Когда на могилах ромашки цветут,

То души спокойно к границе идут.

А коль на могиле крапива уже

Колышется и зеленеет,

Не будет покоя смятенной душе.

Подснежники если ж белеют —

Дороги душа не одолеет.

В гостях у Роуэн проще простого было забыть о том, что за стенами ее дома существует другой мир. В канун Рождества, или, как все здесь предпочитали говорить, Материнский канун, в доме воцарился полный дурдом. Гости потоком шли весь день – и не собирались останавливаться. Анна не представляла, как они все поместятся, однако же дом, подобно радушным объятиям Берти, казалось, расширялся, чтобы места хватило всем.

Анна тронула Роуэн за плечо:

– Сколько, ты говоришь, человек в твоей семье?

– А кто его знает, – пожала плечами та. – Я уже потеряла счет. Мы и друзей семьи тоже зовем дядями и тетями, так что все уже давно смешались в одну кучу. Все травники еще и выглядят один другого безумнее…

Окружавшие их люди и впрямь были весьма своеобразными. Растительности в их нарядах в общей сложности было ничуть не меньше, чем в доме, – были там и венки из омелы и остролиста, и ожерелья из шишек, и плащи, отделанные плющом или подбитые сосновой хвоей. У одного мужчины из бороды сыпались ягоды, а зеленый головной убор одной женщины украшали зажженные свечи. Анна обратила внимание, что на груди у всех красовались броши в виде какого-нибудь живого цветка или растения.

– В Материнский канун все стараются друг друга перещеголять. – Роуэн кивнула, как будто это была ее жизнь и она давным-давно смирилась с этим. – С таким же успехом я могла бы водрузить на голову пуансеттию и этим ограничиться.

Анна засмеялась:

– А почему вы называете канун Рождества Материнским кануном?

– В честь Великой Матери Богини, а также того факта, что на Рождество всю работу делают матери.

В этот миг в комнату вплыла Берти, подобно многорукой богине, ловко управляясь с блюдами с едой и попутно приветствуя новоприбывших, утирая щеки Гардении и проверяя очередной торт. Собаки с лаем путались под ногами. Как Берти и предупреждала, стайка кузин, как приклеенная, повсюду следовала за Аттисом, коварно распланировав свои перемещения таким образом, чтобы ему пришлось перецеловать всех по очереди под омелой. Тем временем Герань с Гарденией, к огромному неудовольствию Эффи, предпочитали хвостиком ходить за ней, решив, что, сколь бы грозной она ни казалась, они хотят быть как она.

День между тем продолжался своим чередом, глинтвейн лился рекой, Анна переходила из комнаты в комнату, знакомясь с таким количеством людей, с каким, казалось, не успела познакомиться за всю свою жизнь. Все оживленно что-то делали: готовили еду, заворачивали подарки, плели венки, развешивали гирлянды из лаврового листа, распевая рождественские песенки, которых Анна никогда не слышала. Вскоре она уже знала все слова «Двенадцати рождественских трав».

В гостиной ярко пылал огонь, а прямо из пола росла наряженная елка. «Мы перемещаем ее в дом из сада», – пояснила Роуэн. Анна объяснение выслушала, но понятнее от этого не стало. Елка была украшена шарами, наполненными мерцающими звездами и снежинками. Вокруг летали китайские фонарики, а макушку венчала сверкающая пятиконечная звезда. Рядом дремал в кресле-качалке прадедушка Базилик – «это кресло в два счета усыпит кого угодно, хочет он того или нет», – а на полу расселась ватага ребятишек, которые практиковались в магии, делая разноцветные бумажные цепи и гоняя по всему дому летающие карамельные метлы.

После обеда Роуэн собрала членов ковена и повела в сад.

– Зачем мы идем на улицу? – Эффи щелкнула пальцем ловца снов, висевшего на крыльце. – Там холодрыга, а тут так тепло, и еда, и глинтвейн, и диваны, на которых можно прикорнуть…

– Затем, – произнесла Берти, возвышавшаяся перед ними как скала, в резиновых сапогах, обмотанных блестящей мишурой, – что это рождественская традиция. В Материнский канун мы все выходим в сад и сажаем семена на будущий год.

– Зачем? – упорствовала Эффи, которую такая перспектива явно не вдохновляла. – Сейчас же зима, все мертвое.

– Мертвое! – Берти горячо взмахнула полотенцем. – Да сад никогда не был живее! Жизнь просто ушла под почву. Если мы ее не видим, это еще не значит, что ее нет. Надо бы тебе поговорить с моим мужем. Его магическая специальность – почва, как ее питать и заботиться о ней, ибо на земле нет ничего более живого, чем почва. Прямо сейчас, пока мы с тобой разговариваем, корни растений питаются ею: пробиваются сквозь нее, ищут, готовятся.

– По правде говоря, – вмешалась Анна, – ваш сад совершенно не выглядит мертвым.

Зима и впрямь, казалось, никак не приглушила буйство сада Берти. Он выглядел прекрасным, как никогда, листва была по-прежнему густой, цвета мягкими и насыщенными, как зимний закат: высокие травы, бурые стебли, яркие цветы и огненные гроздья ягод. Чуть выше шептались темные, почти черные, вечнозеленые туи, в то время как голые ветви лиственных деревьев были окутаны зыбкой вуалью зимнего света.

– Хороший садовод знает, как поставить времена года себе на службу, а не бороться с ними. Да и капелька магии тоже никогда лишней не бывает, – подмигнула Берти.

– Маминому саду нипочем ни заморозки, ни снег, ни, наверное, даже ураган, – с гордостью добавила Роуэн.

– Но, цыплятки мои, все начинается вот с этого. – Берти показала им крохотное семечко. – Мой сад, мои растения, все, что мы создаем из них, начинается с семечка. С намерения. С первого слова заклинания. Зимой мы сажаем семена не только руками, но и сердцами, потому что все, что мы посадим сейчас, будет расти из темноты на свет. Я тебя утомляю, Эффи?

Та была занята тем, что пыталась носком ботинка перевернуть камень.

– Нет. Я вас внимательно слушаю. Семена – это очень интересно.

Берти сощурилась:

– А ты знаешь, что в давние времена ведьмы прятали заклинания в семенах?

– В самом деле? И что это были за заклинания?

– Очень могущественные. – Берти возвысила голос, перекрывая свист ветра. – Заклинания, способные усыпить целый город или породить шторм размером с целый континент, а то и смертоносные наговоры, слишком чудовищные, чтобы произносить их вслух. Быть может, ты захочешь подумать об этом, когда будешь сажать его в землю.

Она дала Эффи семечко, которое держала в пальцах.

Та посмотрела на него:

– Что это?

– Гортензия, моя дорогая.

– Очень смешно, – сморщилась Эффи.

– Вообще-то, да, – фыркнула Берти и покачалась с носков на пятки своих резиновых сапог. – Если хочешь, мы можем поиграть в одну маленькую магическую игру. В нее как раз играют в Материнский канун.

Упоминание игры и магии в одном предложении вновь заставило Эффи поморщиться.

– Что?

Берти подошла к подоконнику. Подвески музыки ветра над ее головой принялись вызванивать мелодию, в которой можно было безошибочно опознать «Двенадцать рождественских трав». Берти снисходительно усмехнулась.

– Это Билл у нас развлекается на досуге – мастерит эти подвески. – Когда она вернулась, в руках у нее была корзина, полная семян всевозможных форм и размеров – от луковиц до зернышек величиной с песчинку. – Она намного глубже, чем кажется с виду. Так вот, говорят, что, если спросить о чем-то Зеленопалую Богиню в Материнский канун, она ответит тем способом, какой удается ей лучше всего. Задай свой вопрос, выбери семечко, и растение, которое вырастет, и будет ее ответом на твой вопрос.

Воодушевление Эффи сдулось.

– Выходит, нам придется ждать, пока из семечка вырастет растение?

– Упаси Богиня, если Эффи придется чего-то подождать. Но нет, ждать тебе не придется. – Берти с многозначительным видом постучала себя пальцем по крылу носа. – Такова магия Материнского кануна.

– Это практически семенная лотерея, – просияла Роуэн. – Обыкновенно мы спрашиваем, что нас ждет в наступающем году. Помнишь год, когда из моего семечка вырос ядовитый плющ и мы ломали голову, зачем Богине понадобилось давать мне растение, которое вызывает мучительную зудящую сыпь?

– А потом в январе ты подхватила ветрянку и несколько недель чесалась без остановки, – фыркнула Берти. – О да, такое не забывается. – Она посмотрела на остальных. – Иногда Зеленопалая Богиня истолковывает просьбу буквально, а иногда может быть до отвращения загадочной. Ладно. – Она протянула корзину. – Ну, найдутся желающие попробовать?

– У меня есть одна идея. – Эффи обвела остальных взглядом. – Почему бы нам не спросить, какой у каждого из нас магический язык? Возможно, это даст нам что-то, от чего можно будет оттолкнуться. Я уже буду рада даже намеку. – В ее голосе прозвучала сдерживаемая досада.

– О, точно! – захлопала в ладоши Роуэн. – Мне такое даже в голову никогда не приходило.

– Я за, – подхватила Мэнди.

– Я тоже, – согласилась Анна, решив, что хуже от этого точно не будет.

Аттис отступил на шаг:

– Поскольку я свой язык уже знаю, я пас.

Все остальные, включая Анну, заглянули в корзину и нестройным хором произнесли:

– Какие у нас магические языки?

С этими словами они запустили руки в корзину. Рука Анны погрузилась глубоко в ее недра: у нее возникло такое ощущение, что дна может вовсе не оказаться. Семян в корзине были тысячи, и она понятия не имела, почему выбрала то, которое выбрала, однако, когда она вытащила руку, на ладони у нее осталась маленькая белая луковичка.

– Так, а теперь идемте, – произнесла Берти, ставя корзину наземь и увлекая девочек за собой в глубину сада. – Давайте немножко покопаемся в земле.

Их ноги, обутые в резиновые сапоги, увязали в мягкой почве; дыхание белыми облачками стыло в холодном воздухе. Сад показался Анне каким-то другим, обновленным, как будто с тех пор, как она была тут в прошлый раз, он изменил облик: заросшие цветами нетронутые лужайки переместились, возникли новые дорожки и арки, а ручей, сверкая и журча, тек по новому руслу. Все двигалось, шевелилось и росло прямо на глазах, а повсюду вокруг копошились травники, деловитые, точно рождественские эльфы.

– Они тоже сажают семена? – спросила Анна.

– Некоторые да, – отозвалась Берти. – А некоторые просто пришли посидеть с моими растениями, ибо они имеют самую большую силу именно сейчас, когда они живые и растут.

– Живые заклинания – мамин конек, – пояснила Роуэн. – Она лучшая из травников.

Берти скромно отмахнулась.

– И люди просто… сидят рядом с ними? – недоверчивым тоном переспросила Эффи.

– Ну, сидеть на них я бы точно не советовала.

Эффи закатила глаза, а к Берти между тем подошел Аттис:

– Но разве для того, чтобы испытать целительное воздействие растения, не нужно его проглотить или каким-то иным образом подвергнуться его влиянию?

– О, находясь рядом с растением, можно распрекрасно подвергнуться его влиянию. Взять вот хоть дядю Альфальфу.

Берти махнула в сторону мужчины, прикорнувшего в кресле.

– Он же спит, – сказала Мэнди.

– Вот именно! – отозвалась Берти. – Альфальфа страдает бессонницей, но, вздремнув поблизости от моей клумбы с лавандой, он забудет о бессоннице на несколько месяцев. Нет ничего более безмятежного, чем моя lavandula somnum, навевающая сладкие сны, эльфийская подушка. Она любит мягкую меловую почву, а летом я подкармливаю ее своими собственными снами. А еще она любит, чтобы ей пели колыбельные на закате.

– Растениям тоже нравится, когда им поют? – удивилась Эффи.

– Любят, но не все. Некоторые предпочитают, когда им играют музыку. Моя лимонная мелисса обожает Баха, а бергении без ума от Боуи. А вот тщетноглаз любит, чтобы его не трогали.

Берти кивнула в сторону пучка высоких гибких стеблей, увенчанных гроздьями черно-фиолетовых цветков.

– Вы не смотрите на их внешнюю хрупкость, это одно из самых выносливых растений в моем арсенале.

Рядом с тщетноглазом сидела еще одна травница. Берти ободряюще ей кивнула.

– У тетушки Можжевельник сейчас сложный период на работе. Ее пытается подсидеть одна склочная коллега. Я предложила ей провести какое-то время рядом с моим тщетноглазом, фаеном, оком Богини. – Берти перечислила названия цветка с таким благоговением, как будто это была молитва. – Это древняя разновидность вербены, одной из священных трав Богини. Обладает сильными защитными свойствами. – Она провела ладонью по цветкам, и их чашечки сомкнулись в тугие бутоны. – Он поможет ей подзарядить внутренние защиты, даст силы действовать. Сажать его лучше всего в тишине, на убывающую луну, в идеале с закрытыми глазами, если получится.

Берти повела их дальше:

– Видите? Растения щедро делятся с нами своей мудростью и своими чувствами. Мой дед любил говорить, что у них что на уме, то и на листве, но на самом деле их чувства гораздо глубже, они уходят в самую глубину корней.

Аттис покачал головой.

– Что, я говорю загадками?

– Как всегда, но это не мешает мне вами восхищаться. Как вы все это держите в голове, Берти? Все названия растений, все их разновидности, методы выращивания, какой у каждого любимый хит…

– А я и не держу, – фыркнула Берти. – Запомнить все это было бы невозможно. Подлинная магия заключается в том, чтобы быть внимательным, уметь услышать историю растения и позволить ему услышать твою собственную. И эта история всякий раз иная. Поэтому у каждого растения столько имен – чтобы у них было пространство для движения, роста и игры.

– Но каким образом вы передаете свои знания, если у каждого своя версия?

– Твои вопросы – это попытка проложить тропки в дыму. Когда ты у себя в кузнице, как ты говоришь с огнем?

Аттис закрыл рот, задумавшись над ее словами.

– Вот видишь. Ты не можешь этого объяснить. Ты говоришь на его языке, а он на твоем, и в этом и заключается магия. В какой-то момент тебе приходится расслабиться и просто полагаться на свои чувства.

Аттис широко улыбнулся:

– Как вам удается все объяснить, еще больше все запутав?

– Это женское умение.

– Мне нужно поработать над моими женскими умениями.

– Такого я от Аттиса Локерби еще не слышала, – фыркнула Роуэн.

Берти остановилась перед незасаженным пятачком земли в дальнем конце сада, неподалеку от ручья.

– Это место подойдет как нельзя лучше.

После непродолжительного инструктажа Анна опустилась на корточки и принялась лопаткой делать углубление в земле. Она была холодной и твердой и выглядела совсем неприветливо, так что жалко даже было опускать туда маленькую луковичку, которую Анна все это время бережно сжимала в кулаке. Она опустила луковичку в темную ямку и закопала ее. Похоронила. Мысли ее перескочили на их с Селеной разговор про язык Мари. Она тогда так и не сказала им с Эффи всей правды. Но почему? Зачем ей понадобилось скрывать от них, какой магический язык был у их матери? Что в нем было такого плохого? Может, у тети был тот же язык? И именно поэтому она примкнула к наузникам? Чтобы подавить его? Или их проклятие с самого начала завладело их языком?

Внезапно Анне расхотелось смотреть, что вырастет из ее луковички.

– Смотрите, смотрите, у меня прорастает!

На пятачке, где Мэнди посадила свое семечко, из земли проклюнулся нежно-зеленый листочек. За ним, распускаясь, словно язычки, последовали еще несколько, затем показался пучок стеблей, и на них расцвели лиловые цветки, опознать которые Анна не смогла.

Мэнди возбужденно обернулась к Берти:

– Что это? Что это такое?

Та склонила голову набок и удивленно вскинула брови:

– Да это же мандрагора, пустосел, дьявольское яблоко, альраун…

– Мандрагора! Дьявольское яблоко! – воскликнула Мэнди. – Это же растение, корень которого похож на человечка?

Берти с задумчивым видом кивнула.

– И что это значит?

– Сложно сказать. Мандрагора – растение, обладающее исключительной магической силой, и способов применения у нее масса.

Роуэн обхватила ладонью один из цветков:

– Разве она не была одним из первых анестетиков? Может, ты станешь целительницей? С другой стороны, слишком большое ее количество может привести к смерти… в древности ее использовали и как яд тоже…

Слова эти, похоже, Мэнди не слишком ободрили.

– Корни мандрагоры часто носили при себе как амулет, а также применяли в качестве приворотного зелья, с целью повышения плодовитости и исполнения желаний.

– А разве они не должны истошно кричать, когда их выдергивают из земли? – поинтересовалась Эффи. – Прямо как ты, Мэнди, каждый раз, когда я пытаюсь вытащить тебя из зоны комфорта.

– Спасибо, Эффи, – бросила на нее сердитый взгляд Мэнди.

Берти ласково улыбнулась ей:

– Я бы на твоем месте не ломала голову, а провела некоторое время с твоим растением и послушала, что оно скажет тебе, и только тебе одной.

– Эй!

Возглас Эффи заставил всех обернуться.

Из земли проклюнулись два зеленых ростка: один Анны, второй Эффи. Они начали быстро вытягиваться, на глазах превращаясь в длинные, тонкие и изящные стебельки, а затем… расцвели. На этот раз Анна узнала эти цветы немедленно.

Подснежник.

Два подснежника.

– Они одинаковые, – произнесла Эффи вслух то, что уже и так было всем очевидно. – Мы выбрали одно и то же семечко.

Если растение Мэнди ошарашило Берти, то теперь вид у нее стал еще более изумленный.

– Гм. Прыгучие лилии. Такого еще не бывало.

Анна с Эффи переглянулись. Незримые нити магии вновь натянулись, притягивая их друг к другу и одновременно отрывая друг от друга.

– Наверное, это подтверждение того, что у нас один язык на двоих, – предположила Эффи.

– В том, что касается Богини, я не стала бы строить догадки, – без обиняков отозвалась Берти.

– Что это значит? – спросила Анна, обнаружив, что не может отвести от цветка глаз. Такой маленький, беззащитный и печальный.

– Ну… – Берти явно было не по себе. – Это цветок утрат, разбитого сердца и смерти. Но одновременно и утешения и надежды – новых начал.

Смерти… Это слово от такого тихого цветка прозвучало совершенно оглушительно. Анна задрожала, и отнюдь не от холода.

– Что это должно значить применительно к нам? – снова раздражаясь, спросила Эффи. – Наш язык? Наше семечко силы?

– Я не Богиня, хотя некоторые меня таковой и считают, – попыталась пошутить Берти. – У меня нет ответов.

– Ну и какой тогда смысл во всем этом? – всплеснула руками Эффи.

Она резко развернулась и едва не споткнулась о Роуэн, которая сидела на корточках, не сводя глаз со своего клочка земли.

– А у тебя что, Роуэн? – спросила Мэнди, которой со своего места не было еще видно то, что видела Анна, – что ее семечко так и не проросло.

Роуэн не сразу поняла, что на нее устремлены все взгляды. Она подняла голову и с несчастным видом посмотрела на маму:

– Ничего уже не вырастет, да? Так долго ждать никогда не приходилось.

– Ох, Сорбус, это всего лишь игра. Я бы на твоем месте не принимала это так близко к сердцу.

Роуэн вновь посмотрела вниз с таким видом, как будто ей очень хотелось, чтобы из земли показалось хоть что-нибудь – что угодно. Все в неловком молчании ждали до тех пор, пока она наконец не поднялась.

– Ты права, мама! – обернулась она к друзьям с широкой улыбкой. – Я умудрилась выбрать одно-единственное дефектное семечко во всей корзинке. Вот вечно со мной так. – Она засмеялась. – Пойду-ка я, пожалуй, лучше съем еще пирожок, чем стоять здесь и пялиться на землю как чокнутая.

Она снова засмеялась и сделала несколько шагов спиной вперед, прежде чем развернуться и быстро двинуться к двери.

Берти бросила на остальных озабоченный взгляд и поспешила за дочерью.

Вскоре Эффи тоже сдалась и ушла в дом. Мэнди последовала ее примеру. Анна с Аттисом же неожиданно для себя самих присоединились к группе травников, которые обрезали сухие ветки и засыпали землю мульчей. Анна радовалась возможности побыть на свежем воздухе и отвлечься от вопросов, которые крутились у нее в голове… Смерть… почему цветок смерти? Неужели наш язык все-таки язык смерти? Или это проклятие напоминает нам о том, что нас ждет?

Аттис закинул лопату на плечо и обернулся:

– Ну, теперь я настоящий спец по мульчированию.

Анна засмеялась.

Он сощурился:

– Что такое?

– У тебя весь нос в земле.

– Так надо, – ухмыльнулся он. – Это часть моего нового образа травника.

– Тебе не идет.

– Ах так?

Аттис протянул руку и грязным пальцем начертил на щеке у Анны линию.

– Это недостойное благородного травника поведение!

– Где я, а где благородство?

Анна щелкнула пальцами, и лопата вылетела у него из рук. Он изобразил на лице негодование:

– Это было низко!

– Все равно травница из меня лучше, чем из тебя!

Аттис расхохотался:

– Жестоко, но справедливо. – Он тыльной стороной ладони стер землю с носа. – Так лучше?

Анна придирчиво оглядела его лицо, прикладывая все усилия к тому, чтобы не отвлекаться на его глаза, серые, как небо у них над головой, только гораздо ярче.

– Лучше.

– Отлично, – произнес он, пальцами откидывая челку назад и намеренно размазывая грязь уже по лбу.

Анна покачала головой, пытаясь не улыбнуться, и вновь вернулась к работе. Здесь, на свежем воздухе, когда оба к тому же были заняты каждый своим делом, ей легче было находиться с ним рядом. Они могли перешучиваться и болтать, не глядя друг на друга, и всегда было куда сбежать в случае необходимости. Иногда их дыхания случайно соприкасались, но этим все и ограничивалось.

Когда позже вернулась Берти, она ахнула:

– Во имя Зеленопалой Богини и ее плодородного чрева! Чем это вы тут таким занимались, что у меня зацвели зимние розы, а?

Анна взглянула на куст белых роз сбоку и почувствовала, что щекам становится жарко. Куст и впрямь внезапно оказался весь усыпан цветами.

– Мы просто… засыпали землю мульчей, – поспешно произнесла она.

– А из вас обоих вышли бы отличные травники.

Аттис поднял руку в знак благодарности:

– Вышли бы, но не вышли.

– Я это прекрасно знаю. А теперь, если ты хочешь поспрашивать Билла о почвоведении, он свободен.

– В самом деле?

– Давай, я же знаю, что тебе не терпится поговорить о химических соединениях.

Аттис поспешил прочь, потом, обернувшись, прокричал на ходу:

– Я непременно прочитаю бергениям рэп, когда буду проходить мимо!

– Ох уж этот Аттис, – фыркнула Берти. – Иди-ка ты в дом, цыпленочек, вид у тебя совсем замерзший.

– Как там Роуэн? – спросила Анна.

– О, с ней все в порядке. Она знает, какими капризными иногда бывают растения.

Анна кивнула. Берти взяла ее за локоть, и они неторопливо двинулись к дому. Берти показывала ей некоторые из своих магических растений, но потом они подошли к пятачку земли, где они высадили свои семена. Анна остановилась перед своим подснежником. Его белоснежная головка-колокольчик все так же клонилась к земле, из которой появилась, как будто не знала, куда еще смотреть, как будто не подозревала даже о существовании неба. Вокруг стояла оглушительная тишина.

– Он такой… неподвижный, – прошептала Анна. – Все остальное в вашем саду находится в постоянном движении, а он такой неподвижный. Почему он такой неподвижный?

– Подснежник, колокольчик Хада, слезы Метелицы, – отозвалась Берти печально. – С подснежником связано множество суеверий. Что если принести его в дом, в семье кто-то умрет. Что если слышишь его звон на ветру, значит мертвые где-то поблизости. Что у него самые длинные корни их всех зимних цветов – такие длинные, что они дотягиваются до самого Хада и обязаны своим цветом его снегам.

Снега Хада. Снега из моих снов…

– Но я считаю подснежник цветком отваги, – произнесла Берти негромко. – Ведь он цветет зимой. Даже когда его корни замерзают, он пробивается навстречу жизни. Что ты про него думаешь?

Анна некоторое время молча смотрела на цветок.

– Что он застрял. Ни вперед, ни назад. Ему нужно вырасти.

– Возможно, эта неподвижность – именно то, что ему сейчас нужно, чтобы его корни могли отрасти на достаточную глубину.

– На достаточную глубину для чего?

– Для того, чтобы ощутить горе. – От пронзительной доброты, звучавшей в голосе Берти, на глазах у Анны выступили слезы. – Горе не живет на поверхности – не может, иначе мы не способны были бы функционировать.

– Я не чувствую горя, Берти, я вообще ничего не чувствую, кроме страха. Может, есть какое-нибудь растение, которое убирает страх? Может, вы приготовите мне какой-нибудь отвар? Что-то, что вылечило бы меня? Должно же хоть что-то в этом саду мне помочь. Пожалуйста, Берти. Пожалуйста…

Анна уже почти кричала, цепляясь за Берти, слишком много всего сразу на нее навалилось.

Берти обняла ее и принялась легонько покачивать:

– Ох, моя дорогая, тебе не нужно лечение. С тобой все в порядке.

– Тогда почему… почему мне так плохо? Как сделать так, чтобы мне не было плохо?

Берти вздохнула – медленно, тяжело и протяжно:

– Чувства – такая штука. Нельзя просто взять и перестать их испытывать. Иногда приходится просто… жить с ними. Ты знаешь, что я много лет не могла даже смотреть на бархатцы?

– Почему?

– Это были любимые цветы моего брата. Он погиб, когда я была подростком. Его смерть на некоторое время расколола всю нашу семью и разбила мне сердце.

– Я очень вам сочувствую, Берти.

– Хотела бы я сказать тебе, что со временем боль уходит, но она никуда не девается. Эмоции так не работают. Они никогда не ослабевают, мы просто учимся быть сильнее, чем они. Вот почему со временем я смогла снова выносить бархатцы, и теперь…

Она указала на брошку в виде желто-оранжевого цветка на груди.

– Это бархатец?

Берти кивнула:

– Это моя живая брошь. Как ты, возможно, заметила, когда травники собираются вместе, каждый из нас надевает такую. Это наш способ сообщить другим, какое растение громче всего говорит с нами. Наше семечко.

– Ваши бархатцы – это ваше заклинание силы?

– Да. Мой солнечный цветок. Никто не способен удержаться от улыбки при виде моей клумбы с бархатцами. Я поливаю их заряженной солнечными лучами водой и делюсь с ними своим счастьем. А когда у меня бывает подавленное настроение, я прихожу сюда, и они делятся своим счастьем со мной.

– Не могу даже представить вас в подавленном настроении, – не подумав, произнесла Анна.

Берти опустила голову, и несколько ее подбородков собрались складками.

– Поверь мне, цыпленочек, я не все время счастлива. Никто не может быть счастлив все время. За эти годы я вложила в сад все мои чувства – кровь, пот и слезы.

Анна оглянулась на подснежник:

– А страх? Как можно стать сильнее страха? Избегать его?

– Страх – эмоция из заковыристых, не могу не признать. – Губы Берти на мгновение сжались в тонкую задумчивую ниточку. – Он как иней, который затягивает все – замораживая, хороня под собой.

– И тогда приходится выкапываться наружу?

– Или копать глубже. Страх может многому научить. Это карта наших ограничений, он указывает нам, куда бежать, а не откуда. Ведь и семечко тоже нужно похоронить в земле, чтобы оно могло вырасти.

Анна снова оглянулась на подснежник:

– До самого Хада…

– Ну, может, не на такую глубину, – сказала Берти, и морщинки вокруг ее глаз смягчились. – А теперь идем, ты вся дрожишь. Тебе не помешает выпить горячего шоколада с травами у камина. И если тебе повезет, я добавлю в него каплю глинтвейна.

Анна выдавила из себя смешок, и Берти, обняв ее за плечи, в подступающих сумерках повела ее по дорожке обратно к дому.