом подумала, что лучше спросить у кого-нибудь, кто лучше моего разбирается в магии, можно его вскрывать или нет.

Аттис пристально посмотрел на конверт, и весь его сонный вид в один миг словно ветром сдуло. Он выхватил у Анны письмо:

– Не вздумай даже его вскрывать!

– Аттис! – Анна попыталась отобрать у него конверт. – Это мое! Отдай!

Он вскинул руку с письмом над головой. При его росте у нее не было ни малейшего шанса до него дотянуться.

– Его надо сжечь.

Протиснувшись мимо нее, он направился по коридору в кузницу.

– Аттис! – бросилась за ним Анна. – НЕ СМЕЙ! Мне нужно знать, что там! Оно, скорее всего, от Яги Бабановой!

– Это дьявольское письмо, Анна. Заклятое письмо. Его цель – причинить тебе вред.

Она снова попыталась выхватить у него письмо, но он отдернул руку.

– Что еще за заклятое письмо? – сердито спросила она.

– На самом деле оно не заклято, просто его так называют, – пояснил Аттис, озаренный отблесками огня из кузницы у него за спиной. – В действительности оно наговоренное – содержит в себе наговор, который приводится в действие, когда письмо вскрывают. Заранее узнать, что это за наговор, невозможно. Он может быть совершенно пустячным, причиняющим мелкие неприятности, а может быть и ужасным – например, ты весь пойдешь нарывами, или лишишься памяти, или у тебя остановится сердце, словом, случится какой-нибудь кошмар. – Он сверлил ее взглядом. – В общем, ни в коем случае не вздумай его вскрывать.

– Я должна! Вдруг это поможет нам снять проклятие. Оно все равно нас погубит. Так что стоит рискнуть. Яга Бабанова просто играет в игры. Она не причинит мне зла.

– Мы понятия не имеем, на что она способна!

Анна решила, что с нее хватит, и бросилась за Аттисом. Он метнулся прочь, петляя между кузнечным оборудованием. Теперь их разделяла наковальня. Анна обогнула ее и подпрыгнула, пытаясь выдернуть письмо у него из руки. Он отступил в сторону горна.

– НЕТ! – завизжала Анна и, прыгнув ему на спину, обхватила за шею.

– АННА! – закричал он в шоке, пытаясь сбросить ее.

Она потянулась схватить письмо. Он попытался поднять его выше, но потерял равновесие, и они вместе полетели на пол. Анна на коленях поползла к конверту, но Аттис перехватил его и, вскочив на ноги, бросился к горну.

– Аттис, нет! Пожалуйста! Прошу тебя!

Отчаяние, прозвучавшее в ее голосе, заставило его остановиться. Он смотрел на нее, сражаясь с собой. Потом отвернулся и разорвал конверт сам.

– НЕТ!

Анна бросилась к нему, но было уже поздно. Он вскрыл письмо.

Его глаза пробежали по словам внутри, а потом письмо выскользнуло у него из рук. Анна подскочила к нему и замолотила кулаками по груди:

– Нет! – (Он перехватил ее запястья, и они замерли, сплетясь в такой позе.) – Аттис! Нет! Что ты наделал? Зачем? Зачем ты его прочитал?

Она в панике оглядывала его, не зная, какого ужаса ожидать, страшась отпустить его руки. Анна не могла снова его потерять.

Аттис попытался что-то сказать, но не смог произнести ни слова. Губы отказывались ему повиноваться. Он сделал еще одну попытку, но выглядело это так, как будто он жевал слова, не в силах разомкнуть сведенные судорогой губы.

Анна потрясенно попятилась.

Он попытался пальцами раскрыть рот, но, как ни тянул, у него ничего не выходило, несмотря на побелевшие от напряжения костяшки и надутые щеки.

– Ты не можешь говорить.

Аттис кивнул, глядя на Анну расширенными от ужаса глазами.

Анна с облегчением выдохнула:

– Это все? Весь наговор? Ох, слава Богине!

Судя выражению лица Аттиса, он вовсе не испытывал такой уж горячей благодарности. Анна так обрадовалась, что наговор не причинил ему физического вреда, что не успела подумать о последствиях. Была ли напавшая на него невозможность раскрыть рот временной? Или… постоянной? Как же тогда он будет говорить, есть, пить?

Аттис мрачно посмотрел на нее. Потом порылся в карманах и, вытащив свой знаменитый ножик со множеством лезвий, замысловатым движением взмахнул им. Из рукоятки выскочило острое зазубренное лезвие.

– Шкуросъемный нож… – вспомнила Анна.

Аттис кивнул и направил нож острием ко рту. Анна закричала. Однако, когда он поднес его к губам, лезвие выгнулось и толстый металл смялся, как бумага.

– Яга… – выдохнула Анна.

Только ее магия могла быть настолько могущественной.

Аттис, не веря своим глазам, в ярости смотрел на нож.

– Нам нужно действовать с ним заодно, а не противодействовать ему.

Аттис швырнул нож в стену и состроил гримасу, словно спрашивая Анну: «НУ И КАК ПРИКАЖЕШЬ ЭТО ДЕЛАТЬ?»

– Письмо.

Анна подобрала листок с пола и принялась читать вслух:

– Что крутится, а голова у него никогда не кружится?

Встретимся завтра у дьявола под чужой личиной.

Отстираешь свои носки и грехи от грязи.

ХА! ХА!

P. S. Чур не опаздывать!

P. P. S. Захвати мармеладных мишек.

– Оно точно от Яги, – сказала Анна.

Аттис недовольно засопел, потом кивком указал на дверь, и Анна двинулась за ним в его комнату. Постель была не заправлена: когда Анна постучалась, Аттис выскочил из нее, как был. Он схватил белую футболку и натянул ее, потом подошел к письменному столу, сдвинул в сторону стопку книг и, взяв лист бумаги, что-то написал и протянул Анне.

Я ЕЕ НЕНАВИЖУ.

Анна кивнула:

– Учитывая обстоятельства, я бы сказала, что у тебя есть для этого все основания, но нам все равно нужно ее найти.

ЧТОБЫ ПРИДУШИТЬ?

Анна подавила смешок.

– Чтобы она сняла с тебя наговор и ты снова мог разговаривать. И чтобы поговорить с ней о проклятии – чтобы ты мог жить. И тебе хорошо, и мне приятно.

Аттис сделал грозное лицо и плюхнулся на кровать. Потом нацарапал на листке что-то еще.

НУЖНО КУПИТЬ ЕДЫ.

– Но ты не можешь есть…

ЗАТО ТЫ МОЖЕШЬ. А Я ХОТЬ ОТВЛЕКУСЬ.

– Ладно, только давай поспешим. Она назначила встречу на завтра.

УРА!

Они вышли из дому и дошли до местного супермаркета, где закупились едой. По возвращении Аттис принялся хлопотать на кухне. Тост. Яйца пашот. Нарезанные ломтиками помидоры. Смешав голландский соус, он красиво разложил все это на тарелке, полил соусом и украсил свое творение веточкой петрушки.

Анна покосилась на него:

– Это было обязательно?

МНЕ ТАК ЛУЧШЕ ДУМАЕТСЯ.

Анна уселась за стол. Есть в присутствии человека, который не мог открыть рот, было неловко, но в животе у нее урчало от голода. Аттис ободряюще кивнул ей, и она, пожав плечами, набросилась на еду. Как только она утолила голод, в голове у нее просветлело, и она принялась вслух читать загадку, пытаясь понять, что все это значит.

– Что крутится, а голова у него никогда не кружится… никогда не кружится… колесо? Земной шар? Вентилятор? Йо-йо?

Волчок…

У Анны было такое чувство, как будто Яга каким-то образом проникла внутрь ее, как будто головокружительная сила ее магии просочилась сквозь письмо; как будто Яга внимательно наблюдала за ней и уже знала все ее секреты. Аттис внезапно поднял голову и, схватив ручку, написал: «СТИРАЛЬНАЯ МАШИНА».

– Отстираешь свои носки и грехи! – воскликнула Анна, чувствуя, как ею овладевает азарт. – Точно! Все сходится! Но как мы можем встретиться с ней в стиральной машине? – Она откинулась на спинку стула, напряженно соображая. – Прачечная самообслуживания!

Аттис согласно кивнул.

– У дьявола под чужой личиной?

Аттис покачал головой. Они убрали со стола. Потом он пошел кормить Мистера Рамсдена. Анна побежала наверх, чтобы переодеться, не переставая ломать голову над загадкой. Потом взяла волчок и, вернувшись с ним обратно на кухню, лениво запустила его на кухонной столешнице в надежде, что он может каким-то образом подтолкнуть ее мысли в нужном направлении.

Прачечная самообслуживания… скорее всего, где-то в Лондоне…

Дьявол под чужой личиной…

Какое-то место… название…

Между тем вернулся Аттис и принялся расхаживать по комнате. Анна задумчиво смотрела, как яркие краски волчка перетекают одна в другую.

Карта Лондонского метро…

Название одной из станций?

Дьявол под чужой личиной…

Чью личину мог бы попытаться натянуть на себя дьявол?

«Блэкфрайерс»… «Виктория»… «Энджел»…

Волчок взвился в воздух и врезался в дверцу шкафчика.

– «Энджел»! – воскликнула Анна. – Это может быть где-то у метро «Энджел»!

– Мне тоже пришла в голову такая мысль, – отозвался Аттис.

Оба немедленно осеклись и с одинаково потрясенным видом переглянулись.

– Ты можешь говорить! – воскликнула Анна.

Аттис растянул губы, потом потрогал их пальцами:

– Похоже на то.

Анна расхохоталась, охваченная внезапной эйфорией. Облегчение затопило ее весенним дождем. Она и сама не понимала, в каком ужасе пребывала все это время.

– Видимо, это значит, что мы разгадали загадку!

Аттис до ушей расплылся в улыбке, и Анна поймала себя на мысли, что никогда еще ничему так не радовалась, как зрелищу его неровных зубов.

Она бросилась к нему, но в нескольких шагах остановилась, вовремя спохватившись, что висеть у него на шее ей совершенно не стоит. Вместо этого она наставила на него палец, вспомнив, из-за чего разгорелся весь сыр-бор:

– Как ты мог вскрыть мое письмо! Оно было совершенно недвусмысленно адресовано мне! Ты не должен был…

– Кажется, мне лучше было бы и дальше оставаться немым. – Аттис поднял руки над головой, не то признавая свою неправоту, не то защищаясь. – Ты права, я не должен был, но я все еще жалею, что не сжег это чертово письмо. Эта твоя Яга – ненормальная. Нам не надо туда идти.

– Разумеется, мы должны туда пойти!

– Ты это серьезно? Эта женщина только что навела на меня наговор!

– Это была всего лишь небольшая шутка, розыгрыш. Ты же их любишь, ты не забыл?

– Ну и каких еще шуток нам стоит от нее ожидать? В следующий раз кто-нибудь из нас останется без руки или без ноги? А то и вообще без головы?

– Яга помогла мне разгадать проклятие!

– Если бы ты его не разгадала, я бы сейчас был мертв, а ты свободна!

Анна ахнула и попятилась от него. Страх и растерянность, владевшие ими все утро, понемногу начинали отпускать, и между ними вновь возникло отчуждение. Анна пошла поднять с пола волчок.

Аттис хрипло вздохнул:

– Анна, я не хочу снова с тобой ссориться.

– И я не хочу, – пробормотала она. – Пойду поищу в Интернете прачечные самообслуживания рядом с метро «Энджел».

Она направилась к выходу из гостиной, но Аттис двинулся следом.

– Прости, если пианино показалось тебе неподходящим подарком. Я знаю, что не должен был тебе его дарить… – (Анна обернулась и обнаружила, что вид у него почти смущенный.) – Но я все равно считаю, что ты должна играть.

– Аттис…

– Я знаю, что это сложно – после всего, что случилось… Но ты не можешь бросить музыку.

Анна почувствовала, как в ее душе вновь поднимается волна подавленных чувств, только на этот раз у нее, похоже, не было сил совладать с ними. Письмо Яги выбило ее из колеи, разрушило защиты, которые она так долго и старательно возводила. Ей не нужна была ни его доброта, ни его жалость.

– Во мне не осталось больше музыки.

– Это неправда…

– Аттис! Она сломалась. Я сломалась, понимаешь? Все, пути назад нет.

– Сломалась? – Голос у него сорвался. Анне хотелось рассыпаться прямо у него на глазах. Заставить его увидеть, что она не стоит того, чтобы он тратил на нее свое время и силы, чтобы он боролся за нее. Слишком поздно. Ну почему он этого не видит? Однако он снова заговорил: – Твоя душа соткана из музыки, Анна. – Каждое его слово ранило ее прямо в сердце. – Ты пытаешься убежать от себя! Твоя магия…

– И правильно! Еще бы я не пыталась! Моя магия проклята! Пропади она пропадом!

– Хорошо, ты уничтожишь проклятие и бросишь магию. И что будет потом? Ты наконец будешь играть? Ты наконец позволишь себе жить? Или ты намерена до конца жизни себя наказывать?

Боль и наказание. Наказание и боль.

– Никого я не наказываю!

– Наказываешь! – Аттис подошел к ней ближе. – Твоя тетка всю свою жизнь наказывала тебя, а теперь, когда она мертва, ты делаешь это с собой самостоятельно. – Он заглянул ей в глаза. – Неужели ты не видишь? Пока ты запрещаешь себе жить, она побеждает.

Тетин смех безжалостно прозвучал у Анны в ушах. Она не могла больше этого выносить.

– Смешно слышать это от человека, который твердо намерен умереть!

– Я, по крайней мере, наслаждаюсь жизнью! У меня есть хобби. Кулинария. Кузнечное дело. Прыжки на батуте.

– Ну давай, преврати все в балаган!

– А что мне еще делать прикажешь? Провести весь год в отчаянии? В отрицании? Это моя судьба. Я ее не выбирал. Но она такова, какова есть.

– Чушь собачья!

– Кровь, Анна. – Взгляд его был неумолимым, как скала. – Твоя мать сказала, что понадобится моя кровь. Когда требуют пустить кому-то кровь, обычно под этим не подразумевают ванну с пеной.

– Значит, ты готов по щелчку пальцев выбросить свою жизнь в помойку?

– Я не намерен сидеть и ждать, когда умрет кто-то из вас – ты или Эффи.

– А, ну да, давай, будь героем, пожертвуй жизнью, убей себя!

– У меня нет выбора! Проклятие существует, потому что существую я! И это разрушает твою жизнь!

Он отошел в сторону.

Анна замерла:

– Я такая, какая есть, не из-за тебя. И не тебе меня чинить.

– Прекрасно. – Аттис снова посмотрел на нее. – К черту мои желания. К черту твою тетку. К черту магию. Ты должна жить. Ты должна это себе самой. Ты заслуживаешь этого больше, чем кто бы то ни было.

– Ничего я не заслуживаю. – Из горла Анны вырвалось рыдание. – Я убила ее! Убила!

Аттис некоторое время озадаченно смотрел на нее, потом свел брови на переносице. Его глаза – один светлый, другой темный – разрывали ее на части. Казалось, он сейчас бросится к ней.

– Ты не убивала ее, Анна.

Она упала на диван и обхватила себя руками.

– Я хотела, чтобы она умерла, – произнесла Анна безжизненным голосом; весь ее запал иссяк после того, как эти слова, которые так долго рвались наружу, наконец были произнесены вслух. – Я желала ей смерти.

Брови Аттиса взлетели вверх, губы приоткрылись. Он был потрясен. Тем лучше. Анна хотела, чтобы он увидел черноту ее души, увидел ее истинное лицо – и возненавидел за это.

– Ну что, ты по-прежнему считаешь, что моя душа соткана из музыки?

Она засмеялась холодным тетиным смешком.

Он опустился на диван рядом с ней и недрогнувшим голосом произнес:

– Да.

Она покачала головой, не желая принимать его доброту, но он не сводил с нее глаз:

– Даже если ты и желала ей смерти, ты ее не убивала. Это была не твоя вина.

– Нет…

– Во всем происшедшем не было ни капли твоей вины.

– Нет…

– В наказаниях, которым она подвергала тебя всю твою жизнь, не было твоей вины…

– Нет… нет…

Она так долго пыталась держаться, но у нее не было больше сил. Ей хотелось развалиться на части. И наконец-то пришли слезы. Они полились таким потоком, как будто им не было ни конца ни края. Острая боль пронзила ее, полосуя на части, давая выход всему тому, что накопилось за эти годы. Она привалилась к нему, и Аттис поймал ее. Она рыдала в его теплое плечо, тело ее содрогалось в спазмах, слезы пропитывали насквозь его футболку. Она не могла остановиться – с каждым судорожным вздохом боль, казалось, восполнялась и изливалась с новой силой, грозя захлестнуть ее с головой. Аттис крепче прижал ее к себе, удерживая на плаву в этом бушующем море слез. Ей хотелось раствориться в теплоте его рук. Отдаться во власть всего того, что она так долго подавляла. Позволить проклятию завладеть ею.

Она резко отстранилась, напугав его:

– Аттис, мне нужно кое-что тебе сказать. Я должна это тебе сказать.

– Ладно, давай, – кивнул он.

Руки его по-прежнему удерживали ее. Глаза искали ее глаз.

Анна отчаянно пыталась найти слова, способные выразить все то, что было у нее внутри. В конце концов способ нашелся только один.

– Я тебя люблю.

Губы его сомкнулись, как будто на него снова навели наговор. Молчание. Музыка ее души, истекающая кровью у него на глазах, а он – он молчал. Он опустил глаза, и она очутилась в лимбе непонимания, чего ей хочется – то ли того, чтобы какая-то часть прошлого года оказалась реальностью, то ли того, чтобы какая-то часть его тоже любила ее. Однако, когда он снова посмотрел на нее, в его глазах виднелись лишь боль и вина. Жалость.

– Анна…

Слова хлынули из нее бездумным потоком, таким же стремительным, как биение ее сердца.

– Не надо. Пожалуйста. Не надо. Я просто хотела, чтобы ты это знал, потому что… потому что я не хочу больше держать это в себе, не хочу, чтобы это имело надо мной власть. Я ничего от тебя не жду. Я знаю, что ты меня не любишь. Я знаю, что это невозможно. Я говорю это тебе не потому, что у меня есть какой-то хитрый план. У меня его нет. Я просто не могу так больше жить. Я не хочу быть заложницей проклятия.

По его лицу пробежала тень, которую она не могла понять. Его руки по-прежнему держали ее в кольце.

Он посмотрел на них, и они безвольно упали, все его тело обмякло.

– Ты не должна быть заложницей ничего вообще, – пробормотал он, потом поднял на нее глаза. – Ты же знаешь, ты очень мне дорога…

– Аттис, правда, ты не должен ничего говорить. Я и так чувствую себя достаточно униженной. Я только что обнажила перед тобой свою душу. Я рыдала в твою футболку. Я красная и опухшая.

– Эй, – произнес он, хотя шутливый тон ему не удался. – Некоторые женщины платят кучу денег за то, чтобы выглядеть такими же опухшими, как ты сейчас.

Она рассмеялась, и он на мгновение улыбнулся в ответ. Между ними повисло молчание, но оно больше не душило Анну. Она могла дышать.

Он покосился на дверь, как будто ему нужно было уходить, но не сдвинулся с места.

– Раз уж мы с тобой разоткровенничались… Я хотел извиниться перед тобой за прошлый год. Я с самого начала лета хотел попросить у тебя прощения…

– Ты имеешь в виду за то, что обманом заставил меня влюбиться в себя, чтобы ты мог пробудить многовековое проклятие и принести себя в жертву в смертоносном ритуале?

– Это все? – Он выдавил из себя смешок, но вышло неубедительно. – Если тебя это утешит… Ты оказалась крепким орешком.

Анна сглотнула, не очень понимая, как воспринимать эти слова:

– Чего я не понимаю, так это зачем тебе понадобилось рассказывать мне про настойку вьюнка и помогать освободить мою магию? Не проще ли было бы, если бы она оставалась подавленной?

Лицо Аттиса исказилось от боли, в устремленном на нее взгляде плескалась печаль.

– Я видел, что тебе нужна твоя магия… чтобы чувствовать. Чтобы любить.

– Значит, все это было частью плана?

– Я бы никогда… никогда не стал пытаться сдержать тебя, Анна. – Она нахмурилась, пытаясь понять, что он имел в виду, и он отвел взгляд. – Тебе нужно найти себе кого-нибудь другого. Кого-то, с кем ты была бы счастлива.

Анна отстранилась. Из всего сказанного эти слова ранили ее больнее всего. Он хотел, чтобы она жила дальше. Чтобы забыла его. Чтобы нашла себе кого-нибудь другого, как будто это было так просто сделать.

Он поднялся:

– Я, пожалуй…

– Да… мне тоже нужно…

Она выругала себя за то, что не может ничего придумать.

– Мне нужно сделать себе новый нож-шкуродер, – ухмыльнулся он. – Так, чисто на всякий случай, – надеюсь, ты не собираешься снова напасть на меня в кузнице? Я поверить не могу, что ты прыгнула мне на спину.

– Ты не оставил мне выбора.

– Я был обнажен и уязвим.

– Не был ты обнажен!

– Полуобнажен. Эмоционально обнажен. Меня повалили на пол в моей же собственной берлоге!

– Опасность может подстерегать повсюду.

– Клянусь никогда больше вам не перечить, доктор Эверделл.

Аттис изобразил улыбку и направился к двери.

– Аттис! – остановила его Анна. – Подожди.

Она сбегала наверх и вернулась с белой костяной отмычкой:

– Вот. – Она протянула ее ему. – Я нашла ее в доме тети. Прости… Не знаю, почему я сразу ее тебе не вернула.

Он протянул руку, и их пальцы на мгновение встретились. Невыносимо трудно было не думать о его прикосновении, о том, как по ее коже разбежались мурашки, словно оно вдохнуло в нее жизнь.

– Спасибо. – Его взгляд перескочил на пианино у нее за спиной. – Выбор за тобой. Но я хочу, чтобы ты знала, что свою первую кузницу я соорудил после смерти моего отца. По сути, она представляла собой ведро, в котором горел огонь, и плоский камень в качестве наковальни, но она стала для меня всем. Некоторое время огонь был единственным доступным мне собеседником, которому я мог излить свою душу и который отвечал мне. Я думаю, музыка может помочь тебе с твоей магией, помочь тебе найти дорогу обратно.

– Я попытаюсь, – произнесла она срывающимся голосом.

Улыбка засияла на его лице.

– …Если ты тоже попытаешься.

Улыбка угасла. Он понял, что она имела в виду: что она попытается жить, если он попытается не умереть. Аттис некоторое время молча смотрел на нее в ответ, потом слабо кивнул:

– Хорошо.

Он опустил голову и зашагал вниз по лестнице.

Ей невыносимо хотелось вновь ощутить его близость, тепло его тела. Она с ногами забралась на диван и долго сидела так, чувствуя, как вокруг снова сгущается тишина. Она рада была, что призналась ему во всем, это придало ей сил перед лицом проклятия, однако бремя любви к нему легче не стало.

Она оглянулась на пианино: оно словно звало ее.

Анна покачала головой и, собравшись с духом, встала с дивана и принялась кругами ходить по комнате, с каждым кругом подходя к инструменту все ближе, – так охотник подбирается к дикому животному, чтобы не спугнуть его.

Она села за пианино. От него пахло старыми книгами, медью и пылью. С такого близкого расстояния стало видно, что полированное дерево местами потерто и поцарапано, а одна клавиша сколота. И все равно оно было прекрасно. Анна положила руки на клавиши и провела по ним, чувствуя под пальцами каждый выступ и впадинку, каждый крохотный заусенец, находя цвет в их монохромной чересполосице. Ни одно пианино не было похоже на другое. Ни одно пианино не звучало в точности как другое.

Ее руки напряглись.

К глазам снова подступили слезы.

Кончики пальцев чесались от желания начать играть, но как отважиться сделать это? Наказывать себя легче, чем взглянуть в лицо своему страху.

Тетин смех. Тетин крик. Тетино безмолвие…

На мгновение Анне показалось, что она вот-вот взорвется, как будто, позволь она только себе выпустить наружу все, что томилось в душе, ее разнесет на кусочки, не останется ничего. Она положила дрожащий палец на центральную клавишу. «До».

Анна должна попытаться.

Эта нота далась ей таким трудом, как никакая другая прежде.

В воздухе раздался хрустальный звон, и Анне показалось, что она рассыпается, снова и снова, но в то же время звон удерживает ее, не давая развалиться окончательно. Сердце ее рвалось на части, но не уменьшалось, а стремилось навстречу этой одинокой ноте, слегка расстроенной, но тем не менее чистой. Она сыграла еще несколько, прежде чем смогла остановиться. Нерешительные и отрывистые, вместе они тем не менее превращались в музыку. Мало-помалу они сами собой начали складываться во фразу, которую она играла когда-то, утешительную, как привычное с детства одеяло. Снова и снова. Не давая ей развалиться. Вторая рука присоединилась к первой – смелее, дерзновенней, – и вот уже из-под пальцев ее лилась мелодия. Сбросив свои путы, она взмыла ввысь и полетела, следуя за ее руками, мечущимися над клавишами, которых становилось все больше и больше, пальцы оживали на ходу, становясь все гибче и ловчее, порхая все легче и быстрей…

Ноты звучали все чище и чище, сами собой, словно по волшебству. Анна вдруг поняла, что чувствует их все: каждую ниточку, каждую мелодию, каждую песню, которые так долго томились в ее душе в ожидании своего часа и теперь все разом рвались наружу…

Она прервала игру. Ошеломленная. Оглушенная. Напуганная. На клавиши закапали слезы.

В гостиной наступила неловкая тишина, однако Анна различила в ней какой-то посторонний звук. На полу, пребывая в совершенном равновесии, кружился волчок. Потом он замедлился и с чем-то, похожим на облегчение, упал набок – отдыхать.

В тот вечер Анна оставила волчок лежать на комоде. Его цвета напоминали ей о том, что произошло, когда на краткий миг она почувствовала свою магию, как ее нити снова обретают каждая свой цвет. Словно получила возможность сделать глоток свежего воздуха после долгого пребывания под землей. Ей хотелось вновь испытать это ощущение… Как хотелось вновь почувствовать прикосновение Аттиса… Его губы на своих губах… Но могла ли она доверять своей магии? Могла ли она снова доверять самой себе?

И стоило ли отпускать на свободу то, чего она не понимала?

Анна усилием воли выбросила эту мысль из головы и перепроверила по карте местоположение прачечной самообслуживания в районе Энджел. Она нашла одну, расположенную неподалеку от одноименной станции метро и называвшуюся «Носки и грезы», что напоминало строку из письма Яги. Отстираешь свои носки и грехи от грязи…

Они с Аттисом изложили Эффи план отправиться туда завтра с утра пораньше, умолчав о некоторых событиях дня. Анна не знала, с чем им предстоит столкнуться, но была уверена, что ничего приятного их не ждет. Она все еще чувствовала внутри следы энергии Яги: они крохотными хаотическими завихрениями бурлили в крови. Она нащупала книгу сказок у кровати, надеясь, что безумие Яги может перетасовать сказки и подкинуть ей что-нибудь новенькое.

Черное перышко оказалось не там, где она его оставила, а переместилось в начало третьей сказки…

ЛЕДЯНОЙ ГРОБ

Давным-давно, когда у растений не было еще корней и они бродили по земле, жили-были король из тени и королева изо льда. Королева была прекрасна и горда и каждый день гуляла по дворцовому саду, любуясь собою в воде фонтана и спрашивая у своего отражения, кто в королевстве всех краше.

И отражение с улыбкой отвечало ей: «Ты, моя королева, с кожей изо льда и сердцем холодным, как камень, ты прекрасней всех на свете».

И была у королевы молоденькая служанка, что ухаживала за садом. И не было ей равных в умении обращаться с растениями и цветами: от ее прикосновений они росли и расцветали, а иногда даже говорили с нею.

И вот в один роковой день спросила королева у своего отражения, кто в королевстве всех краше. Пошла вода рябью, и ответило ей отражение: «Твоя юная служанка с сердцем как цветок на заре и глазами зелеными, как молодая листва, прекрасней ее никого мы не видали».

И тогда королева в ярости коснулась воды, заморозив ее и сотворив из нее ледяной клинок. И отдала она этот клинок одному из своих егерей, наказав отвести юную служанку в лес и там вырезать у нее сердце. Егерь повиновался, но, когда пришел миг, не смог сделать этого и велел девушке бежать прочь, а сам вырезал сердце у оленя и принес его королеве.

Юная служанка меж тем убежала в густую чащу. Поначалу темный лес пугал ее, такой дремучий и непроходимый, такой непохожий на тихий дворцовый сад, но потом она стала слушать деревья и травы, что росли вдоль тропки, и они нашептывали ей слова утешения, а потом привели в маленькую хижину на лесной опушке. Ее окружал заросший садик, в котором росли диковинные цветы и травы, каких она прежде никогда даже не видывала.

В хижине было чисто прибрано и уютно, в очаге булькал на огне котел, а перед ним в ряд стояли семь маленьких кроваток. Юная служанка так утомилась, что без сил упала на одну из них и уснула мертвым сном. А когда проснулась, перед ней стояли шесть маленьких человечков. Она уселась на кровати и поздоровалась с ними.

Они тоже поздоровались с ней. У всех шестерых были яркие глаза, добрые улыбки и зеленые пальцы. Потом каждый по очереди вышел вперед и представился:

– Я Уна.

– Я Вергулу.

– Я Мейтен.

– Я Фаен.

– Я Белена.

– А я Рагге.

Уна добавил:

– Наш братец Молочай отлучился по делам. Ты можешь пока жить с нами и спать в его постели, а в благодарность будешь помогать нам по дому и в саду.

Девушка согласилась, и тогда братья стали учить ее разнообразным премудростям, пока она не запомнила наизусть названия всех диковинных трав и цветов и не научилась говорить с ними и ухаживать за ними так же хорошо, как за цветами в дворцовом саду.

Королева же тем временем снова стала спрашивать фонтан в саду и пришла в ярость, когда отражение ее ответило ей в точности так же, как прежде: «Твоя юная служанка с сердцем как цветок на заре и глазами зелеными, как молодая листва, прекрасней ее никого мы не видали».

И решила тогда королева взять дело в свои руки. Срезала она в своем саду розу и, коснувшись ее, превратила ее сердце в лед. Переоделась она бедной цветочницей и отправилась на поиски служанки. В конце концов поиски привели ее к маленькой хижине на опушке лесной чащи. Увидела она девушку, которая работала в саду, и поняла, кто это.

Подошла королева к ней и протянула цветок из своего букета:

– Вот, понюхай, как сладко пахнут мои розы.

Служанка, которой жалко стало старуху-цветочницу, взяла у нее розу и, поднеся к носу, сделала глубокий вдох. И тотчас же упала замертво. Засмеялась тогда злая королева, торжествуя победу, и ушла, оставив девушку лежать на земле.

А лед из сердца розы, которую та все еще сжимала в руках, мало-помалу покрыл всю ее с ног до головы и превратился в ледяной гроб.

Когда шестеро братьев вернулись из леса, увидели они, что лежит она в ледяном гробу прямо как живая, и даже красота ее ни капли не померкла. И тогда поняли они, что им делать. Отправились они на поиски своего седьмого брата, Молочая, самого мудрого из семерых. Долго-долго искали они его, пока не нашли наконец меж теней в лесной чаще.

Вернулись тогда все семеро обратно в свою хижину, развели огонь в очаге под котлом и стали ждать. Как только зелье в котле закипело, прыгнули они один за другим в котел. Зашипело зелье, забурлило и стало зеленым, как молодые весенние побеги. И выскочил из котла молодец, который был в точности такого же зеленого цвета, а сердце у него было огненное. Подошел он к девушке и коснулся ее гроба. И от прикосновения его лед растаял. Взял он тогда ее за руки, и сердце у нее снова забилось, а по щекам и губам вновь разбежался огонь.

И стали с тех пор зеленый молодец и юная служанка жить-поживать в хижине на опушке лесной чащи, ухаживая за своими растениями, пока те, кто проходил мимо, не перестали отличать их от сада.

Анна уже читала раньше эту сказку и знала, что в ней упоминался молочай – цветок, который в прошлом году выбрал для нее Аттис. Ей вспомнились его слова: Он цветет лишь однажды единственным цветком, но, когда это происходит, весь мир склоняется перед его красотой. Он вычитал про него в книгах и рассказал ей своим серебристым голосом. А теперь… он купил ей пианино. Он боролся за ее магию. Он обнимал ее, когда она плакала. Может, не все, что случилось в прошлом году, было притворством?

Этот вопрос плавно перекочевал в ее сны, но там ее не ждало ничего, кроме лестницы и запертой двери, холодной как лед.