Совершая перед сном особые ритуалы и входя в транс, посвящаемые приглашают воронов матушки Метелицы в свои сны, чтобы при помощи их перенести свою теневую личность в Нижний мир. Выполнять эти действия следует с величайшей осторожностью, в противном случае тени хлынут в бодрствующее сознание.

Взгляд Аттиса был обращен наверх, к свету. Анна не могла отвести глаз от пазла, которым были черты его лица. Он обернулся и, взяв ее за запястье, притянул к себе. Губы его на вкус были точно такими же, как обычно, а вот глаза… глаза были чужие, не его. Губы приоткрылись, и с них сорвался вороний крик, дробный, как стук перебираемых костей. Из-за спины его появилась Эффи, обвилась вокруг него, оплела всем телом. Так, вместе, они и ушли под землю, превратившись в извилистые корни. Анна попыталась пройти над ними, но они потянулись к ней, хватая ее за лодыжки, царапая ей ноги.

Она с трудом вырвалась и бросилась бежать во весь дух, карабкаясь по лестнице, которая неожиданно выросла перед ней, все выше и выше, мимо слов языка мертвых, кричащих со стен, под пронзительное карканье воронов, зовущих ее вперед, все выше и выше по спирали мертвых. Ей хотелось бежать, но ноги отказывались двигаться быстрее; ей хотелось закричать, но голоса не было. Выше и выше, круг за кругом. А потом…

Дверь.

Никогда еще она не оказывалась перед дверью, а эта была прекрасно ей знакома.

Дверь в комнату на верхнем этаже.

Почему она по-прежнему заперта? Она не должна быть заперта!

Вороны влетели в замочную скважину, на глазах у нее истончаясь и превращаясь в черное ничто; их рваные крики рассыпались в пыль. На пол упало перышко. Анна подняла его и вставила в замочную скважину, но замок вдруг закричал. Из скважины хлынула кровь, забрызгивая края ее сна, – слишком много, чтобы сдержать, – слишком много, чтобы унять. Анна упала навзничь… но позади ничего не было, и она полетела… полетела…

Она подскочила в кровати с криком, который не могла перевести, застывшим на губах. Откуда-то доносилось непонятное жужжание – это волчок беспорядочно кружился на полу. Прямо на глазах у Анны он вдруг закружился быстрее, а потом резко метнулся через всю комнату и, ударившись о стену, рухнул обратно на пол.

Против нее обратилась ее же собственная магия.

Анна зажмурилась, но глаза продолжали преследовать ее. Глаза тех девочек из школы.

Они были потерянными. Где они побывали?

Они были пленены. Чем?

Они казались странно знакомыми, как отражение в зеркале, как будто Анна уже знала то место, где они, потерянные, находились в плену.

Моя магия? Моя тьма? Она снова вырвалась на свободу? Неужели я все-таки утратила всякий контроль?

В школе их отпустили на рождественские каникулы досрочно, описав инцидент как эпизод «истерии на почве стресса». Анна опасалась, как он скажется на проверке, которая успела уже практически завершиться. Но куда больше ее тревожило другое. Она взяла телефон и открыла канал Хопкинса. Происшествие в их школе не попало на первые полосы крупных СМИ, но локальные новостные сайты и более нетрадиционные источники осветили его:

НОВОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ В ШКОЛЕ СВЯТОГО ОЛАФА ДЛЯ ДЕВОЧЕК

УЧЕНИЦЫ ШКОЛЫ СВЯТОГО ОЛАФА ГОСПИТАЛИЗИРОВАНЫ С ЗАГАДОЧНЫМ ЗАБОЛЕВАНИЕМ

ШКОЛЬНИЦЫ ИЗ ДАЛВИЧА СТАЛИ ЖЕРТВОЙ ИСТЕРИИ

КОЛДОВСТВО В НАШИХ ШКОЛАХ?

Последнюю статью Хопкинс перепостил у себя, снабдив выводом:

НАШИМ ДЕТЯМ ГРОЗИТ ОПАСНОСТЬ. ОСТАНОВИМ ЗАРАЗУ

Анна некоторое время смотрела на эти слова, не в силах поверить в то, что они с друзьями стали объектом внимания БППКП.

Она забралась обратно под одеяло. Ей хотелось спрятаться и не вылезать больше никогда. В ушах звенел тетин смех. А я предупреждала, что так и будет…

Анна в который уже раз принялась прокручивать в голове одни и те же мысли, пытаясь понять, что произошло. В той аудитории определенно присутствовала магия, она была совершенно в этом уверена. Но была ли это ее магия? Очередной выплеск? Анна не знала. А может, она была твоя, тетя? Анна уже начинала подозревать, что ее и впрямь преследует тетин призрак, что тетя каким-то образом действует через нее. Ей вспомнились слова Мор про духов – про то, что они не целые, а раздробленные. Что ж, проклятие, на протяжении нескольких столетий терзавшее ее семью, без сомнения, породило множество духов. Душ, разлетевшихся на куски в его мраке, плывущих над и под Завесой… в темные глубины Хада…

Или это было что-то другое?

Анна попыталась восстановить в памяти подробности происшедшего, но в сознании всплывали только разрозненные обрывки. Девочки – пальцы, сжимающие ручки, – конвульсивные движения – их глаза – учителя, бестолково суетящиеся вокруг. Единственным, кто сохранил самообладание, был инспектор, c его пустыми, как чистый лист, глазами, внимательно наблюдавший за всеми в аудитории, пока девочки писали, писали, писали…

После того как они наконец прекратили сопротивляться, их увезли в больницу, а Анну и всех остальных, кто присутствовал при этом, увели в крыло Эбери, чтобы они могли прийти в себя. Через несколько часов Анну вызвала на разговор секретарша Имза – интересовалась, где она находилась, чем занималась, что ее встревожило, что она видела, что сделала.

Недостаточно. Почему я не сделала больше? Почему не нашла способ прекратить это? Почему стояла столбом? До чего же я никчемная.

Секретарша поила ее чаем и сочувственно улыбалась, и на какой-то безумный миг Анну охватило желание выложить ей все без утайки – признаться, закричать, что это была магия, чудовищная магия, что им всем нужно спасаться от школы и от нее. Что это все она, Анна. Но ничего этого она не сделала. Она тихо и методично отвечала на все вопросы, пока ее не отпустили.

В дверь постучали, и Анна едва не подскочила от неожиданности, мгновенно разнервничавшись снова:

– Кто там?

Для Эффи, которая всю неделю пыталась вытащить ее из комнаты, было еще слишком рано.

– Дорогая! – послышался из-за двери голос Селены.

– Заходи.

Селена нахмурилась, и лоб ее прорезали мягкие морщинки.

– Ты все еще в постели.

– Еще рано.

– Да, но я тебя знаю, ты не любишь валяться в постели.

– Я подумала, что так будет лучше для всех.

Селена вздохнула:

– Ты не виновата в том, что произошло.

– Мы этого не знаем. – Анна принялась комкать одеяло. – Пять учениц впадают в безумие, а я оказываюсь неподалеку. Моя магия ведет себя непредсказуемо. Это опасно…

– Ты тут ни при чем, дорогая. Ты же говорила, что дела идут лучше, что ты снова занимаешься магией.

Анна опустила голову. Они уже не первый раз это обсуждали.

– Как бы то ни было, все это скверно, Селена. Это привлечет к нам ненужное внимание.

Селена подошла к кровати, присела на краешек и вытянула одеяло у Анны из рук.

– Школа утверждает, что это всего лишь стресс. Они не горят желанием поднимать шум и пугать родителей, а сделают все возможное, чтобы поскорее замять это дело.

– А вдруг БППКП не даст его замять?

Шея Селены напряглась.

– И втягивать их школа тоже не горит желанием.

Анна несколько раз кивнула. Ей очень хотелось верить Селене. Может, все действительно как-нибудь образуется. Может, школа решит все замять. А вдруг что-нибудь подобное случится еще раз? Анна почувствовала, как ее вновь охватывает паника: даже волчок ожил и сделал несколько оборотов на полу.

Анна с Селеной как по команде посмотрели на него.

– Вот видишь, – с горечью в голосе произнесла Анна. – Я не контролирую свою магию. Роуэн дала мне этот чертов волчок и сказала, что он поможет мне научиться лучше управлять своими эмоциями, но у меня не получается удержать его в равновесии, он или вообще ничего не делает, или взлетает в воздух!

Селена внимательно посмотрела на волчок:

– Думаю, все дело как раз в контроле. Моя мама говорила: чем больше учишься, тем меньше знаешь, чем больше силишься, тем меньше получаешь. Она, конечно, была абсолютная хиппи из шестидесятых, но иной раз говорила дельные вещи. – Селена снова устремила взгляд на Анну. – Ты пытаешься слишком крепко держать все под контролем, дорогая. Твоя магия не может дышать, а когда ей это все-таки удается… она задыхается. Магия реагирует не на силу, а на чувство.

– Но я ее совершенно не чувствую! – взорвалась Анна. – В этом-то и проблема. Когда я пытаюсь… я… я не чувствую того, что чувствовала раньше, и от этого мне становится еще хуже. – Она проглотила слезы. – Я вообще больше ничего не чувствую. В тот день… в тот миг на церемонии Связывания, когда я развязала все узлы на своем наузе… я отдала все, что у меня было, я лишилась своей магии, и теперь она никогда больше не вернется.

Анна судорожно вздохнула, и сердце у нее защемило от тоски. Она даже не подозревала, как глубока была эта рана, сколько боли причиняла.

Селена взяла ее за руку:

– Нет. Богиня не наказывает. Магия ничего ни у кого не забирает и не иссякает, чем больше ты даешь ей, тем больше она дает тебе. В тот день ты не лишилась своей магии – ты выпустила ее на свободу.

– Почему тогда я так себя чувствую?

– Потому что узлы на своем наузе ты развязала, а узлы в твоем сознании никуда не делись. Вивьен никогда не учила тебя смотреть в лицо своим чувствам. – Селена попыталась перехватить ее взгляд. – Видит Богиня, это непросто, ни для кого. Тебе нужно найти какой-то способ отпустить контроль, позволить своей магии свободно течь…

Отпустить. У Анны внутри все сжалось при одной этой мысли.

– Как я могу отпустить то, чего у меня никогда не было?

Селена улыбнулась:

– Ты знаешь, что такое хира на самом деле?

Твоя воля. Твоя внутренняя сила. Так Анну учили.

– Это вера, – сказала Селена. – Вера в свою магию; в себя, ибо это одно и то же. Доверие – вот что позволяет отпустить контроль. Магия не позволит тебе упасть.

Но Анна падала, она только и делала, что падала… Как она могла доверять себе после того, что сделала в тот день? Как она могла доверять своей магии, когда она без объяснений отвернулась от нее? Как она могла продвигаться вперед, когда ее путь тонул во мраке?

– А ты как ощущаешь свою хиру? – спросила она Селену.

Глаза женщины затуманились.

– Она как цвет. Как место, где все цвета сливаются воедино, где они сталкиваются друг с другом, творят и создают из хаоса красоту.

Анна поймала себя на том, что ее завораживает яркость магии Селены. В этом была она вся.

– А ты помнишь, как ощущала свою… раньше? – спросила Селена.

– Как нити. – Струны сердца натянулись. Моя хира – это игла и нить. – Нити, которыми я сшивала вместе миры разных вещей. Ты же сама, Селена, сказала мне, что все на свете – это целый мир.

– Тогда ты уже знаешь, что никакая сила не поможет вдеть нить в иглу.

– А что тогда поможет?

– Думаешь, я умею шить? Я понятия не имею. Как ты вдеваешь нить в иглу?

Анне вспомнились бесконечные часы, когда она молча сидела возле тети в гостиной, пока та шила.

– Верь в то, что ты умеешь, Анна.

Ее собственное имя эхом отдавалось у нее в ушах. Анна. Анна. Анна. Оно взывало к ней откуда-то из глубин.

– А у моей матери какой был магический язык?

Селена отстранилась:

– Почему ты спрашиваешь?

– Просто хочу услышать это от тебя.

– Она творила магию при помощи силы прикосновения.

– Каким образом? Что это была за магия?

– Она могла исцелять, ободрять, утешать людей… О, я всего даже и не помню, дорогая. После школы у каждой из нас началась своя жизнь, так что мы практически не виделись. – Она снова стала уклончивой. – Все, что я могу сказать тебе, – это что магия твоей матери была доброй и прекрасной, как и твоя.

– Нет, – возразила Анна упрямо и выпустила руку Селены. – Это не так. Она… – Нестабильная. Поломанная. Одержимая. – Проклятая.

– Я же тебе уже говорила, ты несешь на себе проклятие, но ты и оно – не одно и то же. Оно не исходит изнутри тебя…

– Но находит способ проникнуть внутрь.

Селена потерла лоб, точно пытаясь стереть морщины.

– Я знаю, что проклятие – штука могущественная, Анна. Я видела его последствия и жила с ними, но видела я и то, что может произойти, если позволить ему полностью подчинить тебя своей воле…

Анна понимала, о ком Селена говорит. О тете. Анне вспомнилось, как тетя вышивала проклятие на своей коже, – как клеймо, как щит. Чтобы оно проросло в нее, стало ею. Сколько раз она это проделывала? Анна до сих пор ощущала стежки на своей коже, там, где тетя однажды в наказание вышила этот символ у нее на груди. От одной мысли о том, что она может стать как тетя, ее бросало в дрожь.

– Я пытаюсь, – отозвалась Анна с отчаянием в голосе. – Я пытаюсь.

– Так вот, пообещай мне, что на рождественских каникулах ты перестанешь пытаться хотя бы ненадолго. Отдохни от переживаний из-за всего на свете. Развлекись. Тебе это нужно.

– Но ради этого мне придется вылезти из постели…

– Много кому-то будет радости оттого, что ты все каникулы проведешь в постели?

Анна выдохнула, понимая, что Селена права. Что у нее не получится убежать от того, что случилась. Чем больше она пыталась прятаться, тем хуже ей становилось.

– А поехали со мной в Мексику? Будем пить коктейли на закате и объедаться жареными креветками. Замутишь там с каким-нибудь серфингистом. С ними всегда весело – главное, не затягивать надолго.

Анна рассмеялась:

– Не могу. Я уже пообещала Роуэн, что приду к ним на Рождество вместе с остальными.

Лицо у Селены вытянулось.

– Да, Эффи уже весьма недвусмысленно сообщила мне, что в этом году не желает проводить Рождество со мной. Думаешь, она теперь до конца жизни будет на меня злиться?

– Рано или поздно она остынет.

– Ох, не уверена. – Селена попыталась улыбнуться, но улыбка ее быстро угасла. – Боюсь, она способна дуться до скончания века. Наверное, я этого заслуживаю.

– Ты ее мама. Она нуждается в тебе. И Аттис тоже…

Селена пропустила ее слова мимо ушей. Она поднялась, и платье на ней мгновенно разгладилось.

– Так, ладно, мне нужно бежать на кухню, у меня там котел кипит. Я затеяла готовку – пытаюсь до отъезда разделаться со всеми заказами. – Она двинулась в сторону двери. – Перед праздниками всегда бешеный спрос. Рождество – сезон разбитых сердец и гедонизма.

– Мне кажется, в Библии ничего такого не было.

– Ну, умения читать между строк никто не отменял.

– Хо-хо-хо! Помчали! – пророкотал Аттис, водрузив на голову красный колпак Санта-Клауса.

Эффи сидела спереди рядом с ним, Анна же пристроилась среди сумок на заднем сиденье маленького «Пежо-206». Они выехали в направлении дома Роуэн в Форест-Хилле, но очень скоро встали в пробку вместе с другими лондонцами, стремящимися покинуть город. Морось превращала отражения фонарей и фар в окнах машины в размытые кляксы, дворники деловито елозили туда-сюда по лобовому стеклу. Аттис горланил рождественские песни, подпевая включенному на полную громкость радио. У Анны настроения праздновать по-прежнему не было, но она решила, что последует совету Селены и постарается наслаждаться каникулами, несмотря ни на что.

Эффи, которая сидела, закинув ноги на приборную панель, толкнула Аттиса коленкой:

– Ты вообще не попадаешь в ноты.

– Это твое субъективное мнение, – отозвался тот. – Как по мне, я пою просто великолепно.

Анне вспомнилась привычка Селены громко и фальшиво петь в душе. По всей видимости, отсутствие музыкального слуха он унаследовал от нее.

Эффи обернулась к Анне:

– Он каждый год так.

Аттис улыбнулся самой озорной из арсенала своих улыбок, перехватив взгляд Анны в зеркале.

– Помнишь, как, когда мы летали на Рождество в Гонконг, ты отрастил себе настоящую бороду, как у Санты? – фыркнула Эффи.

– Я хотел почувствовать, каково это – быть Сантой.

– А помнишь, как нам пришлось проводить праздники в гостях у того высокомерного придурка, с которым Селена одно время встречалась? Старикашки, который терпеть не мог Рождество?

– В Калифорнии, – припомнил Аттис.

– Да! И он отказался ставить елку, а я хотела, и тогда, когда они с Селеной вечером куда-то ушли, ты вернулся с огромной ёлищей! – воскликнула Эффи, давясь смехом. – И мы поставили ее у него в спальне и украсили всякими дорогими вещами, которые нашли у него дома.

– О да!

– А потом мы надрались остатками эгг-нога и…

– Я случайно уронил ее прямо ему на кровать, – засмеялся Аттис.

– Когда они вернулись домой, он был в ярости. «ТЕПЕРЬ ВСЕ ВОКРУГ В ЕЛОВЫХ ИГОЛКАХ! ЭТО ЧТО, МОЯ ЛЮСТРА?» А Селена изо всех сил старалась сохранить серьезный вид.

Они дружно расхохотались. Анна тоже посмеялась, но не могла не думать о том, что ей места в этих воспоминаниях нет.

Эффи подтолкнула Аттиса пяткой и многозначительно посмотрела на него:

– А Нью-Йорк помнишь?

Он бросил на нее взгляд.

– Помню, – сказал он и, кашлянув, крепче сжал руль и сосредоточился на дороге.

Анна сделала вид, что всецело поглощена своим телефоном, стараясь не думать о том, что же такое произошло между ними во время рождественских каникул в Нью-Йорке. Их жизни были переплетены задолго до того, как на сцене появилась она.

– Кажется, я никогда еще не проводила Рождество в Лондоне, – задумчиво протянула Эффи.

– Серьезно? – изумилась Анна.

Сама-то она никогда не проводила Рождество где-то еще.

– Селена не любит оставаться здесь на Рождество. Мы куда-нибудь уезжаем, она напивается и развлекается с мужчинами. Надо сказать, всю эту обязательную рождественскую программу мы тоже никогда не исполняли – носки с подарками, индейку, песни вокруг пианино, все такое. Ведь так обычно выглядит Рождество в нормальных семьях, да?

Анна ничего не ответила. Она понятия не имела, как выглядит Рождество в нормальных семьях. В их с тетей случае все зависело исключительно от тетиного настроения: порой их размеренные и однообразные празднества даже доставляли ей удовольствие, в иные же годы… иные годы лучше было даже не вспоминать.

– Я рассчитывала увидеть что-то более впечатляющее, – разочарованно протянула Эффи.

Они только что въехали на подъездную дорожку Гринфинчей, и Анна поняла, что имела в виду ее сестра. Из мглистой вечерней мороси возник дом Роуэн. Террасу, огибавшую дом, украшала разноцветная гирлянда, на входной двери висел рождественский венок и… всё. Анна не ожидала, что дом будет выглядеть настолько… обыкновенно.

Они вышли из машины. По крайней мере, хотя бы сад выглядел диким: вымощенная камнем извилистая дорожка, окруженная кустистой зеленью, плакучие деревья и сорняки, пробивающиеся сквозь трещины. Аттис, зажав под мышками бутылки с вином, позвонил в дверь. В воздухе от его дыхания клубился белесый пар. Дверь распахнулась с такой силой, что венок отлетел в сторону. На пороге стояла Берти, голову которой венчали оленьи рога, украшенные мигающими лампочками и разноцветными шариками, которые так и норовили запутаться в непокорной гриве ее черных с проседью волос. В руке она держала дымящуюся кружку, содержимое которой немедленно расплескалось, когда она широко раскинула руки.

– ЦЫПЛЯТКИ! НУ НАКОНЕЦ-ТО! МОЖНО НАЧИНАТЬ РОЖДЕСТВО! Веселого Йоля! Счастливого солнцеворота! Изобильных приношений Зеленопалой Богине! Да повернется Зеленое колесо! Заходите, заходите! – засуетилась она. – Вид у вас совершенно замерзший! У нас тут торт, которого хватит, чтобы накормить целое полчище эльфов, и глинтвейн бочками. Я пью уже третью – кружку, я имею в виду, не бочку! Впрочем, вечер только начинается!

Аттис засмеялся и, подхватив ее под мышки, оторвал от пола. Берти громко заверещала:

– Мне кажется или Санта-Клаус в этом году просто душка?

– Вы же знаете, Берти, что вы у меня в списке плохих девочек.

– Матушка Метелица! – воскликнула та. – А тебе палец в рот не клади, да?

Она со смехом потащила Эффи с Анной в дом.

Едва переступив через порог, Анна, в свою очередь, тоже оказалась прижата к ее груди, что оказалось делом рискованным, учитывая рога. Когда Берти наконец разжала объятия, она немедленно завладела ее руками.

– Анна, дорогая, я так рада, что ты пришла. Ты заслуживаешь настоящего волшебного Рождества со всеми возможными атрибутами, а у меня есть все атрибуты, известные мужчинам, женщинам и Зеленопалой Богине!

– Она не обманывает! – В коридоре появилась улыбающаяся Роуэн, в рождественском джемпере со словами «Веселого Ведьмовства!». – В Рождество самоконтроль ей просто отказывает!

– А у меня и в обычное время с ним туговато, – захихикала Берти. – Идемте!

Они прошли вглубь дома, и у Анны отвисла челюсть. Внутри обнаружились настоящие праздничные джунгли. Повсюду зеленели плющ и остролист, лавр и елки – они свисали с потолка, оплетали балюстраду, увивали стены и все прочие поверхности, опутывали рамы картин и обматывали многочисленные красные и зеленые свечи, горевшие жирненькими огоньками. Анна пригляделась внимательнее и увидела, что все эти растения не срезанные, а живые, растущие, дышащие украшения, усыпанные ягодами.

– Я решила в этом году снаружи ограничиться минимумом украшений. – Улыбка Берти на мгновение стала напряженной. – Зато изнутри можно разгуляться. Не надо нам, чтобы получилось, как несколько лет назад, когда остролист за ночь покрыл весь соседский дом. – Они двинулись по коридору на манящие запахи, доносившиеся из кухни. – Куда проще, когда украшения украшают дом сами, а Рождество – не то время, когда стоит сдерживаться. Самые темные дни требуют самых ярких огней! И самых больших шаров!

– Мама! Не надо говорить «большие шары»! – покачала головой Роуэн.

– В слове «шары» нет ничего неприличного, Сорбус! Так, Аттис, а тебе я советую быть осторожнее. Мы ждем в гости кучу малолетних кузин и кузенов, и, если ты зазеваешься, они в мгновение ока повиснут на тебе, как плющ на стволе.

– МАМА! «Ствол» тоже говорить не надо!

– Я ЧТО, В СВОЕМ СОБСТВЕННОМ ДОМЕ ТЕПЕРЬ ВООБЩЕ НИ СЛОВА СКАЗАТЬ НЕ МОГУ?

Анна с Роуэн пошли на кухню и, оказавшись одновременно в дверном проеме, вдруг ни с того ни с сего обернулись друг к другу и поцеловались. При виде изумленного лица Анны Роуэн прыснула и указала наверх, на притолоку. На ней висела ветка омелы[7].

– Это мамина а-ну-целуй-меня-живо омела, – пояснила Роуэн. – Мама, неужели она непременно должна висеть над дверью на кухню, где все постоянно ходят туда-сюда? Я за утро перецеловалась уже с половиной семьи.

– В обмене поцелуями на Рождество нет ничего плохого, дорогая. Ну, кто хочет глинтвейна?

Кухня тоже вся утопала в зелени. Над огромной, заставленной булькающими кастрюлями и скворчащими сковородками плитой «Ага» помаргивала огоньками гирлянда. На всех остальных горизонтальных поверхностях тоже теснились тарелки и плошки с самыми разнообразными вкусностями. В воздухе так соблазнительно пахло гвоздикой и лимоном, сливочным маслом и марципаном, жарящимися орехами и томящимися в карамели яблоками, что в животе у Анны заурчало. Берти повела рукой, и над кастрюлей с глинтвейном тотчас выстроились в ряд несколько кружек.

– В нем тридцать с лишним разных трав и больше яблок, чем в целом саду. – Она принялась разливать ароматный напиток по кружкам. – И он никогда не закончится – это кастрюля-неиссякайка, – хотя в один год дяде Арчи все-таки удалось победить магию и выпить всю кастрюлю, но с тех пор я сделала заклинание более надежным.

– Кажется, нам только что бросили вызов, – заметил Аттис.

– Ничего подобного. – Берти пристально посмотрела на него. – По кружке в одни руки! Не хватало мне тут только еще пьяных подростков вдобавок к ненормальным родственникам. Кладите себе еду, только осторожнее с пирожками с сухофруктами – в них столько начинки, что некоторые лопаются прямо в руках.

Аттис отрезал себе маленькую веточку от рождественского полена, которое размерами напоминало скорее целое дерево и к тому же стояло вертикально.

– Можно, я на вас женюсь?

– Большинство женщин перед таким предложением не устояли бы, но, увы, сейчас сюда явится любовь всей моей жизни, – засмеялась Берти.

Задняя дверь с грохотом распахнулась.

– Свет моих очей…

В кухню, заливаясь оглушительным лаем, влетели две весьма энергичные собаки, следом за которыми показались двое мужчин.

– БИЛЛ! ВЫ СЕЙЧАС РАСТАЩИТЕ ГРЯЗЬ ПО ВСЕЙ КУХНЕ! КЫШ! КЫШ! ИДИТЕ ОПОЛОСНИТЕ СОБАК!

Мужчины ухватили собак за ошейники и удалились. Берти хлопнула в ладоши, и грязь с пола, собравшись в небольшие воронки в воздухе, исчезла в одном из ведьминых шаров, висевших на окнах. Мужчины с собаками между тем снова вернулись в кухню. Большая черная улеглась перед плитой, а та, что поменьше, принялась яростно их облаивать.

– Не обращайте на Тяффи внимания, она у нас уже десять лет как беззубая.

Берти крепко обняла мужчину помоложе. Это, судя по всему, был брат Роуэн; Анна видела его на семейных фотографиях. Он был высокий и долговязый, с сонными глазами под точно такими же жесткими и густыми, как у Роуэн, бровями и буйной копной кудрявых волос на голове.

– Это мой старший малыш, – сказала Берти. – Румекс[8].

– Я давно уже не в том возрасте, чтобы называть меня малышом, мама, – пробасил Румекс, покорно подставляя ей щеку для поцелуя.

– Поздоровайся с друзьями Роуэн.

– Здравствуйте, друзья Роуэн.

Он помахал им рукой с напускным равнодушием старшего брата.

– Румекс у нас теперь считает ниже своего достоинства общаться со всякой мелюзгой, – поддела брата Роуэн. – Он у нас теперь учится в университете и общается исключительно с университетскими.

– Я просто удивлен, что у тебя столько друзей, – подколол он ее в ответ.

Судя по их тону, подобные пикировки были для них делом привычным.

– Румекс изучает садоводство в Гринвич-колледже, – с гордостью сообщила Берти. – По химии и физиологии растений он первый на всем курсе! Такой умница. И в кого только ты у нас такой умный уродился? Впрочем, я и половины не понимаю из всего того, чему коуны учат тебя о садоводстве. Вечно они все усложняют. Просто разговаривая по душам с растениями, можно узнать куда больше.

– Знание обогащает магию, мама.

– Главное – не забывать, что магия работает там, куда знание не дотягивается. – Берти обернулась к двери. – Эй, мистер Гринфинч, куда это вы крадетесь?

Вопрос застал отца Роуэн на полпути к выходу из кухни с печеньем в руке.

– Поди сюда и поздоровайся. Он не любит толпы.

Мистер Гринфинч cо сконфуженным видом вернулся обратно. Он ничем не походил на остальных членов своего семейства. Это был невысокий седой мужчина с кротким лицом, на котором выделялись прозрачные голубые глаза и морщинки, благодарить за которые, видимо, стоило пребывание на открытом воздухе в любую погоду. Одежда на нем была мятая, руки в земле с огорода.

– Что, папа, твое «любимое» время года настало, да? – улыбнулась Роуэн.

– Мой долг – пережить его, – отозвался тот с добродушным вздохом. – Всем привет. – Он застенчиво кивнул. – Я Билл.

– Он у нас человек немногословный, – сказала Берти.

– Станешь тут, когда домашние тебе и слова не дают вставить.

Он ухватил еще одно печенье, и Берти шлепнула его по руке.

В кухню, размахивая деревянными палочками со звездочками на концах, вбежали младшие сестренки Роуэн.

– МАМА! ГЕРАНЬ НАДЕЛА БЛЕСТЯШКИ, НО Я ПЕРВАЯ ИХ НАДЕЛА!

– Я НАДЕЛА ИХ ЕЩЕ ВЧЕРА!

– Герань! Гардения! Вы можете обе надеть блестяшки! – сказала Берти.

– НО ЕСЛИ ОНА НАДЕНЕТ БЛЕСТЯШКИ, НИКТО НЕ БУДЕТ СМОТРЕТЬ НА МОИ!

– Биббиди! – прорычала Эффи, выхватывая палочку из руки у Герани. – Боббиди! – Она нацелила ее на двойняшек. – БУ! – (Девочки с визгом выскочили из кухни.) – Вот видите, – с улыбкой обернулась к оставшимся Эффи. – Я знаю подход к детям.

Берти подозрительно сощурилась на кружку в руке Эффи:

– Эффи, это уже вторая кружка глинтвейна? – Однако, прежде чем продолжить допрос, она подняла руку и принюхалась. – Ага! Пряничные пупсики испеклись! – Берти одной рукой схватила кухонное полотенце, а второй распахнула дверцу духовки. – Билл, даже не пытайся снова улизнуть. Развлекай гостей! – (В кухню вновь ворвались Герань с Гарденией, по пути своротив на пол блюдо с кексами, к которым немедленно принялась принюхиваться Тяффи.) – Фу, Тяффи! Фу!

В кухне воцарился хаос, не прекращавшийся на протяжении всего последующего часа, – шум, болтовня, глинтвейн и вкуснейшая еда. Анна была рада, что пришла.

Потом они удалились в комнату Роуэн. К ним присоединилась припозднившаяся Мэнди; Аттис остался внизу болтать с Биллом и Румексом. Принадлежавшая Роуэн кровать с балдахином была увита той же буйной зеленью, которая росла по всему дому. Роуэн шлепнула по ветке остролиста, который начал уже заползать на ее подушку.

– Он все время так. Спать неудобно, колется. Как же я рада, что вы все пришли. Это будет самое лучшее Рождество.

– Оно уже и так самое лучшее, – сказала Анна, которая буквально впитывала в себя уют комнаты Роуэн: мебель, заставленную семейными фотографиями и цветами в горшках, китайские фонарики в камине, письменный стол, заваленный книгами и бумагами вперемежку, картины и постеры с музыкальными группами и мальчиками на стенах. Лавовая лампа на прикроватной тумбочке озаряла всю картину движущимися красными и зелеными отблесками.

– Я так рада, что ты пришла, Мэнди. Ты точно уверена, что не усыпила своих родителей на все праздники? – пошутила Роуэн.

– Точно, – резким тоном отозвалась Мэнди. – Я же говорила, они решили на это Рождество уехать в гости к моей старшей сестре, а я упросила их позволить мне остаться дома, сказала, что мне некогда никуда ездить, потому что нужно готовить документы к поступлению. В общем, моя мама позвонила твоей, и они обо всем договорились.

Эффи открыла музыкальную шкатулку, стоявшую на каминной полке. Вместо балерины из-под крышки под музыку начал расти какой-то цветок.

– Я думала, твоя мама теперь не выпускает тебя из виду.

– Я тоже так думала, но, похоже, мой вид им осточертел, – с горечью в голосе отозвалась Мэнди.

– Я уверена, что они будут по тебе скучать, – сказала Анна, но Мэнди отвернулась от нее с таким выражением, как будто предпочла бы не слышать этих слов.

Она присела на кровать и принялась теребить кисточки на покрывале.

Эффи взяла в руки семейную фотографию:

– А твой брат очень даже секси – такой студент, курящий травку, только что вставший с постели.

– Нет, – выразительно посмотрела на нее Роуэн. – Нет, Эффи, братья – табу. В особенности для тебя.

– Я буду считать это комплиментом.

– Тебе что, Азраила мало?

Эффи вернула фотографию на место.

– Да, нам с ним есть чем заняться.

Анна была прекрасно об этом осведомлена. Азраил постоянно торчал у них дома и проводил много времени в спальне Эффи. Он был четвертой неловкой стороной в их уже и без того неловком жизненном укладе.

– А он не вызывает у тебя беспокойство? – спросила Роуэн.

– Вызывает. Поэтому я на него и запала. Он крутой.

– Крутой, – повторила Анна. – Я тут позавчера предложила ему тост на завтрак, а он сказал, что не может, потому что у него очищающая диета и в ближайшие три дня он будет пить только воду, смешанную с пеплом.

– Он очень серьезно относится к программе подготовки ведьм Хада, – фыркнула Эффи. – У него впереди еще неделя молчания. Это будет следующая стадия посвящения. Одержимость, кажется…

Мэнди распрямилась:

– Одержимость. Очередной этап посвящения. Там все куда более серьезно, чем то, что вы видели в моем исполнении. Он сможет быть рупором духов, помогать творить заклятия, будучи в состоянии одержимости, – с помощью верховных ведьм Хада, разумеется, ибо только они могут повелевать духами и говорить на языке мертвых.

Все как по команде уставились на нее.

– Что? – Мэнди пожала плечами, продолжая теребить кисти на покрывале. – Я произвела кое-какие изыскания.

– Нам начинать тревожиться, Мэнди? – Роуэн ткнула подругу большим пальцем ноги. – Ты хочешь покинуть нас и перейти на темную сторону? Я думала, после того как ты сама пережила опыт одержимости духом, ты отбросишь эту идею.

– Это был один из самых ошеломляющих моментов в моей жизни. – Губы Мэнди сжались в тонкую ниточку, подбородок решительно подобрался. – Я видела то, что скрыто за Завесой. Теперь я знаю правду о жизни и о смерти.

– Богиня, ты прямо как Азраил! – закатила глаза Эффи. – Может, это тебе надо было с ним замутить?

– Да, кстати, – произнесла Мэнди негромко. – Кажется, у нас с Каримом снова что-то наклевывается…

– Что? – Роуэн чуть с кровати не свалилась. – ЧТО?! Каким образом?

– Ну, спасибо, – сухо отозвалась Мэнди.

– Думаю, – подала голос Эффи, – Роуэн имела в виду, каким образом тебе удалось обойти запрет приближаться к нему?

Анна не удержалась от смеха. Мэнди попыталась сохранить серьезное выражение лица, задрав нос:

– Он расстался со своей подружкой, и мы с ним снова начали переписываться.

– И давно вы это? – наседала Роуэн.

– Не очень, всего с неделю.

– И ты целую неделю молчала?!

– Я не хотела никому ничего говорить, пока сама не пойму, к чему идет дело. Думаю, мы, наверное, встретимся после Рождества.

Эффи растянулась на полу.

– Маленькое рождественское приключение, да? Очень рекомендую.

Роуэн шумно вздохнула:

– Позволь мне немного пожить твоей жизнью. Как тебе Азраил в постели?

Эффи приподнялась на локте и подперла голову ладонью; на губах ее промелькнула улыбка.

– Он очень старается доставить мне удовольствие. Подходит к делу со всей серьезностью, и это классно, если не считать тех моментов, когда он заглядывает мне в глаза и начинает вещать о том, что мы с ним будем вместе в жизни – и в смерти.

Роуэн умудрилась одновременно рассмеяться и поежиться:

– Меня, значит, даже на свидания никто не приглашает, а с тобой хотят быть до гробовой доски и дальше. Ну и где, спрашивается, справедливость?

Мэнди захихикала, прикрывая рот ладошкой:

– Он лучший из всех, кто у тебя был?

– Нет, – без заминки отозвалась Эффи.

– А кто тогда…

Мэнди осеклась, сообразив, какой ответ может услышать.

– Аттис, – ответила тем не менее Эффи.

– Ой, я… – залепетала Мэнди.

– Что? – пожала плечами Эффи. – Тоже мне большое дело! Мы все равно больше не вместе. По очевидным причинам.

Анна сделала вид, что внимательно разглядывает цветочный узор на обоях, силясь выбросить из головы непрошеные картины Аттиса и Эффи вдвоем.

Дверь распахнулась, и на пороге появился Аттис собственной персоной. В руках он держал блюдо с печеньем.

– Кто-нибудь хочет печенья?

Анна застонала про себя.

– Заходи, Аттис, пока мама не закормила тебя до смерти, – поспешно произнесла Роуэн, пытаясь сгладить неловкость. – А мы тут обсуждали возможную перспективу того, что Мэнди с Каримом снова сойдутся.

– Что-о? – воскликнул Аттис. – А я-то надеялся, что следующим адресатом твоих любовных писем буду я!

Все пятеро устроились на полу, грызя печенье. После непродолжительного молчания Роуэн снова заговорила:

– Так мы собираемся поговорить про школу или нет?

Все снова посмотрели на Анну и тут же отвели глаза.

– Я вижу, что мама напугана, – продолжала Роуэн. – Этот эпизод истерии на почве стресса…

Анна судорожно выдохнула:

– Это была не истерия на почве стресса.

– А я и не говорю, что это была она, но официальная версия именно такова. И она не совпадает ни с тем, что по всем каналам трубит Дарси, ни с тем, что говорят в школе.

– И что же там говорят? – пробормотала Анна.

Она так и не смогла заставить себя ознакомиться со всеми последствиями происшедшего.

– Ну, все в истерике, как обычно. Да еще и Дарси подливает масла в огонь своим поведением, заявляя, что это доказательство колдовства. В общем, по школе ходит полный набор этих глупостей – что девочки стали жертвами черной магии. Или контроля сознания. Или одержимости демонами. И за всем этим стоим мы, разумеется. Все говорят, что школа старается замять это дело, что все может повториться снова, что никто не в безопасности, что…

– Я до сих пор не уверена, что это не была попытка привлечь к себе внимание, – бухнула Эффи. – Дарси весь триместр компостировала всем мозги, а теперь эти семиклашки вернутся в школу такими же знаменитостями, как она. Не исключено, что все это был спектакль.

– Нет, – резким тоном произнесла Анна. – Они все были не в себе. Я чувствовала присутствие магии…

– Но ты же была в шоке, – возразила Мэнди. – Возможно, ты не очень хорошо все помнишь.

– Я прекрасно все помню! – вспыхнула Анна, но слова Мэнди заставили ее усомниться в себе. Сперва она услышала крики. Может, это они спровоцировали ее? А вдруг это ее страх окрасил все вокруг? Вдруг это он заставил ее почувствовать то, чего на самом деле не было? Она отвернулась. – А вдруг это я сорвалась?

Лавовая лампа почернела и яростно забурлила.

– Это была не ты, – твердо произнесла Роуэн. – Ты говорила, что это было не похоже на другие твои гипермагические эпизоды, к тому же тебя там даже не было, ты была за несколько аудиторий от них. И потом, нельзя забывать и о других происшествиях. Это не единственный случай, когда люди переставали себя контролировать в каких-то местах, предположительно связанных с магией… Стройка, бегуны в Эппинге, работники в том офисе… А теперь наша школа… Не могли же они все притворяться.

Мэнди подалась вперед:

– Тогда, может быть, это все-таки действительно истерия. Всё это места, где люди уже боятся нечистой силы. А когда люди напуганы, они какой только дичи не творят! Я, например, когда была моложе, перед сном должна была непременно открыть и закрыть все ящики в моей комнате и в моем шкафу, а иначе я не могла заснуть.

– Я бы задолбалась, – сказала Эффи.

– А ты попробуй поживи денек в моей голове.

– Массовая истерия, – пробормотал Аттис. – Коллективная мания – групповой психоз, случившийся в условиях нервного напряжения.

Роуэн кивнула:

– Я в прошлом году проходила это на психологии. Истории известны случаи массовой истерии. Были, например, монашки в одном монастыре, которые не могли перестать кричать, и целый средневековый город, который не мог перестать танцевать, – эта вспышка получила название «танцевальная чума». Обвинения Дарси весь триместр действовали всем на нервы, и, хотя ей почти никто не верил, подсознание все равно могло все это впитывать. Возможно, они просто… сорвались.

– Коуны как овцы, – уверенным тоном произнесла Эффи. – Достаточно слететь с катушек одному, как все остальные последуют его примеру.

Это и впрямь был какой-то род истерии, и тем не менее Анна была уверена, что ощущала присутствие магии, видела ее в их глазах.

– Что бы это ни было, это привлекло к нам внимание БППКП.

– Подумаешь, всего один комментарий от Хопкинса, – отмахнулась Эффи.

– Один комментарий от Хопкинса и еще тысяча ответных комментариев, – возразила Роуэн.

– Да, от всяких чокнутых.

– Чокнутые кричат громче всех.

– Что? – скривилась Эффи.

– Привлекают больше всего внимания. Подписчики канала Хопкинса называют себя антиколами – это означает «антиколдовство». Они тоже начинают сопоставлять все эти эпизоды истерии и задаваться вопросом, что происходит, выкладывают видеоролики, доказательства. БППКП начало официальное расследование событий в офисе в Уайт-Сити, которые привлекают к себе все более пристальное внимание, и, по всей видимости, остальные сотрудники теперь тоже выступили против той женщины, которую изначально обвинили в колдовстве. А еще появились эмоционально заряженные истории о пациентке, которая обвинила врача из репродуктивной клиники в Центральном Лондоне в использовании сомнительных трав и «магических субстанций» для прерывания беременности. – Роуэн отложила свое печенье, как будто не могла больше на него смотреть. – Я не знаю, сколько правды во всех этих историях, но я никогда раньше не видела такого количества открытых дискуссий о магии… колдовстве.

– Да пошли они! – прорычала Эффи.

– Я не уверена, что это поможет решить проблему.

Эффи пожала плечами, но Анна видела, что она взбудоражена; ее способ справиться с новостями – это отрицание и гнев, и ей сильнее, чем кому-либо еще, ненавистна идея о том, что магический мир окружают со всех сторон. Аттис тоже хмурился; глаза его двигались туда-сюда, как будто он пытался ухватить за хвост решение, которое ускользало от него.

– Мы не можем допустить, чтобы все это – все то, что происходит, – разрушило наши жизни, так ведь? – сдавленным голосом произнесла Мэнди, как будто боялась, что и он тоже может сорваться. – Не для того я семь лет пахала, чтобы все это перечеркнула чья-то истерия!

– Забавно, что сама ты всю жизнь истеришь из-за учебы, – фыркнула Эффи.

– Ты что, в самом деле не собираешься подавать никуда заявление? – бросила на нее испепеляющий взгляд Мэнди.

– Как только я не буду больше обязана посещать учебное заведение, ноги моей ни в одном из них не будет, – пожала плечами Эффи. – Мы с Аттисом всегда планировали после школы путешествовать, исследовать магический мир – побывать на Хеллоуин в Нью-Орлеане, веселиться с brujas[9], поучаствовать в шаманских ритуалах в Сибири. Кто знает.

Анна опустила глаза, задаваясь вопросом, в силе ли все еще их план. Если им удастся снять проклятие, Эффи с Аттисом просто возьмут и уедут, снова бросив ее, Анну, в одиночестве?

– Ну а я намерена пойти в университет, – объявила Роуэн. – Это будет мой звездный час. Возможность для меня начать жизнь с чистого листа. Пока, странненькая Роуэн, здравствуй, Роуэн тусовщица, Роуэн сердцеедка, Роуэн… Ладно, брендинг я пока еще только обдумываю. Единственное, я понятия не имею, какую мне специальность выбрать. Румекс изучает садоводство, так что я думала, может, тоже заняться чем-нибудь в этом роде, возможно ботаникой или агрономией? Окружу себя фермерами. Там небось на одну женщину по четыре мужика приходится, а при таких раскладах у меня есть все шансы…

Мэнди покачала головой:

– Анна, ты-то хоть заполнила вступительное заявление?

Анна кивнула. На самом деле, ничего она не заполнила. Но собиралась.

– Пойдешь на медицинский, как и хотела?

– Угу.

Анна снова кивнула. Эффи перехватила ее взгляд, как будто почувствовала нежелание сестры углубляться в эту тему.

– Вот вы ненормальные, – прищелкнула языком Эффи. – Вкалываете как проклятые, только ради того, чтобы иметь возможность вкалывать еще больше. Вы что, забыли, что у нас есть магия? – Она стащила последнее печенье. – У меня есть решение всех наших проблем.

– Это какое же? – поинтересовалась Мэнди.

– Пить больше глинтвейна.

Роуэн рассмеялась:

– Мои родные вовсю этим способом пользуются, и он работает! Схожу-ка я раздобуду нам добавки. Они все сейчас играют в шарады на первом этаже, так что авось никто меня не заметит.

Остаток вечера провели, потягивая глинтвейн и болтая на полу в комнате Роуэн, а потом стащили с кровати матрас и подушки и заснули на полу все вповалку. Анна с Эффи прикорнули на одной подушке, и голова Эффи в конце концов сползла к Анне на плечо.

– Ну и как тебе наше первое совместное Рождество? – сонно прошептала Эффи.

– Пока что неплохо. Может быть, в следующем году стоит повторить.

Они улыбнулись друг другу во тьме.