На нашем ранчо у подножия гор Бернардино жили два пса – Рашпер, большой сторожевой пес тигровой масти, окрасом и размерами приближавшийся к мастифу, и Ринкон, ищейка удивительной отваги и проницательности. Ринкон был меньше Рашпера и не бойцовской породы, но обладал настолько сильным характером, что единолично принимал решения всегда, когда это требовалось.
Общеизвестно, что на закате все собаки, если они на свободе, возвращаются к первобытным нравам и обычаям – они становятся охотниками, совсем как их предки до того, как попали в плен к человеку, были приручены и приучены к домашней жизни. Наблюдения показывают, что во время этого своего ночного промысла собаки предпочитают охотиться парами. Так что очевидно, что для Рашпера и Ринкона было легко и естественно отправляться на охоту и промысел почти каждую ночь.
О том, что они делали во время своих ночных вылазок, почти ничего не известно. Мы, обитатели ранчо «Колокольчик и крест», подозревали, что их нападениям подвергались овцы и телята с соседних ранчо, поскольку пес на ночной охоте не останавливается ни перед чем, что сулит пищу или развлечение. То, что наши собственные овцы и телята были в полной сохранности, а эти собаки преданно стерегли их, ничего не доказывало. Все собаки уважают и защищают скот своих владельцев, это одна из самых известных черт собак, которые охотятся по ночам.
Нередко по вечерам, едва сгустятся сумерки, мы слышали тявкающий хор койотов на каменистой гряде, которая проходила к востоку от дома. Эти дикие вопли всегда сердили собак, и они мчались в ту сторону – а может быть, койоты нарочно вызывали их на бой.
Койоты, естественно, не дожидались, когда на них нападут. Против собак у них не было ни единого шанса, а их тявканье с холмов было просто жестом неповиновения, попыткой заманить собак в бесплодную погоню, поскольку если койот что-то и умеет, так это бегать. Обычной собаке нечего и думать догнать койота.
Собаки почти всегда принимали вызов койотов, но, как правило, через несколько минут возвращались и ложились вокруг очага, пока люди не удалялись на покой. Затем, словно сговорившись, оба пса вставали и молча ускользали в ночь для дальних странствий во тьме.
Иногда – нечасто – из мрака доносилась другая нота, долгий протяжный вой, глухой зов, голос серого волка. Собаки отвечали на него, но редко уходили из дома принять вызов, если это был вызов. Ведь, как знает каждый скотовод и каждая собака, ни одной собаке не выстоять в схватке со взрослым волком один на один. Даже если собак будет две на одного волка, это не сулит им особых успехов. Бывали собаки, которые отважно выходили принять вызов, но они никогда не возвращались.
Так обычно текла жизнь на ранчо. Лето и осень прошли в частых повторениях таких «разговоров».
Миновало Рождество, которое мы отметили весьма скромно. Месяц Снегов шел на убыль. Настал сезон, когда волки ищут себе пару. Следы на снегу рассказывали о преследовании, кокетстве, любви. Однако самих животных мы никогда не видели, поскольку у волков в обычае прятаться днем. Но их многообразные крики были, несомненно, сигналами – сигналами, которые мы понимали, пусть и приблизительно.
Наши собаки обладали более глубокими познаниями в этих материях, и вариации волчьего воя в холмах производили разное впечатление на наших закадычных друзей.
Как-то ночью в конце января с далекого темного холма донесся протяжный ровный вой. Он был довольно высокий, и в нем не слышалось даже булькающего лая, как часто бывает. Собаки тут же поднялись, безо всякого злобного рычания, но с отрывистым «вуф-вуф». И направились в сторону холма, причем довольно проворно.
Через полчаса тишины из темного мира за дверью снова донесся протяжный высокий вой. Псы, едва успевшие вернуться, снова вскочили, и стоило нам открыть дверь, как они ринулись к холму, издавая такое же отрывистое «вуф-вуф».
Возвратились они, когда не прошло и получаса; насколько мы могли судить, встреча с диким существом, которое их вызывало, так и не состоялась.
Назавтра я сходил на то место и с достаточной точностью прочитал на снегу отчет об их занятиях минувшей ночью. На холме в одиночестве сидел волк – небольшой. Собаки пришли к нему, откликнувшись на его одинокий зов. Кругом были следы игры собак и волка – но никаких признаков битвы.
Прошла почти неделя, но инцидент не повторялся. Затем одной тихой лунной ночью, когда мы уже собирались разойтись по постелям, из лощинки за дальним холмом послышался нежный музыкальный призыв.
Оба пса в ответ вскочили на ноги и ринулись в открытую дверь. Но потом случилось кое-что странное. В каких-то двадцати футах от двери у всех на виду, прямо на залитом лунным светом снегу, Ринкон вдруг повернулся к Рашперу и, воинственно рыча, яростно набросился на своего давнего друга. Рашпер такого явно не ожидал, однако тоже зарычал и даже не попятился. Затем он попытался обойти Ринкона сбоку и двинуться дальше к холму. Но пес поменьше снова прыгнул ему поперек дороги и, щелкнув зубами, отдал Рашперу приказ «Назад» самым категоричным и очевидным образом.
Издалека опять послышался нежный волчий стон. Рашпер снова попытался обойти Ринкона. Псы схватились.
Ринкон тут же оказался на земле, поскольку Рашпер был гораздо тяжелее. Но оказаться на земле для него не означало, что он был побежден и обезоружен. Он часто, по-волчьи, щелкал зубами и так сильно покусал Рашпера за ноги и бока, что тот слегка отступил. Ринкон мигом вскочил, готовый снова ринуться в бой. На сей раз Рашпер не отступил, но и наступать не стал. А Ринкон медленно попятился – и затрусил в темноту в сторону холма, откуда звал его голос.
В котором часу он вернулся, мы не знаем, но утром Ринкон снова был дома и, по-видимому, заключил с Рашпером перемирие.
Весь день они вели себя как обычно. Когда на холмы спустилась темная ночь, мы не услышали никаких сигналов, однако собаки что-то слышали. Обе помчались туда. И тут же повторилась вчерашняя сцена, но без прежней ярости.
Очевидно, Ринкон по секрету сказал большому псу, что не желает брать его с собой в это путешествие и что если упомянутому большому псу дорога его шкура, он останется дома и займется своими делами.
Неизвестно, какие доводы он привел, но Рашпер и правда решил остаться дома. А Ринкон исчез, как накануне.
Назавтра вечером разыгралась совершенно другая сцена. На закате псам выдали по большой кости – побочному продукту варки супа. Рашпер набросился на свою порцию без промедления, а Ринкон схватил свою зубами и направился прямиком к холму, откуда его звал голос. Мы видели его примерно четверть мили, пока он пересекал открытое заснеженное пространство, а потом совсем стемнело, Ринкон углубился в кусты и пропал из виду.
В феврале мы не слышали волчьего воя, а Ринкон убегал со своей порцией всего раз или два. Он утаскивал только большие куски, удобные для переноски. А его пища часто состояла из миски варева, куда шли все объедки со стола, и тогда он уминал все сам, как и Рашпер.
Затем, в конце марта, началась новая глава. Прошло нескольких сильных снежных бурь, и все кругом было покрыто снегом. После затишья, когда не дул мощный ветер прерий, было проще простого идти по следам и читать их, и мы прошли по следу Ринкона и обнаружили, что он ведет не на холм за лощиной, а на далекую полосу каменистой земли с густыми кустами и глубоким каньоном. Здесь была метель, которая стерла все следы.
Мы не могли ничего разобрать, но Рашпер дал понять, что готов двигаться дальше. И двинулся – но получил категорический приказ «Стоять» от маленького пса, который снова развернулся к нему, как раньше, и на собачьем языке сказал ясно и недвусмысленно: «Иди домой и займись своими делами, а не то я…»
Так закончилась наша экспедиция. Мы все пошли домой.
Однажды утром Рашпер вернулся из каких-то дальних полуночных странствий – но один. Ринкон не пришел ни завтра, ни послезавтра. Только на четвертый день он приплелся, еле волоча ноги, – бледная тень себя прежнего. Задние лапы почти отнялись, бока ввалились, глаза налились кровью, пасть была разинута, и из нее текла слюна.
Когда нам возвестили о его возвращении, мы все кинулись за дверь, готовые помочь или посочувствовать, кто чем может. Наше первое впечатление было таково, что Ринкон схватился со слишком сильным для него врагом. Но на его дрожащем теле мы не нашли ни ран, ни царапин.
Тогда кто-то сказал:
– Он побывал в ловушке.
Но на лапах не осталось соответствующих следов.
Старый работник, убивший много волков, сказал:
– Ну, сдается мне, его отравили. Он схватил приманку, но успел ее выблевать, и она не подействовала. Вот и отлеживался где-то четыре дня.
Как все мы знали, у скотоводов на ранчо есть обычай: обнаружив обглоданную тушу, разбрасывать поблизости отравленные приманки. Они предназначены для волков, но собакам ничего не мешает съесть их.
Да, очевидно, дело было именно в этом. Мы принесли бедному псу воды. О, как он пил!
Потом мы принесли ему немного бульона с вареным мясом. Он полакал бульон, но интереса к мясу не выказал.
Весь день он лежал в будке, иногда постанывал и не обращал никакого внимания на дружеские приглашения Рашпера повозиться.
К вечеру ему немного полегчало. Он попил еще немного бульона, съел небольшой кусочек мяса. Дрожь в лапах потихоньку унималась. Но все равно, когда солнце склонилось к закату, это был еще совсем больной пес.
Наверное, было около семи вечера, поскольку вечерняя заря сменилась сумерками, когда мы услышали с дальнего холма зов, полный для нас глубокого смысла, – долгий протяжный волчий вой. Рашпер зарычал и стал рыть землю задними лапами.
Ринкон вдруг выскочил из конуры. Его шатало, и он тащил что-то в зубах. Я поспешил наружу и увидел удивительную сцену. Рашпер, весь напрягшись, шагал в сторону холма, откуда слышался зов, и вид у него был грозный. Ринкон следовал за ним на слабых, подгибающихся ногах и нес в зубах кость, которую дали ему на ужин. Снова послышался нежный волчий зов. В груди у Рашпера зарокотало, он зашагал быстрее. Но бедный больной Ринкон собрал все силы и, спотыкаясь, обогнал большого пса, а потом, бросив кость, снова развернулся к нему с таким грозным и задиристым видом, какой только мог состроить. Ноги его не держали, но дух был неколебим. Шерсть на загривке встала дыбом, а блестящие зубы так и щелкали – клац, клац, клац.
Рашпер мог бы повалить его в одно мгновение, но все мои симпатии были на стороне отважного больного пса. Я бросился к ним с арапником, раз-другой огрел Рашпера по голове и завопил: «А ну бросайте это дело!» Он повернулся и забился обратно в конуру. Для надежности я пристегнул ему цепь к ошейнику и сказал:
– Сиди тут!
Тем временем бедный больной Ринкон подобрал свою кость и, еле переставляя лапы, побрел прочь и скрылся в зарослях полыни вдалеке.
Первым моим порывом было последовать за ним и узнать разгадку тайны. Но почему-то эта мысль показалась мне недостойной. В жизни, даже собачьей, есть некоторые вещи, к которым мы должны относиться деликатно, и негоже нам совать нос не в свое дело. Поэтому я отпустил его, но поставил в его конуру пищу и воду к его возвращению и проследил, чтобы Рашпер был привязан как следует.
В котором часу вернулся Ринкон, неизвестно, но наутро, когда я вышел из дома, он был в своей конуре.
Весь день мы делали что могли для нашего доблестного больного, и он поправлялся на глазах. К ночи он заметно окреп. Но никакого сигнала не послышалось. Ринкон тихонько лежал у себя в конуре.
День-другой я держал Рашпера на цепи. Потом, на третий вечер, донесся зов дикого приятеля Ринкона, и он умчался с ужином, который ему лучше было бы оставить себе.
Всем нам теперь стало интересно, как же могла возникнуть эта очевидная дружба между псом и диким волком. Старые работники на ранчо, обсуждая это, припомнили один-два похожих случая. И у них зародилось и окрепло страстное желание посмотреть на приятеля нашего Ринкона.
В итоге решили устроить ночной дозор. Но беспроводной телеграф диких зверей, должно быть, доложил об этом, поскольку никто не показался на глаза нашим дозорным. И даже Рашпер, как и Ринкон, ничем не мог помочь нам в розысках.
Наступила весна во всей славе своей, а с ней к Ринкону вернулись силы. Теперь почти каждый вечер он уносил куда-то свою порцию – иногда в ответ на нежный зов издалека, а иногда без всякого сигнала, по крайней мере мы ничего не слышали.
Мы научились уважать союз, в который, по-видимому, вступил этот пес. Больше не пытались выслеживать его. Раз или два Рашпер, расхрабрившись от нашего присутствия, пытался принять участие в происходящем и даже отправиться на зов. В результате Ринкон становился воплощением ярости, а Рашпер уходил обратно в сарай, понимая, что люди на стороне маленького пса, по крайней мере морально.
В то лето мы слышали зов много раз. Затем, долгими июньскими днями, мы наблюдали, как наш пес со своим ужином в зубах бежит не на холм, а в каменистый каньон – тот самый, куда уходил когда-то его след, по которому мы прошли.
Да, именно в июне, в самый долгий день в году, мы наконец получили ответы на свои вопросы, над которыми тщетно ломали голову зимой. Ринкон унес свою порцию ужина – говяжью берцовую кость. Исчез в кустах, за которыми скрывался вход в каньон. И мы решили, что он вернется, как обычно, через час-другой.
Так и было. Он вернулся, но не как обычно.
Один из ковбоев забрался на мельницу, чтобы смазать механизм. И вдруг закричал:
– Да чтоб мне пусто было! Смотрите, кто идет!
Я поспешил к нему и посмотрел, куда он показывает.
– Целая стая волков! – воскликнул он.
Все вокруг бросились за лошадьми и оружием. Я схватил свой бинокль и полез на крышу ранчо.
И верно! К нам приближалась стая волков. Точно не койоты, слишком много в их окрасе было серого и белого. А один из них был заметно крупнее остальных.
Все мы были взволнованы, но держались так, чтобы нас не было видно, и взяли ружья на изготовку. Человек на мельнице вполголоса докладывал о перемещениях стаи, поскольку он видел ее, а мы – нет.
Вожаком был волк-великан, а стая держалась сразу позади. Сколько было волков, мы не могли разобрать. Они выскочили из кустов на открытое место, и теперь мы видели, что за крупным вожаком следуют всего трое.
– Не стреляйте, пока я не скажу! – приказал я. И все мы присели и попрятались кто где с оружием на взводе.
Они подбежали медленной рысью – и, когда приблизились на расстояние выстрела, меня – и всех нас – осенило, что вожак-великан – это не кто иной, как наш доблестный Ринкон. Он только выглядел гигантом по сравнению с остальными, поскольку теперь мы видели, что это всего-навсего щенки-подростки. Щенки? Да, белые пятнышки над глазами, белоснежные грудки и пушистые хвосты говорили именно об этом, но это были детеныши волка, дикие волчата. А когда они подошли поближе, стало видно, что у них уши и носы цвета опавшей листвы, черные полосы вдоль передних лап и дружелюбная манера держаться – и все это свидетельствовало, что перед нами, несомненно, дети Ринкона.
Оружие мы побросали на землю. И дружно встали, охваченные радостным изумлением.
– Ринкон, Ринкон, Ринкон! Иди сюда, старина, иди, хороший пес!
Щенки испугались. Припали к земле и задрожали. Ринкон подошел к ним, чтобы прикрыть и защитить. Ласковыми уговорами и щедрыми гостинцами мы убедили Ринкона отвести их в его конуру и понемногу наладили взаимопонимание.
В последующие дни щенки росли и процветали, и их первобытная красота стала отрадой для глаз.
Но их дикая мать-волчица – где она была? Ее мы так никогда и не увидели и так ничего и не узнали.