Наши духи-хранители – первоочередные и самые главные собиратели информации, сказители, подсвечивающие то, что происходит по ту сторону Завесы, так что с каждым годом нам открывается очередной уровень ее неизмеримой сложности.

– Ох, Богинюшка, наконец-то мы на земле, а не под ней! – воскликнула Роуэн, когда они вывалились из боковой двери на Фолгейт-стрит. – Смотрите, фонари! Люди! Ветер, до чего же я люблю ветер! Я люблю вас, сэр! – объявила она бездомному, устроившемуся на ночлег в дверном проеме.

– Взаимно!

Он послал ей воздушный поцелуй.

– А можно мы никогда-никогда-никогда больше туда не пойдем? Без обид, Азраил.

Азраил, которого Эффи потащила с собой, пожал плечами с таким видом, как будто мнение Роуэн не имело для него ровным счетом никакого значения.

– Где ты была? – спросила Анна у Мэнди.

– Мы нашли ее в музее мертвых, – отозвался Аттис. – По уши закопавшейся в книги.

– Только ты способна сбежать с вечеринки в библиотеку, – неодобрительно покачала головой Эффи.

Глаза у Мэнди забегали.

– Я просто заскочила туда на минуточку… там столько книг, что я просто не удержалась… Магия смерти такая интересная…

– Вообще-то, трогать книги не разрешается… – начал Азраил, но тут вмешался Поппинс:

– Я страшно рад, что вы все нашли друг друга. Просто никаких слов нет, как рад. Но что это было? Никогда не бывал на вечеринке с таким количеством драмы. Нет, вру. Никогда не бывал на вечеринке, где источником драмы был не я. Не уверен, что мне это понравилось.

– С нами всегда так, – пожала плечами Эффи.

– Нет, серьезно. – Поппинс метнул взгляд в сторону Анны. – Что это были за разговоры про охотников? Ты же не считаешь всерьез, что…

– Смотри, – перебила его Анна, указывая на стену дома, мимо которого они проходили.

На ней красовались наклеенные в ряд несколько плакатов с Оком.

ОСТАНОВИМ ЗАРАЗУ

ОСТАНОВИМ ЗАРАЗУ

ОСТАНОВИМ ЗАРАЗУ

Поппинс постучал по ним кончиком зонта:

– Это что еще такое?

– Плакаты против магии, которые расклеены по всему Лондону, – сказала Анна. – Ты их не замечал?

– Дорогая, мы на улицах Лондона в трезвом виде практически не появляемся.

– Ну, в общем, они повсюду. Это дело рук БППКП.

– А да, БППКП. Согласен, лозунг сильный. – Поппинс остановился перед входом на станцию «Ливерпуль-стрит». – Но по-твоему, эти плакаты в самом деле способны сдержать магический мир?

– Нет, – согласилась Анна. – Если бы БППКП ограничивалось только плакатами. Но они расследуют любые подозрения в колдовстве. Никто не знает ни кто они, ни какой властью обладают, ни к чему это все приведет…

Поппинс улыбнулся плотоядной угрожающей улыбкой:

– И что? Ты думаешь, стоит ожидать новой эпохи охоты на ведьм? Вилы и позорные столбы? Сожжения на площадях?

– Мы думаем, что, раз они занялись нами, нам стоит заняться ими.

– Око за око. – Поппинс выпятил губы. – Вот это мне понятно.

– Мы можем позадавать вопросы, – кивнул Олли Анне. – Мы много кого знаем и много где бываем.

– Вечеринка каждый день!

Айвор вскинул в воздух кулак. Выглядел он очень пьяным.

– Отлично! – Поппинс раскрыл зонт, заставив проходившую мимо женщину шарахнуться от неожиданности. – Я постараюсь разузнать что смогу. Посмотрим, что это за БППКП такое. А то вдруг там что-нибудь интересненькое, а я не в курсе. А теперь, мои дикие охотники, идемте, нас ждут в других местах. Наверное. Куда пойдем? Аттис, ты точно уверен, что мы не можем похитить и тебя для комплекта?

– Ты уже и так похитил мое сердце, Поппинс.

– О, как это мило, – отозвался тот и с таким жаром обнял Аттиса, что оба едва не потеряли равновесие.

Олли подошел к Анне:

– Ну что, милая Дороти, до следующего раза? Если, конечно, ты не желаешь, чтобы я проводил тебя до дому?.. Я знаю, как опасно бывает на улицах на Хеллоуин.

– Думаю, я выживу, – засмеялась Анна. – Наверное, лучше будет, если я вернусь домой вместе с остальными.

Олли дурашливо изобразил, что уязвлен до глубины души:

– Ты ранишь меня в самое сердце! Ладно. Мне тоже не мешает выспаться. Быть может, в следующий раз…

Он снова поцеловал ей руку, погладив кончиками пальцев ее ладонь.

– Оливер Мориди, заканчивайте обольщать девушку! Вам еще домой меня вести!

Поппинс подхватил Айвора с Олли, и все трое нетвердой походкой двинулись вниз по лестнице, ведущей в вестибюль станции метро «Ливерпуль-стрит». Над ними покачивался раскрытый зонтик.

Все остальные тоже разделились: Роуэн с Мэнди поехали к себе на юг, а Анна с Аттисом, Эффи и Азраилом – на север, в Хакни. Домой.

Когда они добрались, Эффи заставила всех подняться на крышу, объяснив Азраилу, что полуночничать на свежем воздухе – их ежедневная традиция. Тот нехотя согласился. Анна присоединилась к ним, поскольку оставаться в одиночестве у себя в комнате была пока не готова. Слишком много всего она повидала за вечер.

На крыше они устроились на видавших виды шезлонгах. В вышине мерцали сквозь прорехи в облаках далекие звезды, с улиц внизу доносился городской шум, но прохладный воздух помогал развеять ощущение клаустрофобии, задававшее тон всему вечеру. Аттис развел огонь, и Анна почувствовала, как ее тело начинает оттаивать, а озноб, бивший ее все это время, наконец унимается. Вечер не дал практически никаких результатов – ни возможности поговорить с матерью, ни возможности раздобыть воды мертвых, лишь холодное равнодушие со стороны ведьм Хада во всем, что касалось событий магического мира.

Анна бросила сердитый взгляд в сторону Азраила, хотя его личной вины ни в чем этом не было, к тому же внимание его было занято сейчас другим. На коленях у него сидела Эффи. Из-под юбки ее виднелись подвязки. Она пальцами закручивала струйки дыма от костра.

– Не хочешь показать нам еще что-нибудь из магии смерти? Вызвать еще какого-нибудь духа?

Азраил замер:

– Ты же знаешь, что это не разрешено.

Эффи состроила умильную гримаску:

– Ну какое удовольствие делать то, что разрешено?

Суровое лицо Азраила слегка смягчилось, но он не сдался:

– Я не могу. Прости. Только верховные ведьмы Хада способны общаться с духами в одиночку.

– И что они с ними делают? – поинтересовалась Эффи, играя с его волосами.

Анна покосилась на Аттиса, но лицо его в свете костра было непроницаемо. Наверное, он привык видеть Эффи с другими парнями, а она его – с другими девушками. Они так жили всегда. Это была часть игры.

– Они говорят с ними, учатся у них, совместно творят колдовство, а некоторые даже вступают с ними в отношения.

Эффи разинула рот:

– Что?! Ты хочешь сказать, в сексуальные отношения?

Азраил кивнул, и его бесстрастное лицо дрогнуло в улыбке.

– Говорят, оргазм от духа – самое сильное ощущение, которое ты можешь испытать в жизни. Если, конечно, выживешь…

Судя по всему, его слова стали для Эффи последней каплей. Анна не могла решить, что ужаснее – столь близкое знакомство Азраила с интимной жизнью мертвых или звук их с Эффи поцелуев. Она не знала, куда деть глаза. Анна пригубила свой напиток и принялась обдумывать, как бы ей незаметно улизнуть к себе, когда Эффи вдруг вскочила:

– Пойдем-ка мы, пожалуй.

Азраил поднялся.

– Спокойной ночи, – произнес он, глядя на Эффи с таким выражением, которое не оставляло никаких сомнений в том, что спать он не собирается.

Они двинулись по лестнице вниз. Аттис проводил их взглядом. Свой хеллоуинский грим он смыл, но в глубоких впадинах его лица все еще темнели тени.

До них донесся звонкий смех Эффи. Анна покосилась на Аттиса и вновь отвела взгляд, пытаясь понять, о чем он думает. Задевало ли его это? Ревновал он? Испытывал отвращение? Она хотела снова посмотреть на него, но внезапно осознала, что они остались на крыше вдвоем. С прошлого года они не оставались наедине ни разу, в особенности после того, как в их присутствии кто-то только что яростно целовался.

Напряженную тишину нарушил Аттис:

– Думаешь… – он многозначительно посмотрел на нее, – думаешь, они устроят тройничок с духом?

Анна фыркнула:

– Думаю, у них есть все шансы.

– Пожалуй, без помощи Азраилу не обойтись, – пробормотал он. – Десерт?

– Что?

Аттис сунул руку в карман и вытащил плитку шоколада:

– Не знаю, как на тебя, а на меня ни один из десертов ведьм Хада впечатления не произвел. Тлен-брюле, карагнильный торт…

– А мне показалось, что клубника со стухшими сливками выглядела очень даже аппетитно.

Аттис со смехом протянул ей шоколадку:

– Угощайся.

Анна отломила полоску и вернула остальное обратно. Их пальцы соприкоснулись всего на секунду, но этого ей хватило, чтобы ощутить тепло его рук, текстуру его кожи. Она откинулась на спинку шезлонга и попыталась отвлечь себя шоколадом, который оказался намного вкуснее всего того, что ей довелось попробовать за этот вечер. Вопреки страху у нее вырвался смешок.

Аттис ухмыльнулся, глядя на нее поверх языков пламени:

– Что такое?

– Я вспомнила, какое выражение лица было у той ведьмы, когда Мэнди ее поцеловала.

Аттис расхохотался, запрокинув голову:

– Да уж, в жизни своей не думал, что когда-нибудь такое увижу.

Анна отправила в рот еще одну дольку шоколада.

– Странный был вечер. Для такой серьезной рощи они вели себя чересчур театрально.

– Они привыкли развлекать посетителей.

– В каком смысле?

– Насколько я понимаю, они зарабатывают немалые деньги, предлагая свои спиритические услуги.

– Ты хочешь сказать, они устраивают спектакль, наносят посетителям травму и извлекают из этого прибыль? Это вообще этично?

– Большинство рощ так или иначе зарабатывают деньги. Это целая экономика, и ведьмы Хада имеют доступ к самой элитной недвижимости – Нижнему миру.

Анна вспомнила темный зев туннеля, припорошенный снегом, и поежилась.

– Может, мне тоже примкнуть к ним? – произнес Аттис задумчиво. – Буду одеваться в черное, сделаю модную богемную стрижку, начну возбуждаться на все, что связано со смертью.

– Модная богемная стрижка будет смотреться на тебе как на корове седло, – фыркнула Анна.

Аттис сделал вид, что оскорблен в лучших чувствах.

– А что ты скажешь про Эффи? Похоже, она считает, что они могут оказаться ее рощей.

Аттис со снисходительной улыбкой покачал головой:

– Это всего лишь очередной бзик. Ты можешь представить ее ведьмой Хада?

Анна старательно попыталась, но не смогла. Их правила, обряды посвящения и непоколебимая преданность – все это было слишком негибким. Эффи даже на просмотре фильма не могла сосредоточиться больше чем на пять минут, не говоря уж о том, чтобы посвятить всю свою жизнь одному учению. Да еще вся эта темнота, неподвижность и смерть – такие вещи были не во вкусе Эффи.

– Ей у них там очень быстро надоело бы, – сказал Аттис, вторя мыслям Анны.

– Ну, Азраил, возможно, заставил бы ее передумать…

– Он тоже очень быстро ей надоест. Этот малый для нее лишь сиюминутное увлечение. – Аттис на лету поймал горящую искру. – Он же унылый, как могильная плита.

– Что есть, то есть, – засмеялась Анна. – Кажется, за весь вечер он ни разу не улыбнулся.

– «Мы живем, чтобы умереть».

Аттис приложил руку к груди, подражая мрачной напыщенности Азраила.

Анна снова засмеялась, но оборвала себя. Болтать с ним, смеяться с ним, бездельничать с ним было так просто. И так сложно. Отблески пламени играли в его медных волосах; лицо, озаренное светом костра, сбивало ее с мыслей. Ей очень хотелось бы узнать, о чем он думает, но глаза его были такими же непроницаемыми, как дым, который прочертил между ними туманную, но непреодолимую границу.

Ей следовало бы уйти, но вместо это она прошептала:

– А я? Может, магия смерти – мой язык?

Вспомнился темный туннель, снег, вороны над ней и в ее снах…

Аттис наклонился вперед:

– Никакая ты не ведьма смерти. Твое присутствие вдыхает жизнь во все вокруг.

От этих его слов, от того, как мягко они были произнесены, Анне захотелось плакать. Она вжалась в свой шезлонг и подтянула колени к груди. Это была неправда. Она не приносила никому ничего, кроме смерти.

– И потом, тебе с твоими медово-рыжими волосами черный цвет совсем не к лицу.

– И я умирала бы от ужаса во время всех их этих ритуалов. Зато тебя за весь вечер, кажется, вообще ничто не напугало.

– Это же всего лишь смерть. Что в ней страшного?

– Значит, Аттиса Локерби совсем ничто не пугает?

– Кое-что все-таки пугает, – отозвался он, по-прежнему не сводя с нее глаз.

– Что, например?

– Летающие муравьи. Ну, то есть кто они такие? Муравьи или мухи? Почему они не могут выбрать что-то одно? Зачем они существуют? Чего они от нас хотят?

Анна покачала головой, закусив губу, чтобы не засмеяться:

– Вот видишь, тебя все-таки ничто не пугает. Ты даже на письмена языка мертвых смотрел, не умирая внутренне. Как ты можешь его выносить?

Аттис пожал плечами:

– Наверное, это потому, что на самом деле я не совсем живой.

Его тон, такой покорный, такой апатичный, вывел Анну из себя.

– Это чушь собачья! Ты живее всех, кого я знаю.

Она не собиралась этого говорить, слова сами вырвались у нее, и это была чистая правда. Без Аттиса мир был бы куда более холодным, мрачным и мертвым местом. Местом, думать о котором было невыносимо.

Он отодвинулся от огня, и лицо его скрылось в тени.

– Я всего лишь произнес вслух факты.

Анна скрипнула зубами:

– Факты, которые ты решил считать правдой.

– Факты, основанные на имеющихся у нас доказательствах, что намного лучше надежды на то, что нам удастся снять многовековое проклятие.

– В твоих словах звучит такой же фатализм, как в речах ведьм Хада.

– Фатализм и реализм – не одно и то же.

То, как он это произнес, вызвало у Анны раздражение. Ей хотелось накричать на него, но вместо этого она выбрала холодное молчание и, чопорно сложив руки на груди, устремила взгляд на далекие звезды. Они безразлично помаргивали со своих высот.

Аттис вздохнул и тоже посмотрел вверх:

– В древних преданиях говорится, что раньше на небе не было звезд. Оно было абсолютно пустым. Черным и бессмысленным. Говорят, что они появились только после того, как Богиня умерла, что звезды – это карта ее тела, ее магии, ее души. Карта, указывающая путь к ней.

Анна недовольно засопела себе под нос. Он что, считает, что может заморочить ей голову болтовней о звездах? Но еще больше раздражало то, что его голос, мягкий, словно пепел, и музыкальный, как трепет пламени, в самом деле действовал на нее завораживающе. Потом он снова заговорил, и небо опять обрело четкость.

– Мой отец знал все созвездия, – произнес он. – Мы пользовались этим, когда ходили в походы.

– Пользовались?

Аттис откинулся на спинку шезлонга.

– Угу. Это то, что мне нравится в звездах. Они прекрасны, но прекраснее всего в них то, что они приносят пользу. Они помогают нам ориентироваться. Их местоположение на небе может сигнализировать о смене времен года, подсказывать людям, какие культуры пора сажать. И их истории тоже направляют нас, служат маяками. Мой отец знал их все. Я помню, как засыпал под звук его голоса и шум огня, как будто они были единым целым.

– Кажется, ты унаследовал от него талант рассказывать истории, – улыбнулась Анна.

Он обернулся к ней, и уголки его губ дрогнули в улыбке.

– Хочешь услышать одну из них?

– А у меня есть выбор?

Его улыбка стала шире.

– Разумеется, нет.

– Тогда валяй, – засмеялась она.

Он перевел взгляд с неба на огонь, и над языками пламени взвились крохотные искорки. Взгляд Аттиса стал напряженным и сосредоточенным, и искорки пришли в движение, стали понемногу обретать контуры, складываться в узоры… в созвездия. В те самые. Аттис привел к ним звезды. Ночное небо упало на землю. Это было настолько поразительно, что Анна лишилась дара речи. Они не были неподвижными, но плавали над огнем, переворачиваясь, дрожа, мерцая…

– Это семь основных созвездий Богини, – пояснил Аттис. – Зеркало, Медведь, Котел, Ворон, Кукла, Звезда и Яблоко. – (Анна никогда прежде не слышала о созвездиях с такими названиями.) – Про какое из них ты хочешь услышать?

Она посмотрела на каждое по очереди, но уже знала – название уже было у нее на языке:

– Про Ворона.

– Это мрачная история. – Он подтянул поближе созвездие в форме птицы с распростертыми крыльями и принялся медленно вращать его в воздухе, одновременно негромко и нараспев рассказывая: – Она берет свое начало во временах, когда еще даже не появились звезды, когда Богиня вплетала в мир первую магию. Говорят, мир тогда сиял серебром, как луна, и все полнилось жизнью, но Богиня уже знала свет и хотела открыть тьму. Самый глубокий секрет из всех: смерть. Ибо как можно обладать властью над жизнью, не зная правды о том, что наступает после? Плюс, как и всякая женщина, она была любопытна.

Он ухмыльнулся.

Анна сощурилась:

– Давай-ка без отсебятины.

– И тогда Богиня сотворила птицу, которая была достаточно сильна, чтобы долететь до Нижнего мира и поговорить там с духами, а потом принести их секреты обратно. Птица была чиста сердцем, с длинными перьями, белыми, как луна, и голосом ярким и звонким, как бубенчик. Спорхнула птица с ее руки и полетела в Нижний мир.

Аттис передвинул созвездие в воздухе, имитируя полет птицы. Она спикировала вниз.

– Летела она долго-долго, все дальше и дальше углубляясь в чрево Нижнего мира, где время утрачивало всякое значение. Она выдержала семь испытаний Хада, обронив по пути семь перышек. И вот наконец очутилась она в самом сердце тьмы, где пела духам, а духи в ответ говорили с ней, поверяя ей свои секреты, пока птица не узнала все, что можно было узнать о смерти, и не готова была возвращаться. Полетела она обратно домой, но на пути назад заметила внизу реку. Воды ее были чернее черного, но птица так сильно устала и так сильно хотела пить, что спустилась к реке. Но стоило только ей начать пить, как она не смогла больше остановиться. Она пила и пила до тех пор, покуда не свалилась прямо в воду. Забилась она, захлопала крыльями, силясь вынырнуть обратно на поверхность, но было уже слишком поздно. Птица изменилась навеки. Перья ее теперь были черными и блестящими, как воды Хада, а голос – ее прекрасный голос, – когда она попыталась запеть, иссяк, и из горла ее вырвалось лишь отчаянное хриплое карканье.

Анна поежилась. Выходит, эта черная река была водой мертвых? Ей вспомнилась сказка о семи воронах, которую она читала: там вороны тоже упали в воду и исчезли. Обе эти истории казались предостережением.

– Вернулась птица в страну живых и полетела обратно к Богине. Она попыталась поведать обо всем, что разузнала, однако из горла у нее вырвалась все та же ужасная хриплая песнь. Не сразу, но Богиня все же перевела то, что силилась рассказать ей птица, положив начало новому языку, который был столь же ужасен, – языку мертвых. Первому языку, который когда-либо был записан. Богиня наконец поняла, что такое смерть, и перестала ее страшиться. С того дня птица стала вестницей мертвых и путешествовала между миром живых и Хадом по поручению Богини. Но после того как Богини не стало, и на небе появились звезды, и время вновь помчалось вперед, забывая себя, люди ополчились против птицы. Стоило им только заслышать ее песнь, как они затыкали уши; они прогоняли ее, стреляли в нее и говорили, что тот, кто услышит ее пение, сойдет с ума, а саму птицу стали называть вороном.

Созвездие описало над головой Анны сверкающий круг и вновь вернулось к остальным. Анна молчала.

– Сдается мне, что моя история пришлась тебе не очень-то по вкусу, – заметил Аттис. – Обыкновенно на нее реагируют громом аплодисментов. Стоячая овация тоже пойдет.

– Рассказана она была блестяще.

Он свел брови на переносице:

– У тебя испуганный вид.

– Это потому, что мне страшно. – На мгновение Анне захотелось выложить ему все без утайки, но она понимала, как это прозвучит. Как будто она сходит с ума. Тетя, вороны в ее снах, крики, раскалывающие безмолвие ее сознания. – Наверное, я просто все еще не отошла после всех событий вечера. Это правда? История, которую ты рассказал?

Аттис неопределенно пожал плечами:

– Это всего лишь одна история про это созвездие. Существует множество других, в зависимости от того, куда ты пойдешь и с кем будешь говорить. Кто знает, какая из них более правдива? Мой отец говорил, что звезды – карта нашего воображения. Не важно, что они значат, важен тот смысл, который мы в них вкладываем.

Анна задумалась над его словами:

– Тогда я, пожалуй, выберу другую историю про ворона.

Аттис засмеялся.

– Моя пришлась тебе настолько не по вкусу?

Ее губы изогнулись.

– Ты сам только что сказал, мы здесь затем, чтобы создавать собственные смыслы.

– И про что же тогда твоя история?

– Про то, что ворон послал Богиню подальше и вместо того, чтобы отправиться в Хад, улетел в теплые края. К примеру, на Маврикий.

Аттис разразился хохотом:

– На Маврикий?!

– Это куда более реалистичный сценарий, чем согласие отправиться в Хад.

– Значит, Богиня так никогда и не узнает секреты мертвых?

Анна пожала плечами:

– Зато ворон будет счастлив.

– Я не уверен, что в настоящих историях бывает счастливый конец, – произнес он негромко, и в душе у Анны словно что-то прорвалось.

Она откинулась на спинку шезлонга. Звезды в небе уже начинали бледнеть, и откуда-то из глубин за горизонтом понемногу просачивалась утренняя заря. Тоненький серпик луны упорно не желал гаснуть, сопротивляясь надвигающемуся рассвету, точно последняя дрожащая нота песни. Анне хотелось, чтобы эта ночь не кончалась, хотелось остаться на этой зыбкой границе между ночью и днем навсегда, чтобы не нужно было ни вспоминать все то, что произошло, ни готовиться к тому, что еще только должно было произойти.

Она устремила на него взгляд:

– Как звали твоего отца?

Аттис, кашлянув, заерзал в кресле:

– Как и с историями, какое значение имеют имена?

– И тем не менее мне хотелось бы знать, как его звали.

Аттис склонил голову, и его созвездия посыпались обратно в огонь.

– Моего отца, того, который умер, звали Сугата. Рак все-таки доконал его.

– Мне очень жаль.

– А второго… второго моего отца, с которым я ходил в походы, звали Герн. Герн Локерби. Сильное имя, правда?

– Ты не знаешь, где он сейчас?

Аттис покачал головой:

– Мы с ним уже довольно давно не общаемся.

– Это из-за того, что ты уехал с Селеной? Чтобы положить конец проклятию?

Анна ощутила приступ знакомого голода, желание узнать о нем как можно больше.

– Да. Он согласился на это, когда брал меня к себе, но, думаю, он не до конца верил в то, что Селена на самом деле пойдет на это. Когда она сказала ему, что время пришло… он был вне себя. Пытался меня убеждать, спорил, умолял остаться, но я не мог. Я уехал, а потом и он тоже уехал. Я не знаю куда.

– Ты поэтому ездил на лето в Уэльс? Чтобы посмотреть, не вернулся ли он?

– Я ездил, чтобы забрать кое-какие вещи из моей старой кузницы. Но… наверное, я надеялся увидеть что-то, какой-то привет от него, какой-то след. Я не думал, что он вернулся навсегда, но надеялся, что он, возможно, время от времени появлялся в доме. Но он не появлялся.

Анна видела, что Аттис не хочет больше об этом говорить – на его скулах играли желваки, – но она не могла остановиться. Ей хотелось, чтобы он увидел: есть люди, которым он дорог, люди, ради которых стоит бороться.

– А ты не хочешь разыскать его?

– Какой в этом смысл? Я своего мнения не изменил.

– Ты же не собираешься снова принести себя в жертву, правда?

– Еще как собираюсь, – отозвался он вроде бы в шутку, но голос звучал более чем серьезно.

– Но ты же согласился попытаться! Попробовать найти другой способ!

– Только попробовать, – заявил он, и его тон вызвал у Анны приступ паники. – А вдруг никакого другого способа нет и мне придется снова разбить ему сердце? Анна, эту историю переписать невозможно. Моя кровь – способ положить конец проклятию. В этом нет ничего страшного. Я давным-давно смирился с этим. Я ходячая магия, ты не забыла?

Анна нахмурилась, вспомнив, каким раздражающим он мог быть. Отблески пламени золотили его волосы, глаза то вспыхивали, то гасли, в них отражался то дым, то огонь, и невозможно было не осознавать правдивости его слов. Он не выглядел как существо из их мира. Получается, он – цена, которую придется заплатить? Звезда, которую навеки поглотит ночь? Нет.

– Не льсти себе, – произнесла она. – Не настолько ты магический. Хватит, Аттис. Ты не можешь рассказывать мне о звездах, а потом заявить, что тебе все равно, что будет с твоей жизнью.

– Ты же знаешь, что на самом деле представляют собой звезды? Небесные тела, состоящие из газа, главным образом из водорода и гелия.

– Спасибо за лекцию по астрономии, – огрызнулась Анна. Она была совершенно уверена, что в прошлом году они бы уже орали друг на друга и размахивали руками, теперь же их связывал договор, хотя Анна ощущала, что воздух между ними едва не искрит от напряжения. – Наверняка, – произнесла она, изо всех сил стараясь, чтобы ее голос не дрожал, – ты хочешь по крайней мере попытаться…

– Уж чья бы корова мычала.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Ты больше не играешь на пианино. Ты не хочешь заниматься магией. Ты сама-то живешь?

– Я… мне было не до того.

Это была ложь, и оба они это знали.

– Напряженное выдалось лето?

– Да! Я пыталась разобраться с последствиями нашего проклятия! Пока вы с Эффи прохлаждались на каникулах!

Несмотря на все усилия, в голосе ее прозвучала горечь.

– Ты имеешь в виду, пока я пытался не давать Эффи напиваться до беспамятства и каждую ночь утешал ее, когда она рыдала? О да, всем бы такие каникулы.

Уже готовые вырваться слова застряли у Анны в горле. Она просто не могла представить Эффи рыдающей.

– Эффи вовсе не такая несгибаемая, какой хочет казаться. – Голос Аттиса напоминал сдувшийся воздушный шарик. – Мне очень не хотелось оставлять тебя тут в одиночестве, но я знал, что единственный способ пробиться сквозь ее броню – это уехать куда-нибудь, где она будет чувствовать себя в безопасности. Ты не единственная, кому больно, Анна, – произнес он уже чуть мягче. – Но это не значит, что ты можешь просто вот так взять и… все бросить.

– Думаешь, меня волнует боль? – бросила Анна хрипло. – Всю мою жизнь с самого детства она была моей ежедневной спутницей. И сколько бы я ни бренчала на пианино, это ничего не изменит, не…

Не исправит того, что я сделала.

Аттис помрачнел. Анна принялась теребить зацепку на подушке, не в силах видеть его таким – знать, что это результат ее слов, – без улыбки, готовой в любой миг расцвести на губах. Она поднялась, испытывая невыносимое желание уйти, оказаться где угодно, но только не рядом с ним.

– Ты не можешь поставить крест на всем том, что составляет твою личность, – произнес он, подняв на нее глаза, мерцавшие, как его чертовы звезды.

– И это говорит человек, который поставил крест вообще на всей своей жизни!

С этими словами она двинулась прочь, все больше ускоряя шаг по мере приближения к двери. Едва оказавшись за ней, она бросилась вниз по лестнице.

В комнате было зябко, сказывалась ночная прохлада. Анна забралась в кровать с ногами и подтянула колени к груди. Под ложечкой у нее сосало, из головы не шли его слова: «Ты не можешь поставить крест на всем том, что составляет твою личность».

Уж кто бы говорил! Как будто сам он, настойчиво стремясь умереть, был верен себе! Это было абсурдно. И потом, она не ставила на себе крест, она просто росла. Невозможно было вернуться к той себе, какой она была когда-то. Теперь Анна знала, что истории не спасут ее, что магия – отнюдь не только чудеса. Аттис не мог заговаривать ей зубы историями про звезды, как будто они скрывали в себе ответы, когда на самом деле все, на что они были способны, – это удерживать тьму в узде.

Она схватила волчок, который подарила ей Роуэн, и с криком досады грохнула его об пол. Волчок вдруг закружился стремительно и яростно, как будто пол был объят огнем и он пытался вырваться из пламени. Анна сдерживала свой гнев. Чистый и горячий, он колючими слезами подступал к глазам. Волчок кружился все быстрее и быстрее. Еще быстрее. Он даже не думал падать. Он не падает! У меня получается! Но тут сквозь гнев и ликование пробилось видение…

Голем, душащий тетю, извивающуюся на полу, движимый тем же самым гневом, который владел сейчас Анной. Ее тело обмякло, крик замер на губах.

Волчок взвился в воздух и, врезавшись в оконное стекло, рухнул на пол. Анна упала на постель. Стены вокруг нее съежились от страха.

Ты никогда не освободишься от меня.

Снова тетин голос. На этот раз ближе. Смех. У Анны в голове. Ее персональный Хад. И нет ей спасения от того, что она сделала, от призраков, преследующих ее, от звезд, которые ускользнули от нее и никогда больше не будут снова принадлежать ей.