Ян Фиро был молодой человек кроткого нрава и ученых наклонностей, чьи предки происходили из Дании. Он отличался крайней чувствительностью и питал самую поразительную симпатию к животным; и даже не просто симпатию, а глубокое знание и понимание, граничившие с телепатией. Я видел, как он не спеша подходит к дикому оленю, пасущемуся на лугу, – к оленю, который от любого другого молниеносно умчался бы.

Как-то раз смотритель в зоопарке пытался заставить леопарда перейти в соседнюю клетку и ввязался в жаркую схватку. Леопард не стал его слушаться, и все старания смотрителя были напрасны. Ян возмутился при виде жестокости смотрителя, а затем, когда тот оставил попытки, предложил:

– Позвольте, я покажу вам, как это делается.

Он тихо разговаривал с леопардом минуту-другую, потом подобрал с земли веточку и сказал:

– А теперь откройте клетку.

Смотритель отказывался, пока Ян не заверил его:

– Я делаю это на свой страх и риск. Это не опасно.

Смотритель открыл дверь из железных прутьев, и Ян вошел в клетку, тихонько и ласково мурлыча, причем в его мурлыканье то и дело слышались слова: «Ну кисонька, ну кисонька! Не бойся, мы друзья, мы друзья».

Нет никаких причин предполагать, будто леопард понимал его слова, но он уловил дружеские флюиды. Шерсть у него больше не стояла дыбом, рычание стихло, глаза не сверкали, длинные белые усы, словно антенны, ловили добрые вибрации. Взгляд его перестал быть яростным, и Ян, продолжая ласково разговаривать с ним, протянул свою веточку и почесал леопарду темя. Голова пятнистого дикаря постепенно опустилась, зверь подался вперед, к юноше, и послышалось низкое, утробное, совсем кошачье мурлыканье. Оно становилось все громче, а Ян продолжал свою колдовскую песнь и подбирался все ближе, ближе, и вот уже его рука могла потрогать и погладить голову леопарда. Капитуляция свирепого хищника была полной. Ян спокойно перевел его в другую клетку.

Вот как я обрисовал бы вам юного Яна.

Я взял его в долгое путешествие на Запад. Он не захватил с собой оружия – не хотел ни охотиться, ни убивать, ни даже ставить ловушки. Мечтал он только об одном: побыть с дикими лесными животными, пообщаться с ними, узнать об их жизни. То, что произошло потом, могло случиться только с таким человеком, как Ян.

Мы были на реке Ред-Дир, милях в тридцати от Калгари. Однажды вечером Ян возвращался в лагерь и вдруг увидел каких-то зверей, спешивших в его сторону, – похоже, это были койоты, которые решили пробежаться наперегонки. Он застыл неподвижно. Звери мчались к нему, и теперь он увидел, что это два койота гонятся за рыжей лисицей. Лиса спасала свою жизнь и явно была очень напугана. Ян замер, словно окаменел, но завел свою колдовскую песнь – мягко и тихо постанывал, словно ветер, и эта песнь не выражала ничего, кроме нежности, доброты и дружеских флюидов.

Койоты уже почти настигли лису и вскоре должны были поймать ее и сожрать. Но ветерок донес до отчаявшейся лисы нежное послание, она его уловила, настроила на него свои чуткие усы и побежала прямиком к Яну, а потом проскочила мимо, за его спину. Койоты попятились, а Ян все напевал себе под нос свою волшебную песнь. Лиса поползла к нему, вся дрожа. Койоты присели на хвосты в пятидесяти футах поодаль. Лиса, все так же прячась за Яна, подобралась так близко к певцу, что потерлась о его ноги, и, когда Ян наконец двинулся дальше в лагерь, лиса следовала за ним по пятам. Койоты тоже потянулись было за ним, но держались в отдалении, а затем, увидев наш лагерь, зарысили к ближайшему холму и исчезли. Лиса осталась на некоторое время, потом ускользнула в противоположном направлении.

Все это я упоминаю для того, чтобы показать, какой сверхъестественной чуткостью обладал Ян во всем, что касалось дикой природы. И это дает некоторое представление о тех чарах, достойных Орфея, которые он умел насылать.

Во время нашего путешествия по Британской Колумбии у нас было много таких небольших соприкосновений с дикими зверями, и Ян имел возможность показать свои таланты. Однако самое большое впечатление на нас произвело последнее приключение с волками. Для нас было честью видеть происходившее и ощущать его глубокий смысл.

Наша экспедиция пересекла Британскую Колумбию сначала по реке Фрэзер, потом по побережью до бухты Джервис. В полосе низкого леса вдоль линии прилива волкам живется лучше, чем в непроходимой гористой местности, которую мы только что миновали, и теперь мы слышали волчий вой не от случая к случаю, а каждую ночь.

Следуя своим наклонностям, Ян поздно вечером уходил в какое-нибудь тихое место, обычно на невысокий холм в лесу, и там «знался» с волками, как выражались некоторые из нас. У него была восхитительно точная память на голоса животных, и вскоре он научился различать сигнальные крики самцов, самок и детенышей, а также охотничий клич и протяжные стоны, которые у волков играют ту же роль, что песни у птиц, – выражение радости и веселья, не адресованное другим волкам, хотя другие волки могут и ответить.

Когда Ян заводил свою колдовскую песнь, обращаясь к волкам, это был чудесный опыт по изучению одновременно и животной души, и человеческой психологии, – и нельзя ни на миг забывать, что он считал их не грозными дикими зверями, а своими дикими собратьями.

Он выбирал себе в лесу место, где сесть, и шептал: «Сейчас узнаем, здесь ли сегодня та старая волчица». А потом, сложив руки рупором, поднимал голову и издавал нежный, низкий музыкальный стон в тональности, которая ему была хорошо знакома, но я бы не мог назвать ее.

Не получив ответа, он менял высоту – снижал на ноту или слегка повышал к концу. Обычно ответ подтверждал, что метод был выбран правильно, и после обмена двумя-тремя сигналами слышался краткий низкий вой с рычанием, который возвещал, что волк пришел и изучает запахи неподалеку.

Яну и в голову не приходило, что волки могут быть опасными. А когда во время таких ночных вылазок я видел блеск в его глазах и понимал, что он сейчас всей душой с волками, мне невольно думалось: «Должно быть, это правда; в прошлой своей жизни на этой земле он был волком и теперь, прежде чем покинуть нас, научит лучше понимать душу этих диких созданий».

Видели мы волков редко. Но однажды ночью после такого «разговора» мы заметили, как из кустов вышла темная фигура и медленно направилась к нам.

Ян прошептал:

– Оставайтесь здесь.

Потом он поднялся и, негромко проскулив по-волчьи раз-другой, медленно двинулся к волку. Зверь замер. Он опустил голову, а хвост приподнял крючком у основания. Позже Ян рассказал мне, что это делается для того, чтобы выделить мускус из хвостовой железы, поскольку именно так волки заявляют о себе: «Брат, я такой-то и такой-то, а ты кто?»

Ян замер, но продолжил творить чары своей песней, то есть изображать тихое повизгивание молодого волка.

Чужак не ответил, но через некоторое время подошел к белому камню прямо перед ним и, по своему обыкновению, спрыснул его продуктом своих почек, а потом спокойно и бесшумно растворился в лесу.

– Он оставил дружескую запись. То, что вырабатывают почки, – это просто растворитель для мускусной сигнальной метки. Увы, прочитать ее не могу. Наши чувства слишком притупились с тех пор, как наше племя покинуло леса, зато каждый волк в лесу может ее прочитать и узнать, кто ее оставил. В лесах полным-полно таких камней.

И когда он вернулся к костру, в его глазах блестел зеленоватый огонек.

Через день-другой после этого Ян прошел по берегу изучить следы в иле, оставшемся после отлива. Осторожно пробираясь вперед, он обнаружил в одном месте на дальней стороне бухты занятный бугорок на скале. Потом бугорок зашевелился, поэтому Ян подкрался поближе, и оказалось, что это тюлень, причем отличный экземпляр. Тюлень нежился на вечернем солнце и почесывался ластами.

Ян никогда раньше не видел таких животных и так сильно заинтересовался, что не заметил приближения другого зверя. С той же стороны от тюленя, только гораздо выше и под прикрытием кустов, затаился матерый волк. Очевидно, волк выследил его по запаху, по-кошачьи бесшумно прокрался по берегу и остановился над тем местом, где лежал ничего не подозревающий тюлень.

Ян весь напрягся, сосредоточился и задержал дыхание. Оскалил зубы и подобрался для прыжка, словно сам был волком.

Ближе, ближе подкрадывался волк, вот он уже всего в двадцати, пятнадцати, десяти футах от беспечного жирного тюленя – а потом он одним мощным прыжком пронесся по воздуху, и не успел тюлень и дернуться, как волк пригвоздил его к скале и стал рвать ему горло, пока оттуда ярко-алым не брызнула жизнь.

Волк стоял над жертвой, положив на нее одну лапу, и ждал, не шевельнется ли она. Но тюлень, конечно, был мертв, и волк знал это.

Затем волк провел удивительную церемонию. Он спрыснул свою добычу мускусом, поставил на нем метку собственника, чтобы объявить всему волчьему миру: «Это мое». Затем, не съев ни кусочка мяса, он потащил тюленя с мокрой скалы наверх, на более сухой песчаный берег, и там старательно закопал в песок и забросал ветками и травой, опять поставил метку собственника и скрылся в лесу.

Ян бегом вернулся в лагерь. Увиденное глубоко взволновало его. Мы с ним отправились в бухту на каноэ и, высадившись, достали тушу тюленя из тайника. Погрузили ее в каноэ, переплыли бухту, устроились на том месте, откуда Ян наблюдал за происходившим, и стали смотреть, что будет дальше.

– Мы поступили гадко, – сказал Ян. – Это была по праву его добыча. По всем законам леса это была его добыча – и больше ничья. Потом я верну ему ее. Но мне очень хотелось бы знать, что он затеял, когда оставил ее здесь и не отъел ни кусочка.

С полчаса мы наблюдали. Потом, уже на закате, до нас донесся далекий волчий стон, затем тявканье. Шум быстро приближался. Кусты расступились, и оттуда вышел тот самый матерый волк.

– Глядите! Глядите! Вот он! – выдохнул Ян. – Но он не один.

С ним было еще с десяток волков.

Он повел их прямиком к своему тайнику – и, по-видимому, был полон гордости. Но… Но туша исчезла! Волк оглядел все вокруг, поискал след, который вел бы прочь. Ничего. Остальные волки держались поодаль, кольцом, и нетерпеливо поскуливали. Потом они тоже поискали вокруг – нет ли следов, уходящих в сторону: это объясняло бы, куда исчезло угощение.

Следов не было, поскольку прилив покрыл камни и смыл все свидетельства нашей высадки и наших действий.

Затем, когда до матерого волка дошла вся безнадежность его затеи, он явно испугался. Низко присел, поджав хвост, склонил голову, ноги у него словно подломились. Стая разразилась целым хором отрывистого лая и воя – и не успели мы ничего сообразить, как они все вместе набросились на него и разорвали в клочья прямо у нас на глазах.

Нас тут же осенило, какой во всем этом был смысл. Матерый волк пригласил собратьев на пир и привел к туше, а ее не оказалось на месте. Причем все улики говорили, что ее там никогда и не было. Собратья обвинили его во лжи и предательстве и привели в исполнение приговор, вынесенный по неписаному первобытному закону. А наш волк был так же невиновен, как и доблестен, но не сумел ничего объяснить.

Когда Ян понял, что произошло, он бросился на землю, терзаемый горем и раскаянием.

– Господи! Я предал его! Я выставил его лжецом и мошенником! Если бы я только мог все исправить! Господи, прости меня! Я убил невинное безупречное создание! Я убил своего брата по крови!