С целью подготовки посвящаемым надлежит выполнить ритуальное схождение в Нижний мир, где они выпьют воды мертвых, после чего их разделят и оставят поодиночке в чреве железной дороги «Некрополис», откуда они должны будут выбраться через лабиринт тьмы обратно к свету не позднее захода луны на следующее утро.

На Рождество все каким-то образом – хотя Анна так и не смогла понять, как им это удалось, – собрались в гостиной. Пламя в камине весело потрескивало, по рукам ходили рождественские коктейли; чулки с подарками, висевшие на каминной полке, были сняты. Елка спряталась в эркер, чтобы освободить место, и в каждом уголке комнаты царило бурное веселье.

И только один прадедушка Базилик все так же похрапывал в своем кресле-качалке.

– ОБМЕН ПОДАРКАМИ – ЭТО КРУТО! – закричала Роуэн, перекрывая шум, когда над ее головой пронесли цветок с болтающимися корнями.

– Почему все дарят друг другу только растения?

Эффи поморщилась, глядя, как травники обмениваются горшками, луковицами и корзинами, битком набитыми черенками.

– Мы, травники, так отмечаем Йоль. Подарки получают только младшие, все остальные обмениваются растениями и черенками. Так мы делимся друг с другом магией.

– Неплохая идея, – заметила Анна.

– По большей части да, – кивнула Роуэн. – Хотя иногда начинаются политические игры, как, например, когда тетя Алоэ купила тете Аквилегии в подарок растение, приносящее успех в любви, сразу же после ее развода или когда три человека сразу преподнесли дяде Белоталу разновидность эвкалипта, которая применяется при неприятном запахе изо рта.

– Кукла для театра теней! – воскликнула Герань, вытаскивая подарок из чулка.

– Мраморные шарики! – заверещала Гардения.

– С детьми проще, – сказала Роуэн. – Чулки сами решают, какой подарок кто получит.

– В каком смысле?

Мэнди, казалось, была совершенно озадачена всем происходящим.

– Все подарки складывают в чулки, а чулки потом сами решают, что попадет в чей чулок. Это помогает избежать споров.

Ковен собрался в уголке, чтобы тоже обменяться подарками. Роуэн подарила всем отвар от ПМС, приготовленный ее знакомой ведьмой. Мэнди – дневники на предстоящий год, в которых она любезно обвела все важные школьные даты, которые становились крупнее по мере приближения.

– Так вы про них точно не забудете, – пояснила она.

– Ух ты. Только такая зануда, как ты, могла придумать такой занудный подарок, – сказала Эффи.

– А по-моему, это прикольно! Я поставила рядом с днями рождения подмигивающие смайлики. Смотрите…

Эффи преподнесла им украшения, которые купила во время недавней вылазки на Камденский рынок. Анне досталось маленькое колечко из чистого золота.

– Как оно… работает?

Эффи забрала у нее колечко и поднесла к собственному носу. Оно скользнуло по коже и надежно сомкнулось, как будто у нее в носу был пирсинг. Потом она без усилия вытащила его и проделала то же самое с разными местами на своем ухе.

– Его можно носить где угодно. Прояви фантазию.

Анна рассмеялась:

– Ну все, теперь я буду выглядеть так же круто, как и ты.

– План примерно такой и был.

Подарки Анны не имели никакого отношения к магии. Роуэн она выбрала красный берет, который, по ее мнению, должен был очень той пойти. Мэнди – томик стихов из винтажного книжного магазина. Для Эффи она сделала маленькую круглую вышивку с черной луной в центре и словами «Сучки Темной луны» по краю.

Эффи внимательно посмотрела на нее:

– Я думала, ты оставила вышивание в прошлом.

– Это так и есть, но это я вышила назло тете. Она была бы возмущена такой грубостью.

– Тогда придется мне повесить ее на стену, – ухмыльнулась Эффи.

Аттису в подарок Анна купила трюфели из темного шоколада, которые, судя по всему, очень его порадовали.

– Это ведь твои любимые, да? – спросила она, пока он вскрывал коробку.

– Угу, – промычал он, отправив конфету в рот, и протянул коробку Анне. Та отрицательно покачала головой и с надеждой посмотрела на него, но он так ничего и не подарил ей в ответ. – Ты уверена?

Она снова помотала головой и отвернулась. Под ложечкой у нее засосало. Неужели он ничего не купил ей в подарок? Она не обратила внимания, подарил ли он что-нибудь остальным девочкам, но ей трудно было представить, чтобы он ничего не купил Эффи. Анне вспомнился прошлый год, когда он подарил ей нотную тетрадь, которая сама записывала ноты мелодии, когда ты играл. Это было так волшебно, так чудесно… Но тогда он пытался ее соблазнить. Сейчас необходимости дарить ей такие подарки у него не было.

Потом все занялись подготовкой к рождественскому обеду. Берти искусно руководила действом с видом командора, ведущего флот к берегу.

– Понятия не имею, как она это делает, – сказала Роуэн, надрезая крест-накрест кочанчики брюссельской капусты. – Ну, знаете же, что у коров три желудка? Так вот, мне иногда кажется, что у мамы три мозга и все работают одновременно.

– Три? – отозвалась Анна. – По-моему, ты ее недооцениваешь.

– Если бы травники пошли на парламентские выборы, я бы доверил им управлять страной.

Аттис перекинул кочанчик через плечо и другой рукой поймал его.

– Как ты себе это представляешь? – фыркнула Роуэн. – Они сровняли бы все школы с землей и заменили их садами. И заставили бы всех носить на голове венки!

– Не снимая! – подтвердила Берти.

Вскоре Анна и все остальные уже теснились за обеденным столом. Яркая праздничная зелень вилась между блюдами и тарелками и оплетала свечи, огоньки которых весело перескакивали с одного фитилька на другой. Еды было столько, что у Анны глаза разбегались: и миски с хрустящим картофелем, и томленные в масле овощи, и соусы всех возможных цветов из всех возможных трав, и огроменная орехово-овощная запеканка, украшенная по центру финиками и ягодами.

Берти поднялась:

– Прежде чем мы начнем наш йольский пир, Билл разрежет запеканку!

– Но он же не принимал никакого участия в готовке! – подмигнув, театрально возмутился краснощекий травник, сидевший рядом с Анной.

– Именно, – кивнул Билл. – Это единственная задача, которую она мне доверяет. – Вид у него, когда он поднялся, был немного застенчивый, но в голосе звучала спокойная собранность, заставившая всех умолкнуть. – К тому же это дает мне возможность сказать пару слов…

– Когда ты вообще больше пары слов зараз произносил, Билл? – сострил дедушка Астер, из одежды на котором и в самом деле был только плющ.

– Цыц, Астер, а не то никакого больше глинтвейна!

Тот вскинул руки над головой, признавая поражение. Плечи у него тряслись от смеха.

Билл продолжил:

– Во-первых, я должен принести всем присутствующим извинения за джемпер, который вы на мне видите. Его мне купили и заставили надеть под угрозой смертной казни.

На груди обсуждаемого джемпера красовалась надпись: «Ты моя почвовинка».

– А тебе к лицу, Билл!

– Во-вторых, – сказал Билл, перекрывая шум, – я хочу сказать огромное спасибо моей жене Жильберте Гринфинч не только за этот кошмарный предмет одежды, но и за то, что она делает все вокруг волшебнее самого волшебства. Каждый Йоль она снова и снова превосходит самое себя, а превзойти Берти – задача не из легких.

– ЗА БЕРТИ! – дружно провозгласили все.

– БЕРТИ В ПРЕМЬЕР-МИНИСТРЫ! – грохнул кулаками по столу Аттис.

– И наконец, за Зеленопалую Богниню! – Билл поднял бокал. – В самые короткие в году дни и ночи, темнее которых нет, мы благодарны тебе за изобилие и свет!

Все подняли бокалы:

– За Зеленопалую Богиню!

Билл разрезал орехово-овощную запеканку, и в очередной раз заиграли «Двенадцать рождественских трав». Все передавали друг другу миски, накладывали на тарелки горы еды, бокалы опустошались и наполнялись вновь. Загремели хлопушки, распространяя по комнате маленькие озорные заклинания: кто-то начинал безудержно чихать или давиться смехом, кто-то сыпал загадками и скороговорками.

Анна выбрала хлопушку и повернулась к краснощекому травнику, сидевшему рядом с ней.

– А! Интересно, что за озорство скрыто внутри? – хихикнул он.

Они потянули за бумажные хвостики с обеих сторон, и раздался оглушительный хлопок[10]. Картонный цилиндрик остался в руках у Анны. Она вытащила бумажный венок, на котором немедленно расцвели самые настоящие цветы… Но внутри оставалось что-то еще, громыхавшее о картонные стенки. Она перевернула хлопушку, и на ладонь ей вывалился какой-то предмет.

Это оказалась катушка черных ниток. Анна оглядела стол. Ни в одной другой хлопушке подарков не было.

Она собиралась спросить у краснощекого травника, который уже отвернулся к соседу с другой стороны, что это такое, когда из хлопушки выпала еще и свернутая бумажка. Решив, что это, наверное, шутка, Анна развернула ее.

Вопрос: что будет всегда преследовать тебя по пятам, как быстро ни беги?

Подарок для тебя и ковена, если осмелишься им воспользоваться…

Анна не сразу сообразила, что это такое, но потом ее озарило: твоя тень…

Она понятия не имела ни что это за нитки, ни кто их послал. Селена? Яга? Дикая охота? Кто-то другой? Анна покрутила катушку в пальцах, и ей вспомнился Джерри Тинкер с его лунной нитью, только та мерцала, а эта была черной, как полночь…

– Что это у тебя такое? – заинтересовалась травница, сидевшая с другой стороны от нее.

Анна поспешно сунула катушку в карман, чувствуя, что это не то, чем стоит делиться.

– Да так, ничего особенного. Так чем, вы говорите, вы занимаетесь?

Очень скоро Анна пожалела о своем вопросе. Следующие полчаса женщина – ее звали Винифред, и она приходилась Роуэн родной теткой – подробно описывала ей тонкости ухода за живыми изгородями. Живая изгородь – это не игрушка на Рождество, это на всю жизнь!

Когда наконец внесли пылающий рождественский пудинг, завладевший вниманием всех присутствующих, включая Винифред, Анна вздохнула с облегчением. Анне тоже положили ломтик: он все еще продолжал гореть.

– Вы прямо так его и едите? – спросила она у Винифред.

– Ну, по правилам хорошего тона его едят вилкой, – отрывистым тоном отозвалась та.

Анна ухмыльнулась и по примеру остальных попробовала кусочек. Пламя не обжигало, а лишь легонько щекотало нёбо, обогащая и без того пряный вкус. По залу разлилось тепло, в воздухе витали ароматы патоки, жареных орехов и кофе. Гости уже начали понемногу впадать в послеобеденную летаргию, когда кто-то указал наверх:

– Смотрите, снег!

Анна подняла глаза. И в самом деле, над ними кружили крошечные снежинки, бесшумно падавшие на стол, покрывая все блестками. Все затихли. Берти с лукавой улыбкой поднялась:

– А ну брысь! Выметайтесь, мне нужно убрать со стола!

Двери распахнулись, и снежинки оживленным вихрем вылетели в сад.

Роуэн покачала головой:

– Она каждый год придумывает какой-нибудь сюрприз. А то и несколько.

Остаток вечера они провели, играя в снежки – не друг с другом, а со снегом, который, как оказалось, был живым и обладал собственной проказливой волей.

Анне хотелось, чтобы этот день никогда не кончался, но мало-помалу к занесенным снегом окнам подступили сумерки. Все вновь набились в гостиную, чтобы наблюдать за ритуальным сожжением йольского полена, которое полагалось сопровождать улюлюканьем, питьем глинтвейна и скандированием:

– Йольское полено, гори! Зеленое колесо, кружи!

– Я понятия не имею, что тут происходит, – сказала Мэнди. – У нас обычно играют в настольные игры или в «эрудит».

Роуэн рассмеялась:

– Это полено из ясеня. Оно будет гореть в камине двенадцать дней, а потом мы рассыплем золу по дому, чтобы она дала нам процветание и защиту в новом году.

Тут заиграл ансамбль травников, состоявший исключительно из скрипок и труб, и начались танцы. Прадедушка Базилик наконец-то восстал из своего кресла и принялся отплясывать джигу в центре комнаты под ободрительные возгласы всех остальных. Роуэн потащила подруг танцевать.

Когда несколько часов спустя Анна направилась на кухню в поисках чего-нибудь прохладительного, голова у нее шла кругом. Волосы растрепались, щеки пылали, в горле до сих пор дрожал смех. Она завернула за угол и только тогда услышала, что кто-то идет навстречу. Анна подняла голову и увидела Аттиса, но было уже слишком поздно.

Омела держала их в своих неумолимых объятиях.

Их полные паники взгляды встретились, и Анна запрокинула голову, а Аттис наклонил, и их губы соприкоснулись.

Все произошло так быстро, но поцелуй показался ей мучительно медленным. Слишком медленным, слишком чувственным.

Он прекратился, но не покинул ни губы Анны, ни ее тело. Лицо Аттиса все еще было так близко, что они могли поцеловаться снова, и на Анну обрушилась сотня невыносимых ощущений разом: под ложечкой разверзлась ледяная пропасть, сердце понеслось куда-то галопом, горло перехватило, все нервные окончания заискрили. Поцелуй проник глубже, разбегаясь по всему телу безумным зовом. Аттис смотрел на нее с высоты своего роста, в его бездонных серых глазах отражалось понимание всего того множества осложнений, которыми грозил им этот поцелуй.

Молчание затягивалось слишком надолго.

Он засмеялся. Коротко, неловко.

– Кажется, я только и делаю, что оказываюсь под этой омелой с кем-нибудь еще…

Буря чувств, охвативших Анну, так же стремительно переплавилась в чувство острейшей неловкости. Он, должно быть, решил, что она все это подстроила, подобно маленьким кузинам Роуэн.

– Я просто хотела найти что-нибудь попить… Я…

Она попыталась проскочить мимо него, но они снова столкнулись.

Аттис вскинул руки над головой и отступил в сторону:

– Ты проходи первой, а я срежу эту несчастную омелу.

Анна попыталась выдавить из себя смешок, но у нее ничего не вышло. Она поспешно прошмыгнула мимо него в кухню и услышала, как он пошел в противоположном направлении. Повернув кран, она дождалась, когда пойдет холодная вода, наполнила стакан, залпом осушила его, налила еще один и выпила и его тоже. Из кухни она вышла через другую дверь и принялась протискиваться сквозь толпу в поисках Роуэн. Увидев ее, Анна схватила подругу за руку:

– Мне нужно с тобой поговорить. Прямо сейчас. Пожалуйста.

Роуэн, подергивавшаяся в танце, замерла.

– Разумеется. Идем.

Она следом за Анной поднялась по лестнице в свою комнату. Очутившись внутри, Анна закрыла дверь и принялась биться об нее лбом.

– Анна! – воскликнула Роуэн. – Что случилось? Что происходит?

Анна развернулась к ней:

– Мы с Аттисом поцеловались.

У Роуэн отвисла челюсть.

– Что?! Когда? Как это произошло? Ох, Богиня, чего-то в этом духе я и боялась…

– Это все из-за омелы.

– А! – с облегчением вздохнула Роуэн. – Омела! Ну, тогда ничего страшного. Я имею в виду, за последнюю пару дней Аттис перецеловал под ней человек пятьсот и даже меня один разок. Ладно, дважды. Ладно, трижды. Но в последний раз все вышло нечаянно.

Роуэн улыбнулась, но Анне по-прежнему было не до смеха. Она принялась лихорадочно расхаживать по комнате, ощущая все ту же пульсацию в крови.

– Я понимаю, что омела – всего лишь заклинание и ничего не значит. Для него так все это точно ничего не значило… – Все ее существо продолжало требовать движения. – Но дело не в этом. Дело в том, что… что… знаешь, лучше бы твоя мама сняла эту несчастную омелу! Нечестно это, так подлавливать людей…

– Ты меня пугаешь, – покачала головой Роуэн. – Ты говоришь больше, чем я. Сядь посиди.

Она похлопала ладонью по кровати, и Анна послушно присела рядом, но ее по-прежнему распирало. Лавовая лампа изрыгала истошные красные пузыри.

– Так в чем дело?

Анна собралась с духом:

– Просто… для меня это все имело значение. И куда большее, чем я думала.

Она замерла, как будто хотела оказаться как можно дальше от этих слов.

– Ну да, – произнесла Роуэн таким тоном, как будто это было что-то само собой разумеющееся.

Анна посмотрела на нее:

– Что значит – ну да?

– Ну, Анна, ты же в него влюблена.

Анна покачала головой, пытаясь взять себя в руки:

– Мне нельзя.

– То, что тебе нельзя, еще не значит, что ты в него не влюблена.

– Мне семнадцать лет! – всплеснула руками Анна. – Я вообще ничего не знаю о жизни. Я не знаю даже, кто я такая. Как я могу быть в него… – Она упорно отказывалась произносить это слово вслух. – Это подростковое увлечение, и ничего больше.

Она упала на постель и, зарывшись лицом в подушку, издала крик.

– И как тебе поцелуй?

– Ты что, решила меня добить? – полузадушенным голосом отозвалась Анна.

– Прости.

Анна снова уселась на постели и, испустив протяжный вздох, посмотрела на Роуэн:

– Все произошло очень быстро, но это было как… как когда творишь заклинание и в этот миг весь мир оживает.

Роуэн выдохнула:

– Я тоже хочу такой поцелуй.

– Я развожу драму, как глупый подросток…

– Ты и есть подросток, и ничего глупого в этом нет. – Роуэн посмотрела на нее. – Глупо было бы пытаться и дальше делать вид, будто ты не испытываешь к нему никаких чувств.

Любовь на замок не запрешь. Что ж, Анна попыталась, и теперь она грозила смести дверь вместе с замком. Анна упала на кровать. Она так долго пыталась подавить свои чувства к Аттису, но этот непредвиденный поцелуй пробил ее защиту, и все они нахлынули с новой силой. Эхо другого поцелуя. Тот роковой вечер в комнате Эффи… пальцы Аттиса, расстегивающие на ней платье, их взгляды, встречающиеся с медленной неумолимостью, лихорадочная настойчивость их рук. В тот миг Анна отбросила все то, за что отчаянно цеплялась. Годы боли, суровых ограничений и страха перед любовью, вбитого в нее тетей. Она переступила через это все, а потом случилось все то, что предрекала тетя: предательство, боль, наказание. Не поцелуй, а проклятие.

– Любовь убила моих родителей, – прошептала Анна. – И свела с ума мою тетю. Любовь и магия. Магия и любовь. Они в центре бури, но я не намерена утонуть, как мои родители и тетя. И определенно на собираюсь утянуть Эффи с Аттисом за собой на дно. Это все проклятие. Это его воздействие.

– До чего же все это… – Роуэн закусила щеку.

– Что?

– Все это прямо как-то очень удобно.

Анна изумленно посмотрела на Роуэн:

– Что во всем этом кажется тебе удобным?

– То, что ты можешь винить в своих чувствах проклятие.

– По-твоему, это просто совпадение, что мы с Эффи любим одного и того же парня? Что моя мать и моя тетя полюбили одного и того же мужчину? Как и многие поколения сестер Эверделл до них…

– Я не говорю, что вы не прокляты, я говорю лишь, что, несмотря ни на какие обстоятельства… любовь есть любовь.

– А вдруг это все ненастоящее?

– А по-моему, очень даже настоящее. Я никогда раньше не видела, чтобы ты кричала в подушку.

Анна обхватила голову руками, и Роуэн обняла ее за плечи:

– Мне жаль, что все так сложно, Анна. Просто мне кажется, что тебе стоило бы быть к себе немного снисходительней. Во-первых, Аттис Локерби – это Аттис Локерби. В него сложно не влюбиться. Во-вторых, мы не выбираем, кого любить, а только что нам делать с этой любовью. Твоя тетя всю свою жизнь боролась с ней, и это ее уничтожило.

– Но моя мать отдалась ей, и это все равно ее уничтожило.

– Ее уничтожила не любовь, ее уничтожила твоя тетя.

– Я не могу быть с ним, – вздохнула Анна. – Об этом не может быть и речи. Эффи моя сестра.

– Разумеется, – согласилась Роуэн. – Но ты могла бы сказать ему о своих чувствах.

– Сказать ему!

Щекам Анны стало горячо от одной только мысли об этом.

– Мама всегда говорит, что лучше уж все наружу, чем все в себе.

– Думаю, когда речь идет о проклятии, лучше запереть его на сто ключей и похоронить в Хаду, где никто его не найдет.

– Если только это не сделает его сильнее… не похоронит вместо него тебя…

Анна застонала, жалея, что не может выкинуть из головы его лицо. Его губы. Она отдала бы все на свете, лишь бы не испытывать нестерпимого желания снова поцеловать их.

– Хотелось бы мне знать ответы на эти вопросы, – сказала Роуэн. – Но я в любовных делах не слишком-то разбираюсь.

– А по-моему, очень даже разбираешься.

– Просто я пересмотрела уйму романтических комедий. И если мне самой не светит никакой жизни, то почему хотя бы не помочь тем, кому это нужно…

– Не говори ерунды. У тебя прекрасная жизнь. Эти несколько дней, что я провела тут с твоей семьей, были едва ли не лучшими в моей жизни.

– Так то моя семья, а не я. – Роуэн поникла. – Ты видела мою маму? Она может преобразить сад, приготовить пир на весь мир и построить всю семью от мала до велика, и все это в подпитии. Она сейчас практически руководит травниками, они все смотрят ей в рот и… – Роуэн покачала головой. – Я знаю, что она принижает свои заслуги, делает вид, что это все такой же пустяк, как весенний дождь, но она творит с растениями такое, что не под силу ни одному аптекарю. А я что?

Анна нахмурилась, ошарашенная словами подруги:

– Ты тоже прекрасная травница.

– Ха! – фыркнула Роуэн. – Ты так считаешь, потому что не видела всех остальных в деле. Я умею все понемногу, но выдающихся успехов не достигла ни в чем. Мастер на все руки… садовник от скуки. Мама упорно отказывается это признать, но сейчас я из всей семьи в ботанической магии самая худшая. Мои растения всегда чахлые, хилые или странные, и… – Она сделала паузу и понизила голос. – Ты же сама видела, что было вчера с семенами…

– Твоя мама правильно сказала, это была всего лишь дурацкая игра.

– Раньше всегда все срабатывало. А вдруг… вдруг дело не просто в том, что моя магия недостаточно сильна, а в том, что… что у меня вообще нет никакого магического языка? И я никогда его не найду?

Анна не знала, что сказать. Она не понимала, откуда у Роуэн такие мысли; на ее памяти та никогда не выражала вслух сомнений в своей магии, и самой Анне тоже никогда не приходило в голову усомниться в ней. Она не представляла себе, чтобы Роуэн могла быть кем-то еще, кроме травницы.

– Но, Роуэн, ты и магия – неразделимы, и ты так любишь растения…

– Люблю. Моя хира живет в земле и корнях… Но я не уверена, что растения отвечают мне взаимностью. Почему у меня нет склонности ни к какому отдельно взятому виду ботанической магии? Почему мне так сложно сосредоточиться на чем-то одном?

– Послушай, ты любишь растения, и это единственное, что имеет значение. Ты же сама только что объясняла мне: любовь есть любовь, несмотря ни на какие обстоятельства. Не требуй от себя слишком многого; со временем твой язык сам придет к тебе.

Роуэн изобразила лучезарную улыбку, и, надо сказать, вышло у нее более чем убедительно. Лицо ее от природы было таким жизнерадостным, что заметить подвох было сложно. Анна задалась вопросом, сколько же раз, слишком поглощенная собственными переживаниями, она покупалась на эту улыбку, не видя правды.

– Может, ты и права. Я просто не успеваю за всеми, но что уж тут поделаешь, со мной так вечно. Впрочем, могло быть и хуже. Я могла бы влюбиться в Аттиса Локерби.

Теперь уже фыркнула Анна. Ничего другого ей не оставалась.

– Я обречена, да?

– Всегда есть шоколад.

– Шоколада мне понадобится много.

– Может, тогда пойдем вниз? – легкомысленным тоном предложила Роуэн.

– Лучше уж я останусь здесь и еще немного покричу в подушку.

Роуэн поднялась и протянула ей руку:

– Нет уж, прятаться по углам – не выход. Чем скорее ты встретишься с ним и его мечтательными глазами, а также крепкими бицепсами, тем лучше.

– Нет, ты совершенно точно решила меня добить.

– Прости.

Они, смеясь, спустились по лестнице, но чем ближе они подходили к гостиной, тем сильнее сводило у Анны живот. Веселье закончилось, все разбрелись по диванам и креслам и из последних сил, уже невнятно, допевали «Двенадцать рождественских трав». Аттис растянулся на полу перед камином в обнимку с Эффи. В волосах у нее все еще сверкали снежинки. Анна встретилась с ним взглядом, и оба поспешно отвели глаза, точно обжегшись друг о друга. Анна пыталась не вспоминать их поцелуй, но он пылал у нее на губах, и внутри у нее все пылало тоже, переплавляя ревность в острое желание, разгоравшееся тем сильнее, чем дольше она смотрела, как дрожат вокруг них отблески пламени, то выхватывая их из полумрака, то вновь погружая в него. И пусть они больше были не вместе, в глубине души Аттис по-прежнему принадлежал Эффи. И всегда будет принадлежать.

Роуэн с Анной плюхнулись на диван рядом с Берти.

– Где вы были?

Берти укрыла девочек теплым пледом. В доме Гринфинчей пледы всегда были теплыми, как только что поджаренные тосты.

– Пытались сбежать от отношений, – отозвалась Роуэн.

– Ну, главное – не сбегать слишком далеко. – Берти притянула ее к себе. – Еще один год закончился. С ума сойти. Я помню, как ты в возрасте Герани с Гарденией, в своем лучшем бархатном платье, поджигала йольское полено.

– Ты про тот год, когда я случайно заправила подол платья в трусы и кузины потом меня задразнили?

Берти фыркнула:

– Нет, по-моему, это был тот год, когда ты подошла слишком близко к камину и на тебе загорелось платье.

Роуэн покачала головой:

– Вечно у меня все не как у людей.

– Вздор, – отмахнулась Берти. – Это твоя изюминка! Да, кстати, о… Герань! Гардения! Никаких больше зефирок! Вам пора в постель.

– Нет! – заныли двойняшки, торопливо ловя плавающие в воздухе поджаривающиеся зефирки и запихивая их в рот. – Рождество не может закончиться!

– Я не хочу в постель! Расскажи нам сказку!

Берти ухмыльнулась, щеки ее раскраснелись.

– Ну ладно, но только одну. Какое Рождество без сказки. Ну, про кого вам рассказать?

– Расскажи про Богиню! – тут же отозвалась Герань.

– Да! Про Богиню! Пожалуйста, расскажи, расскажи!

– Ага. – На губах ее заиграла улыбка, точно в чернила ее мыслей обмакнули перо. – Про начало всего.

Все принялись угощаться пирожками с сухофруктами. Пламя в камине улеглось, негромко потрескивая. Самые упорные прекратили петь и затихли, устраиваясь поудобнее и глядя на Берти, которая отхлебнула глоток шерри и начала свой рассказ:

– Давным-давно, когда времени еще не существовало, мир был соткан из магии. Небесами правила луна, звезды еще не устроились на своих местах, а сказки, не успевшие еще обрести очертания, носило как листья на ветру. – В устах Берти слова мерцали. – И вот в эти времена зыбкой неопределенности жила-была одна женщина с пылким сердцем и пытливым умом, которая жаждала постичь все тайны мира. И отправилась она в Непролазный лес, где росли самые запретные тайны. Шла она, шла, пока наконец не наткнулась на маленькую рощицу, а в центре ее, озаренная лунным светом, стояла прялка. Уселась она за прялку и принялась прясть из нитей лунного света магию.

Но первым делом ей понадобилось время, ибо, пока время не расставит все по своим местам, ничто не может обрести свою истинную форму. И тогда спряла она планетарный язык и постигла при помощи его силу семи планет и научилась заклинанию времени, чтобы сплести прошлое, настоящее и будущее. И солнце присоединилось к луне в небе, день отделился от ночи, и все начало входить в новую колею.

Между тем начинало вечереть. Прилегла женщина в рощице. Неудобно лежать на земле, жестко, и ветер дует. И подумала женщина, что хорошо бы раздобыть огня, чтобы согреться, и воды, чтобы утолить жажду. И вот на следующий день снова села она за прялку, и спряла язык стихий, и постигла при помощи его семь стихий и научилась заклинанию, позволяющему обуздать их и управлять миром природы.

На следующую ночь лежала она, усталая и голодная, подле прялки, и все тело у нее ломило. И подумала она, что хорошо бы никогда не стареть, чтобы она могла никогда не прекращать учиться. И тогда на следующий день снова села она за прялку, и спряла язык ботаники, и постигла при помощи его семь священных трав и научилась заклинанию вечной жизни и исцеления. Мы, зеленопалые ведьмы, говорим, что, пока она плела это заклинание, пальцы у нее позеленели и остались такими навсегда… Но я отвлеклась.

Берти сделала еще глоток шерри.

– Теперь, когда женщина могла жить вечно, стала она размышлять о смерти, ибо разве в какой-то момент все мы не задаемся вопросом о том, что лежит во тьме за последним порогом? И тогда на следующий день села она за прялку, и спряла язык слов, и постигла при помощи его семь слов, чтобы говорить с мертвыми, и научилась заклинанию, чтобы путешествовать в Нижний мир и раскрывать его секреты.

Анне вспомнилась рассказанная Аттисом сказка про ворона, который был послан Богиней в Хад узнать его секреты и вернулся оттуда с черными крыльями и каркая на языке мертвых.

– Теперь женщина стала всемогущей, и к ней отовсюду потянулись люди со своими горестями и печалями, умоляя о помощи. И тогда на следующий день уселась она за прялку, и спряла язык образов, и постигла при помощи его семь центров тела и научилась заклинанию, позволяющему войти в чужую душу, чтобы могла она утолить их печали и дать им силы.

Но мир изменялся. Она спряла из него магию, и все разделилось, выросло и обрело форму. Когда на небе появилось солнце, вместе с ним возникли и тени. Женщина стала известна как Великая Пряха, и она присматривала за своим творением, удерживая Равновесие, но тьма все росла и росла. И тогда села она снова за прялку, и спряла язык символов, и постигла при помощи его семь сторон священной звезды, и узнала заклинание, защищающее остальных от зла.

Гардения приподнялась на локтях:

– Сейчас будет мой самый любимый момент!

– Нет, самый лучший момент – это когда она говорит с мертвыми людьми, – возразила Герань.

– Не перебивайте! Теперь у Богини не было отбоя от просителей, но в сердце ее жило одиночество. Ей хотелось иметь рядом кого-то, с кем она могла бы поделиться своими познаниями и своей магией. Тогда взяла она свое ребро, капельку крови и прядку волос и, слепив из них Рогатого бога, оживила его при помощи солнечного света. И полюбили они друг друга крепкой любовью – крепче любви не видывал еще свет. Преисполненная любви, села тогда Богиня за прялку, и спряла самый могущественный язык из всех – язык эмоций, и постигла она при помощи его семь эмоций, которые правят нами, и научилась заклинанию любви столь же истинной, какой была ее собственная.

Какое-то время правили Богиня и Рогатый бог миром в любви и согласии, и все пребывало в равновесии. Но даже их любовь не могла сдерживать тьму вечно. Богиня поняла, что магия ее слишком могущественна, чтобы что-то могло обуздать ее, и что тьма рано или поздно до нее доберется. И тогда темной ночью, по пятам преследуемая тенями, вернулась она в Непролазный лес и села за прялку в последний раз. Только на сей раз уколола она палец о веретено и навеки уснула беспробудным сном. Говорят, в ту ночь, когда ее тело рассыпалось прахом и ушло в землю, приснились ей во сне Лунные Песни и звезды наконец обустроились на небесах.

Бросился Рогатый бог за ней вслед, да только было уже слишком поздно. Нашел он на веретене ее кровь и понял, что она сделала. И тогда перевернул он веретено, и капля ее крови упала на землю. Там, куда она приземлилась, выросла яблоня – прекрасная и раскидистая, с листьями зелеными, как ее глаза, и корнями столь же крепкими, как ее любовь. И созрели на этой яблоне семь яблок.

Призвал к себе Рогатый бог шесть мудрых женщин, самых мудрых на всем белом свете. Сорвал он шесть яблок с яблони и дал каждой по одному. Вкусила каждая от своего яблока и стала говорить на одном из языков Великой Богини, Великой Пряхи: языке планет, языке стихий, языке растений, языке слов, языке образов, языке символов…

Последнее же яблоко, язык эмоций, Рогатый бог приберег для себя, но не успел он еще вкусить от него, как показалась седьмая мудрая женщина. Рассердилась она, что не досталось ей яблока, и выхватила она его из руки Рогатого бога, но перед тем, как вкусить от него, наложила на яблоко проклятие: что на каждую эмоцию найдется ее противоположность, на каждый свет найдется тьма. А потом вкусила она от того яблока.

И стали те женщины Семеркой. Первыми ведьмами. Принесли они магию в мир, выпустили ее и разнесли по всем его уголкам, cтали сеять ее, подобно семенам на ветру, чтобы все живущие смогли отведать ее, и из семи изначальных языков родилось великое множество новых, подобно новым побегам, произрастающим из одного корня. Семерка же продолжила жить на свете, приглядывая за нами, храня секреты Великой Пряхи и поддерживая Равновесие и по сей день.

– А что случилось с тьмой? – спросила Эффи, внезапно обрывая сказку.

Огонь в камине у нее за спиной затрещал и взвился снопом искр.

– Тьма никуда не делась, – отозвалась Берти. – Ибо без нее не может быть Равновесия.

– А если Семерки не станет, что тогда будет? Тьма перевесит?

Губы Берти сжались.

– Это всего лишь сказка, Эффи.

– Но как может Семерка потерпеть поражение, если они обладают силой изначальных заклинаний Богини? – нахмурилась Мэнди.

– Они ею больше не обладают. Со временем их сила уменьшилась. Поговаривали, что раньше были ведьмы, унаследовавшие силу изначальных заклинаний, но это уже давно не более чем легенды. А теперь, Гардения и Герань, марш в постель!

– Не-ет!

– Расскажи еще сказку!

– Не могу. Йоль на исходе, и мои силы тоже.

Берти повела двойняшек спать. И тут неожиданно проснулся прадедушка Базилик.

– Уже Рождество? – пробормотал он и тут же уснул снова.

Все засмеялись и принялись переговариваться между собой. Сказка Берти растворилась в счастливых воспоминаниях дня. Взгляд Анны скользнул по растянувшимся на полу перед камином Эффи с Аттисом и переместился на дымные тени, пляшущие меж языков пламени. Она увидела воронов: раскинув черные крылья, птицы устремились вверх, в дымоход, навстречу тьме, которая лежала за кругом света и тепла этой комнаты.

Она сморгнула, и они исчезли.