Растяни Рольф ногу в детстве, мать растерла бы его распухшую, почерневшую лодыжку салом. Лекарь в Стэмфорде растер бы ее собственной мазью, рецепт которой хранил в тайне. Куонеб же, напевая воркующую песенку, растер ее оленьим жиром. Средства все разные и все полезные, потому что больной успокаивается, видя, как о нем заботятся, а частый массаж помогает природе делать свое дело.

Куонеб растирал распухшую лодыжку трижды в день, и жир предохранял кожу от воспаления. Не прошло и недели, как Рольф отбросил костыли.

Май был уже на исходе, на смену ему шел июнь. Иными словами, весна кончилась.

Во все эпохи весной человек испытывает потребность в новизне и, уступая ей, либо куда-нибудь уезжает, либо решительно меняет образ жизни. Адирондакские трапперы весной подряжались сплавлять лес, а люди семейные возвращались к домашнему очагу, сажали картофель и забрасывали рыболовные сети. Возвращаться Куонебу с Рольфом было некуда, время сплава уже прошло, но, подчиняясь весенней тяге к перемене мест, они решили отвезти пушнину Уоррену.

Куонеб мечтал о табаке… и о чем-нибудь новом. Рольф мечтал о ружье, о встрече с Ван Трамперами… о чем-нибудь новом. А потому первого июня их каноэ повернуло с озера в реку Джесепа. Куонеб искусно направлял его кормовым веслом, а Скукум заливался лаем на носу.

Вода в реках стояла еще высоко, и к вечеру они без единой задержки добрались до Гудзона, где устроились на ночлег в двадцати пяти милях от дома.

Огромные стаи странствующих голубей летели на север. По берегам шла своя жизнь, и Скукум, увидев у кромки воды дикобраза, а потом в воде и медведя, пришел в неистовство и чуть было не выпрыгнул из челнока, но ему пришлось унять разбушевавшееся честолюбие.

К вечеру на третий день друзья причалили к пристани перед лавкой, и Уоррен, оставив компанию зевак, сердечно поздоровался с Рольфом.

– Как поживаешь, малый? Ну и вытянулся ты! (Что было совершенной правдой: хотя ни он, ни Куонеб этого не заметили, но они сравнялись ростом.) А шкур много ли добыли? О-о! Неплохо, неплохо! – добавил он, когда индеец и юноша выложили на прилавок два тюка пушнины. – По такому поводу и выпить не грех!

Но, к большому недоумению лавочника, оба отказались от дарового угощения. Это его порядком огорчило, так как он рассчитывал, что спиртное сделает их покладистыми. Но, скрыв свое разочарование, Уоррен бодро продолжал:

– Ну, уж на этот раз, вижу, продам я тебе лучшее ружье во всей стране! – И по лицу Рольфа понял, что тут, пожалуй, можно надеяться на выгодную сделку.

Они начали разбирать шкуры, и Рольф показал, что умеет торговаться не хуже хитрого лавочника. Куонеб невозмутимо стоял в стороне, но принимал в переговорах достаточное участие знаками и взглядами.

– Значит, так! – сказал Уоррен, когда перед ним рядком улеглись куньи шкурки. – Куниц тридцать. Мех-то, правда, бледноват, и красная цена им – три с половиной доллара за штуку, но прижимистым быть не хочу. Так уж и быть, беру их по четыре.

Рольф покосился на Куонеба, и тот незаметно для лавочника покачал головой, раскрыл правую ладонь и рывком поднял ее на несколько дюймов. Рольф понял и произнес:

– Я бы не сказал, что они такие уж бледные. По-моему, темней не бывает. Все до единой отличного цвета. – (Куонеб растопырил все пять пальцев.) – И меньше чем по пять долларов их отдать никак нельзя.

– Фью-у-у! – присвистнул лавочник. – А что пушнина – это всегда риск, ты забыл? Тут тебе и плесень, и моль, и мыши, не говоря уж, что цены на нее ой как падают! Ну, да не ссориться же нам с тобой! Бери по пять. Вот чернобурка и вправду хороша. Сорок долларов стоит, никак не меньше.

– Может, и побольше, – ответил Рольф, потому что Куонеб бросил вправо щепотку несуществующего песка – знак, означающий «не соглашайся!».

Они немного поторговались, и Рольф объявил:

– За такую шкуру двести долларов платят, я от надежного человека слышал.

– Это где же?

– А в Стэмфорде.

– Так это под Нью-Йорком!

– Верно. Но вы же меха в Нью-Йорк отсылаете?

– Оно так. А во что это обходится, тебе известно? Ну да ладно: если возьмешь товаром, то даю за нее сто долларов, чтобы нам долго не торговаться.

– Сто двадцать пять долларов, и по рукам. Разница как раз покроет ружье.

Торговец снова присвистнул:

– Да где ты такой чуши набрался?

– Вовсе не чуши. Мне столько предложил Сай Силванн, когда уговаривал, чтобы с пушниной мы к нему поехали.

Намек, что на их шкуры найдутся другие покупатели, возымел желаемое действие. В конце концов они ударили по рукам. Не считая чернобурки, пушнины у них набралось на триста долларов. А за чернобурку они могли взять все припасы, которые им требовались. Однако у Рольфа на уме было и кое-что другое.

Он отобрал мешочки со сластями, несколько кусков пестрого ситца, яркие ленточки, и тут лавочник сообразил, в чем дело.

– В гости собираешься? Это к кому же? Уж наверняка к Ван Трамперам!

Рольф кивнул, после чего выслушал немало полезных советов. Материю на платье Аннете он покупать не стал, понимая, сколько радости будет ей совершить путешествие сюда и выбрать самой. Зато приобрел несколько великолепных украшений с драгоценными камнями (десять центов каждое!) и ленты на редкость ярких цветов – совершенно неописуемых, как и счастье, которым они должны были наполнить сердце девочки на лесной ферме.

С новым ружьем в руках и распиской на триста долларов кредита им с Куонебом в бумажнике Рольф почувствовал себя важной персоной.

Он уже повернулся к двери, но тут лавочник спросил:

– А с Джеком Хогом вы больше не встречались?

– Был случай!

И Рольф коротко рассказал про все, чего они натерпелись от этого негодяя.

– Похоже на него, ох как похоже! Ну, да поделом ему! Подлюга, каких поискать! А вот возить пушнину в Лайонс-Фолс вам ни к чему. У них у всех там воды в жаркий день не допросишься. И вообще я могу платить вам дороже, потому что отсюда до Нью-Йорка на сто миль ближе.

Этот урок тоже даром не пропал. Чем ближе Нью-Йорк, тем цены выгоднее. Семьдесят пять долларов в Лайонс-Фолс, сто двадцать пять долларов здесь, двести долларов в Нью-Йорке. Рольф призадумался, и у него мало-помалу сложился некий план.