Мортрин больше не предлагал нам для перехода коридоров, даже таких полуразвалившихся, которыми мы добирались до санктума Ума. У нас не было иного выбора, кроме как своими ногами идти по пустынным просторам Нисхождения. Чтобы не столкнуться с самыми жуткими пожирателями душ и призраками, Азар вел нас по извилистым сплетающимся тропкам. Я не зря ожидала, что путь будет трудным, – так оно и оказалось. Но пересеченная местность и холодный воздух были наименьшими из наших проблем. Самой большой сложностью для вампиров, отправляющихся в нижний мир, являлось то, что им требуются живые жертвы, а здесь, внизу, практически ничего живого не было. Раны наши заживали медленно. Азар сумел спасти после нападения Элиаса всего одну бутылку крови, которую нес лично. Мы расходовали ее содержимое аккуратно, выпивая лишь столько, сколько надо, чтобы поддерживать силы, и ни единой каплей больше.

Этого оказалось достаточно, чтобы идти дальше – пока что, – но недостаточно, чтобы заглушить голод. Запах крови Азара был мучителен.

Я хваталась за любую возможность отвлечься. Моим любимым способом было задавать Азару нескончаемые вопросы: «Какой твой любимый цвет?»; «Какое самое красивое место из тех, где ты побывал?»; «Как звали твоего первого друга?»; «Что тебя больше всего раздражает?». Азар, должно быть, тоже очень страдал или же просто сжалился надо мной, потому что демонстрировал незаурядную выдержку, отвечая на эти вопросы соответственно: «Зеленый», «Мортрин на закате», «А как ты думаешь? Конечно Луче!» и с чуть заметной ухмылкой: «Этот разговор».

– Чему ты всегда хотел научиться, но так и не научился? – спросила я однажды ночью, когда мы ковыляли по пыльным дюнам.

Склоны были такими крутыми, а песок таким мелким, что мы двигались как заторможенные, тогда как дорога обрушивалась из-под ног с каждым шагом.

Азар, надо отдать ему должное, всегда относился к моим вопросам серьезно. Он ненадолго задумался, прежде чем ответить:

– Играть на виолончели.

– На виолончели? – Я насмешливо сморщила нос.

– Что в этом смешного?

– Ты не похож на того, кто мог бы играть на виолончели.

Я видела в комнатах Мортрина инструменты – несколько пианино и один раз скрипку, – но мне никогда даже и в голову не приходило, что они находились там потому, что Азар на них играет. Мне казалось, это всего лишь артефакты из таинственного древнего прошлого этой тюрьмы, как и многое другое в ее залах.

Азар сурово покосился на меня через плечо. Было так холодно, что дыхание вылетало у него из носа, как сигаретный дым, лишь подчеркивая его возмущение.

– А на кого я, по-твоему, похож?

– На того, кто любит… книги. И правила.

– Это я тоже люблю. – Он снова отвернулся, но, судя по голосу, сдерживал улыбку. – Однако и музыку очень ценю. Как и все, кто получил надлежащее образование. Разве это так удивительно?

Я задумалась.

Нет, решила я. На самом деле это совсем неудивительно.

Образ того Азара, который сожалел, что не научился играть на виолончели, может быть, плохо сочетался с образом Хранителя призраков, сурового головореза, опального сына самого жестокого короля тенерожденных. Но с тех пор, как он утащил меня с того приема, я узнала его с другой стороны. И вполне вероятно, что тот Азар – который всем своим каменным сердцем любил свой дом, который считал Луче самым близким другом на свете, который посвятил жизнь исправлению сломанного – с удовольствием бы научился играть на виолончели.

Я улыбнулась, чувствуя на щеках обжигающий холод.

– Когда мы вернемся, я лично добуду тебе виолончель.

«Когда вернемся».

Я так легко произнесла эти слова, потому что обязана была в них верить. И постаралась не заметить, как в ответ у Азара изменилось выражение лица. И так же нарочито постаралась не обратить внимания на то, как екнуло мое собственное сердце.

Мира вверху нам больше было не видно, но мы хорошо представляли себе, чем владеет Элиас и что он сможет сделать со своей добычей, если ему удастся вернуться обратно. И хотя у нас пока получалось избегать встреч с Офелией, мы не сомневались, что она идет за нами следом. Даже Азар толком не знал, что мы увидим, когда доберемся до санктума Тайн, но, кажется, был уверен, что в любом случае ничего хорошего. В довершение ко всему мы оба были измотаны до предела: сказывались несколько недель физического и магического истощения.

И тем не менее все это не мешало Азару то и дело рявкать, отдавая мне команды, заставляя практиковать новоприобретенные дары тенерожденных. Если так чувствовала себя Орайя, когда я давала ей указания, то явно следовало перед ней извиниться. Учителем быть намного интереснее, чем учеником. Мне гораздо больше нравилось придумывать свои собственные дурацкие упражнения, чем выполнять чьи-то чужие, особенно когда скука заставляла Азара проявлять исключительно изощренные творческие способности. Наблюдение за тем, как я применяла в санктуме Ума свою магию тенерожденных, придавало ему энергии. Он даже приобрел слегка торжествующий вид, словно бы я подтвердила его подозрения.

И вполне возможно, Азар был прав. Уж не знаю, в чем была причина – повлияло ли то, что произошло в санктуме Ума, или же сказывалось наше приближение к нижнему миру, – но сейчас тени взывали ко мне громче, чем когда-либо. Я неизменно чувствовала притяжение магии Азара. Темнота предоставляла постоянный источник силы, искушала и манила даже сильнее, чем вызванное голодом стремление к его крови.

Меня это пугало.

«Я всегда была верна тебе, – мысленно говорила я Атроксусу. – Я принесла в жертву солнцу свою жизнь, тело, душу».

Я и так уже испытывала пределы всепрощения Атроксуса, став творением его злейшего врага. И в редкие минуты отдыха, слушая ровное дыхание лежавшего рядом Азара, я сворачивалась в клубок и баюкала в животе саднящий узел вины.

«Мне этого не нужно, – твердила я себе. – Я принадлежу солнцу».

Но что бы сказал Атроксус, если бы знал, что я совершила? Я это сделала, чтобы остаться в живых – и исполнить миссию, которую он на меня возложил. Я бы именно так ему все объяснила, и, между прочим, это было бы правдой. Но я ведь еще и получила от этого удовольствие. Что уже являлось грехом.

Я водила пальцами по татуировке на руке и еле сдерживала слезы.

Как много там, внизу, увидел Атроксус?

Знает ли он уже?

Что станет с невестой солнца, предающей бога, которому она себя посвятила?

Иногда я в темноте перекатывалась на другой бок и смотрела на спящего Азара. Даже в этот момент он был серьезен – как будто какая-то иная его ипостась продолжала путь в нижний мир, никогда не давая себе отдыха. Неудивительно, что он всегда выглядел таким изможденным.

В подобные моменты мой ум перебирал тысячу страшных ответов на страшный вопрос: если я исполню свою миссию, что станет с Азаром?

Увидит ли в нем Атроксус еще одного порочного сына своего вероломного двоюродного брата? Очередную скверну, от которой нужно очистить мир?

Сомнения – это болезнь. Чем усерднее я пыталась их ликвидировать, тем жарче разгоралась горячка.

«Я спасу Азара, – говорила я себе. – Я верну любовь Атроксуса, а потом постараюсь убедить его пощадить Азара». Любовь эта была самым сильным моим оружием. Моей единственной валютой.

Мне уже довелось спасти бесчисленное количество душ. Что такое по сравнению с ними еще одна?

– Куда мы идем?

Я уже, наверное, в пятнадцатый раз задавала этот вопрос. Не знаю, почему мне казалось, что на этот раз Азар ответит.

Когда мы проснулись, Азар сперва посмотрел на Луче, а потом перевел взгляд на меня и заметил:

– Так больше нельзя.

– Не так уж плохо я выгляжу, – проворчала я.

Хотя, скорее всего, выглядела именно «так». Наверняка усталость и голод начали на мне сказываться.

Даже бедняжка Луче выглядела истощенной. Свечение ее черепа потускнело, и хвост опустился ниже. Она полюбила приходить ко мне на рассвете и сворачиваться рядышком клубочком. Луче мешала мне молиться, но вела себя так трогательно, что я была не в силах ее прогнать. Когда Азар увидел это, он прижал руку к груди и сказал: «Луче, твоя измена ранила меня в самое сердце», но почесал ее за ушком, словно бы говоря: «Хорошая девочка!»

Мы пробирались по узкой каменистой тропке. Обычно мы двигались по открытым равнинам, стараясь обойти толпы пожирателей душ, бродящих вдалеке, но сегодня Азар повел нас обходной дорогой, сложной и коварной. Мы шли до тех пор, пока он не нашел между скалами щель, такую узкую, что я засмеялась, когда он показал на нее: настолько абсурдным мне показалось предположение, что мы можем туда протиснуться. Не знаю, как нам это удалось. Может быть, и хорошо, что мы долго голодали, потому что, будь у кого-то из нас хоть лишний фунт веса, мы бы наверняка застряли.

– Почти пришли, – объявил Азар, когда Луче возмущенно заскулила. – Хватит уже ныть.

– Почти пришли – куда? – сердито уточнила я.

Моя терпимость к скрытности Азара начала потихоньку иссякать. Но как только я подумала, что не вытерплю ни единой секундой дольше, тропинка вывела нас на открытую местность.

– Вот! – торжествующе провозгласил Азар.

Мы вышли из скал на поле – да, это было настоящее поле, с настоящей травой, а не пыльная костяная пустыня, по которой мы двигались до сих пор. Ну ладно, трава была не совсем зеленой – скорее, мерцающей серой, – но все равно приятное разнообразие для глаз. Она дрожала на ветерке, шла рябью, как серебристое море. Впереди на вершине холма стоял домик.

Я недоуменно захлопала глазами.

Он выглядел слишком нормальным, чтобы быть настоящим. Не такой, как призрачные замки, усеивающие Нисхождение. Каменное здание, с двумя витыми шпилями. Из покосившейся трубы тянулся дым. Домик этот как будто вытащили с какой-то фермы в земле смертных и сбросили сюда, где он был совершенно неуместен, со своими теплых тонов коричневыми стенами и совершенно живыми неровностями кривой деревянной двери.

Луче сразу воспрянула духом. Азар улыбнулся ей и погладил по голове.

– Вот почему вы обе мне доверяете, – заключил он, и они вдвоем двинулись по тропинке к дому.

– А почему мы тебе доверяем? – спросила я, едва не переходя на бег, чтобы не отставать.

Я решила, что по крайней мере я Азару не доверяю.

Мы подошли к двери, и он поднял руку, но постучать не успел, поскольку дверь распахнулась сама.

К косяку прислонилась женщина с собранными в узел темно-каштановыми с проседью волосами: белые завитки походили на молоко в чае. На ней было изящное платье в классическом стиле тенерожденных: из темного бархата, узкое, плотно облегающее формы тела.

– Так-так, – проворковала она, улыбнувшись во все клыки. – Меня почтил визитом сам смотритель. Вот это событие.

Я остановилась как вкопанная и вытаращила глаза. Рука непроизвольно потянулась к мечу на бедре.

Потому что это был призрак – наполовину прозрачный призрак. Сквозь живот дамы, приглядевшись, можно было увидеть противоположную стену комнаты. Через восхитительное декольте пролегала жестокая рана, и по центру платья катились на землю черные капли.

– Азар, осторожно! – вскрикнула я.

Но Азар улыбался. Настоящей, искренней, широкой улыбкой.

– Рад видеть тебя, Эсме, – сказал он. – Давненько я уже сюда не заглядывал.