Мудрецы учат нас, что этот яд – такой же сильный, как змеиный. Они учат нас, что он вызревает, когда мухомор, ловушка для дураков, стареет, и вот по каким признакам можно судить о его незримом присутствии: когда шляпка мухомора от дряхлости загибается вверх по краям; когда к его ножке сползаются личинки, отродья подземного мира, и грызут и пожирают ее; когда наружу просачиваются капли тягучего ядовитого желтого сока; когда оба запаха – и предостерегающий запах ползучей сороконожки, и соблазнительный запах крепких зеленых орехов – усиливаются вчетверо.

Дни мухоморов были уже сочтены. Они стали похожи на старых, немощных старух, чья красота давно поблекла, а с ней и способность дарить наслаждение, – на старух, которые преисполнились горечи и жаждут лишь разрушать. Поэтому мухоморы затаились, бесшумно, словно охотничьи капканы, и выжидали, когда можно будет нанести смертельный удар какому-нибудь глупцу.

А сосновый бор все так же благоухал, и ручей сверкал все так же, и канюк кружил и распевал всю ту же громкую песню, когда Флагохвост снова пришел искать свою подземельную пищу, чтобы утолить растущую алчность.

И Мать-Природа указала ему дорогу.

Нечестивые мухоморы расплодились здесь во множестве, теперь уже огромные, морщинистые и согбенные, и их колдовской аромат стал лишь сильнее и притягательнее для порочного вкуса. Даже теперь, когда Флагохвост вдохнул их гнилостный, гибельный запах, до него донеслось предостережение внутреннего голоса, пусть и очень слабое. Но соблазнительная ореховая нота в этом запахе была очень сильна, и Флагохвост принялся пировать.

Этот пир был похож на прежние, но оказался скромнее и окончился скорее. От мухоморов то и дело веяло чем-то омерзительным и едким, что сильно портило удовольствие. Трапеза не дошла и до середины, как маленький страж, обитающий где-то на полпути ото рта к желудку, начал посылать в мозг возмущенные послания, и, хотя Флагохвост как раз ухватил зубами очередной кусочек, он вдруг ощутил мощное, сокрушительное отвращение, предельную брезгливость, бунт желудка, абсолютное неприятие.

Изо рта закапала слюна, горло перехватило – последний кусок словно застрял. Флагохвост зажмурился и яростно задергал головой. Удушающий ком удалось вытрясти. Все тело пронзила боль. Лапы и легкие свело судорогой. Флагохвост распластался на пригорке, мордочкой вниз по склону. Замотал головой туда-сюда, бешено, неустанно. Желудок изверг почти всю омерзительную массу. Однако яд уже проник в тело, уже струился в крови.

Корчась от боли, переполненный отвращением, Флагохвост лежал почти как мертвый, и даже самый слабый его враг мог бы сейчас отомстить ему безо всякого труда. И с его точки зрения то, что он так вовремя заполз в густые кусты и лежал там, как мертвый, весь этот день, всю ночь и весь следующий день, произошло лишь по чистой случайности. И он бы и вправду умер, если бы не необычайная выносливость его великолепного организма. Добрая Мать-Природа не подпустила к нему врагов.

Дома, в гнезде, жена и дети скучали по нему – не осознанно, как было бы у тех, кто наделен более крупным мозгом, но все же скучали, и в тот день маленькая мать семейства забралась на высокий гладкий ствол и позвала его оттуда долгим «Куа». Однако ответного «Куа» не донеслось. Серебристой неоткуда было узнать, что произошло, а если бы она и знала, ничем не могла бы помочь.

На второй день солнце стояло низко над джерсийскими холмами, когда несчастный, сломленный Флагохвост, еле живой Флагохвост, пришел в себя – в совсем обессиленного себя. Голова у него гудела, тело сводило судорогой, во рту пересохло и жгло. Он прополз вниз по склону, медленно добрел до ручья и попил. Это его немного подкрепило, настолько, что он смог заползти обратно на пригорок и найти сухое местечко под бревном, чтобы полежать там в покое – хотя о каком покое может идти речь, когда он был так уныл и несчастен и так жалобно стонал.

Три дня страдал он там, однако жар спал в первую же ночь, и, как только Флагохвост попил прохладной воды, он пошел на поправку. Есть ему совсем не хотелось, а вот воду из ручья он пил каждый день и помногу.

На третий день он окреп настолько, что поднялся повыше на пригорок и прошел мимо рассеянных по склону мухоморов. О, с каким отвращением глядел он на них теперь, от одного их запаха у него начинала ручьем течь слюна, словно он хотел поскорее избавиться от остатков их соков.

На земле можно было найти много хорошей еды, но аппетита у Флагохвоста не было, хотя он не ел уже три дня. Он проходил мимо жирных белых личинок и даже орехов, но затем набрел на спелую землянику и принялся жадно уплетать ее. Ягодная сладость с кислинкой, благоуханная и целительная, – вот чего не хватало сейчас его бедному больному телу. Флагохвост отдохнул, потом взобрался на наклонившееся дерево. Сил на настоящий подъем у него не было. Он свернулся клубочком в старом заброшенном дупле, которое выдолбил когда-то дятел, и сильная, добрая Мать-Природа – ведь она издревле любит настоящих бойцов, тех, кто никогда не сдается, – окружила его защитой и покровительством и даровала блаженный, блаженный сон.